Блаженны нищие духом

Глава 1

Настроение у меня было в тот вечер самое мрачное. Вид одинокого и даже вовсе заброшенного бедного старика на станции довершил мое озлобление. Я бросил в воздух над ним с досадой, не подумав между прочим, что этим мог его задеть или обидеть:

- Да... И как несчастна бывает судьба... Если бы только знать, что она будет так несчастна, так, может, и совсем лучше не рождаться на свет и не жить.

- Несчастна? - старый человек отозвался медленно, как будто позже только услышал мои слова или не сразу понял, что к нему обращались. Голос его был похож на голос человека, проснувшегося недавно, был слаб и довольно глух, хотя как будто нежен или робок. - А мне, напротив, думается именно теперь, что нет в эту самую минуту на свете человека более счастливого, чем я. - он отозвался с большим удивлением, и глаза его от этого почти просияли.

- В самом деле? - я спросил, оглядев его хорошенько ещё раз. Он действительно был на вид очень беден, даже и больше всего был похож на нищего и только. - Я, то есть, хотел только узнать, в чем определённо заключается ваше столь большое счастье, - я поправился, потому что мне было очень любопытно его услышать.

- Я этого вам так сказать не смогу, - он забеспокоился и даже пошарил в пустых карманах, как будто ответ только минуту назад был там. - Я не знаю.

- Верно, вы счастливы в семье? - я предположил, чтобы только ему легче было начать говорить, и даже лучше было бы, чтобы это было не так, да и по всему было ясно, что это не так вовсе.

- Я не знаю, - он повторил. - Моя жена умерла.

- Но у вас, наверное, есть дети, - я поспешил сказать, чтобы счастливое его настроение не омрачилось тут же.

- Да! - он отозвался очень живо и с радостью. - У меня есть дочь.

- Значит, разгадка проста. Верно, она очень вас любит и радует. Это, конечно, может заменить, пожалуй, и все другое.

- Нет-нет, она нисколько меня не любит, и, кажется, не твёрдо уже обо мне помнит, потому что одно письмо, что я только и получил от неё, пришло теперь три года и двадцать шесть дней назад. Вот, я, конечно, сохранил его и с радостью перечитываю его всякий раз снова.

- И нисколько это не огорчает вас?

- Зачем же? Письмо очень светлое: она писала ко мне, когда только...

- Да нет же, не огорчает ли, что оно одно, и что дочь вас не помнит и, как вы сказали, нисколько не любит.

- Но это и очень хорошо, что оно одно. Потому ведь и все вспоминается как самое лучшее то только, что было однажды, и никогда уже не повторилось. Я уверяю, что лучше, полнее этого мы ничего не запомним и не оценим. Стоит только повториться чему-нибудь, и это уже вполовину не так хорошо, и более того, уже и то, что помнилось как единственное, тоже будто бы меркнет. Такова человеческая природа, что только единственное и есть лучшее, и, если есть второе и третье, то уже никогда не быть этому таким особенно хорошим. Так я думаю, хотя, впрочем, говорю, наверное, непонятно. А то, что она не любит меня, ещё того лучше уже по двум причинам. Во-первых, потому что никогда ей не приходится и огорчаться из-за меня. Как теперь, например, я третьего дня только ел, и буду есть ещё даже не к следующему утру, а скорее к тому, которое будет после. Если бы кто любил меня и знал это, то, верно бы огорчился этим обстоятельством или же потратился, чтобы его исправить, а затем уже огорчился бы своим растратам, потому как человек обязательно огорчается и растратам. А ей не придётся огорчаться, и потратиться не придётся, и не придётся, наконец, огорчаться из-за растрат, а уж совсем наконец - и из-за будущей моей смерти, которая, конечно, меня не минет, и, конечно скора, и, может быть, в десять раз скорее вашей. А вернее, что она и не узнает о ней, а значит, не только не огорчится, но и не засовестится, что не огорчена, да и совесть ее останется об этом чиста, потому что огорчиться ей не станет повода по незнанию. Это, выходит, всяко хорошо. Ещё хорошо, что она не любит меня, потому что я, стало быть, привношу что-нибудь своей к ней любовью в жизнь, ее ли или вообще, то есть всеобщую, и не желаю и не жду ответа, а по силам моим смиряюсь, и так получается, что становлюсь от этого не самым уже последним человеком, каким, верно бы, был без этого обстоятельства. - он говорил долго, видно было, что он очень старался объясниться, и, пока он проговорил все это, даже губы его высохли.

- Пусть бы все это было так, - я ответил, хотя нисколько не был согласен и понял мало, - но ведь вы только что сказали, что ели третьего дня и ещё не скоро будете, а значит, есть вам нечего, что уж никак не может располагать к счастью.

- Это совсем наоборот! Прямым образом может. Оно потому, что когда человек сыт, и всяко иначе удовлетворен телесно, то меньше куда остаётся возможности ощутить благо иного порядка, потому определённое только место в мозгу отводится человеку на удовлетворение, и если оно занято приходящим, то есть, материальным и грубым, то уже вечному, неплотскому, которое и не пройдёт никогда, места нет. И наоборот: сколько тогда открывается человеку большее, точно другими путями входит все это дыхание жизни в него, когда он свободен для наслаждения им, когда берет не больше то есть и не то, что всем видно и взять легко, а лучшее и иначе берет, так, что, может быть, на всю жизнь. Так я теперь. Ведь сколько и без того хорошего вокруг, что вовсе к деньгам не причастно и не зависит от них нисколько, а может быть, и отрицательно от них зависит.

- Но все-таки, вы бедны и вдовы, разве не спрашивается вам, отчего все так, а не как лучше бывает? Ведь сколько людей вокруг, у которых все лучше. Разве можно бывает, замечая это, не спорить с Богом? - при этом моем вопросе глаза его просияли, точно бы он очень рад был, что я спросил об этом.

- Вот-вот, это то и, кажется, очень важно. Потому что теперь именно я особенно примирился с Богом. То есть, в иную минуту, конечно, всякий думает, что туча несправедливости нависла над ним, точно бы без вины и без цели. А я вот, напротив, теперь чувствую, что все совершенно, что и было в жизни моей тяжело и плохо, было как раз очень правильно и так обязательно нужно, а не то не исполнилось бы надо мной того, что, может быть, называют Божьей волей, и я сам не стал бы до сих пор собою. В чем это точно заключается, я не знаю, потому что не умён и не могу понять, но только я так сегодня чувствую, и очень мне легко на сердце так думать.

- Значит, и много хорошего в вашей жизни было, оттого вы так поняли?

- Точно, хорошего много было! Это так. А впрочем, и все было, и потому легко знать и думать, что все это прошло и не будет больше.

- Наверное, все же вы сколько-нибудь лет счастливо прожили с женой прежде ее смерти?

- Нет-нет, с женой мы и месяца не жили, как она умерла.

- А ваша дочь?

- Воспитанница жены, племянница: сестра ее умерла ещё прежде. Я вырастил ее потом, оттого говорю дочь. Да и любил всегда ровно за дочь. Очень любил. Слава Богу. Ещё до письма она вышла замуж, скоро и дети, и, как я могу знать, она теперь вполне счастлива.

- А что же, вы всегда жили в этом городе?

- Нет, не жил никогда и теперь не живу. Это только жена умерла здесь, вот, на этой станции, потому я здесь. А там у меня место есть, и мне должно туда возвращаться.

- Отчего же она умерла? От поезда?

- Нет даже. Только упала на рельсы, а не было поезда. Так, от удара.

- Зачем же вы здесь? Если, вы говорите, с нею не жили, а значит, ещё, наверное, не любили.

- Очень любил. И теперь очень люблю. Я оттого здесь.

- Как же, теперь? Разве не все проходит со временем?

- Так. Так точно, как прежде. Зачем пройти? Это ведь только время идёт, а ничего не изменяется другого. Скажем, имя, или там... врожденный характер. Так и любовь. Как же ей пройти. Оно, я думаю, раз навсегда должно быть. То есть не чтобы так, как сочиняют, не подвиги и не умереть в один день, так. То есть, если когда-нибудь стал любить, так и любишь, и все. Нехитро совсем. Самое простое и есть. Это только время проходит, или вот смерть, а любить это само по себе, я думаю. То есть не искать чего-нибудь в любви или не смотреть, как другие живут и любят, а только любить. Как тоже одно тело мы всю жизнь носим, и умираем часто в тяжёлой болезни и старости, а все же при том теле, так и одна любовь должна быть в сердце. Я так думаю.

- До какого же предела можно тогда любить, точно как прежде, когда все давно уже не прежнее? Какой, то есть, может быть, по-вашему, срок этой верности?

- А это кто себе сколько жить полагает. Если до смерти, то так, а если и после - то всегда, значит.

- Но как же? Столько лет, если и помнить вам нечего.

- Я ее лицо очень помню. - убеждённо отозвался старик, как будто я сказал об этом - И даже портрет ее у меня есть. Я на него смотрю тоже часто.

- Да как же быть счастью, когда и не были вы никогда счастливы действительно, то есть не знаете, как лучше всего бывает?

- Не знаю. Да и не в том счастье, чтобы соизмерять одно с другим, и чтобы все лучше было. Лучше всего - это и не счастье, может быть, это так, впечатление только. А счастье в другом. И нет, я думаю, у него общей мерки, и только в самом человеке, то есть во взгляде его и есть счастье. То есть счастье бывает, если мы сами видим, что рады сегодня тому, чему вчера ещё не были. И так, чему больше радоваться в каждую минуту, тогда и счастье. То есть всему теперешнему радоваться, какое оно есть. Это счастье. Простите меня, я, кажется, не совсем ясно объясняю: мне никогда не приходилось. А прочем, я уже шесть дней ни с кем не говорил. Я здесь никого не знаю. И там только пятеро у меня знакомых.

- Разве вы не любите разговоров? Или, стало быть, людей не любите?

- Напротив, я всегда очень благодарен. И людей люблю. Иной день, когда вот так, как теперь, мимо меня проходят, я... Впрочем, это стыдно говорить. А лучше однажды, я вот так сидел, а мимо меня девочка шла, как дочка моя годами, точно так сидел, ничего, и улыбался, а она и спросит, хорошо ли со мной, да потом ещё: точно ли. Она ушла, я и заплакал. Я людей люблю. Очень на них радуюсь иной раз. Я прежде не знал, что их так люблю. Только теперь, когда один стал. Это будто чем дальше отойти от людей, тем сильнее любить их можно. Когда никого родного нет, все равно делаются родные, и ты один из всех и ничего больше.

- А что вы все-таки сначала сказать хотели?

- Пустое. Я иногда, когда проходят мимо меня люди, их... на добрый путь благословляю. Да не то... Что я такое. Молюсь.

- Если же любите людей, и если никого нет с вами, стало быть, вам одиноко очень бывает.

- Нет. Это только привычка нужна, чтобы одному быть. Какую нибудь неделю помолчать, и уже не станешь и замечать, что один, а напротив, точно бы ни минуты один не был и все вокруг гуще только становится и занимательнее. И все уже иное. Это я и о молчании хочу сказать. В долгом молчании хорошо замечать и слушать. Сначала птиц голоса, которых раньше совсем не слышал, будто звучнее делаются, и капли дождя до того звонко о землю, о крыши стучат, что и громко очень бывает. Людей тоже слышно: о чем говорят, чем живут. И сами люди часто так не слышат друг друга: идут рядом и не слышат. Так все сначала каждую мелочь примечаешь: рассвет, закат, радугу, облака разные, муравьишек под ногами, я муравьишек никогда не давить стараюсь, а другие не видят. А там, после того, все это складываться как будто, и уже видишь во всем какой-то промысел. Божью волю почти что. Как Он устраивает все на твоих глазах, и с тобой тоже. Это только в молчании видно.

- Стало быть, очень вы жизнь любите?

- Очень люблю. Иной раз, солнце на горизонт садиться, а я его лучи последние, как ребёнок, с улыбкой, точно собираю. Или, когда радуга над землёй, радуюсь всякий раз и вспоминаю, что о радуге сказано, и уже тогда от благодарности и плачу, или еще утром, когда солнце встаёт, воздух вдыхаю долго, медленно, чтобы надышаться вволю. А то, когда солнце палит, дойду до ручья и ноги холодной водой омою. Или луну видеть, как она в небо поднимается, когда небо синее, и звезды... Или вот дерево руками обнять, ведь я сам видел, как оно выросло, и знаю, что оно ещё долго будет, и меня переживет. Когда здесь дети играют. Маленькие, какими их родители были тогда... Особенно, когда братья с сёстрами. Когда собаки мне руки грубые лижут. Когда цветы у самых ног распускаются. Особенно ромашки. Целовать готов. Очень люблю жизнь.

- Оттого ли счастье? Но ведь тогда, наверное, очень смерти страшитесь?

- Совсем нет. И, наверное, жду. И очень жду. "Блаженны плачущие" сказано, яко тии утешатся. И ещё, что любовь никогда не перестаёт, а будет ещё, и дальше прейдет.

- Но все-таки, как же вы именно любите? В чем любовь?

- А как же это сказать? Люблю. В сердце любовь имею большую. Большую тоже преданность.

- А как же увидеть это можно?

То есть другим, чтобы понять существо вашей любви, заметить.

- А я сюда прихожу.

- Всегда? И в дождь?

- И в дождь.

И зимой, в холод?

- Тоже.

- Но ведь пусто здесь. Вы один на станции, и холод, и, верно, плащ ваш недавно весь вымок, потому разводы остались от дождевой воды на плечах. Как же быть счастью от такой любви? Что она приносит?

- Приносит? - старик переспросил, точно представил себе буквально мои слова, снова очень им удивился. - Любовь... она есть, а, когда есть она, то ничего большего уже не быть может, а все-таки в сердце светло и чисто бывает, как в храме. И чего нельзя увидеть, то сердце чувствует и точно бы знает все, точно как никогда не разлучалось. И верно вы примечаете, что я один, а вместе с тем я никогда один точно бы не был. Не знаю, как объяснить: любовь и дальше смотрит, чем целая жизнь наша простерта. Она оттуда приходит и уведёт, стать быть, туда. Она – выше, то есть, человеческой природы, любовь. Что она приносит? Должно быть, Царствие через неё открывается, внутри, в сердце. Сказано: "Господь внутри вас". Это через любовь только увидеть можно. И все, что теперь, пройдёт и не станет, а она будет, и в ней утешение и надежда, стало быть, те самые и есть.

- Тогда же вы смерть приблизить хотели бы, если там утешение? И оттого ли счастливы, что близка она?

- Нет, не приблизить. И да, счастлив, что близка. Я рад очень, что так все, как есть. То есть, что я, конечно, скоро умру, а когда не знаю. Я жить рад, и умереть рад буду. Рад, что вот так все теперь: я теперь здесь, а скоро буду там. А рад больше всего, что сомнения не имею: я мысли все свои разрешил и определил точно, как я все вижу. И вот тоже, я думаю, что умру, и радуюсь, что я жив, и что вот все вижу и чувствую, и кажется мне, что ещё вечность у меня времени, оттого что я каждую минутку точно бы взвешиваю, рассматриваю, как стёклышко на солнце. Это ведь все равно, что целая вечность у меня есть, если подумать о том, какой длинной последняя минута в жизни человека бывает, и о том, как сильно тогда жить хочется. Вот я думаю об этом часто, и мне во всякое время так хочется жить, и ни минутки я не хочу напрасно потратить. И я думаю тогда о том, как я богат. Этого даже сказать нельзя. А в то же время я теперь жив и радуюсь, что после умру, оттого что увижу то, ещё лучше, полнее, и все, зачем я теперь живу, стало быть исполнится, потому что я не знаю, но чувствую очень определённо, зачем я жил. Хочется мне только, чтобы все точно так было, как есть, как должно. И если бы можно было, чтобы все было не так, а, например, жил бы я вместо кого-то другого, если так сказать, лучше, то я не хотел бы вовсе. Ничего у меня, кажется, нет, и ничего мне не хочется иметь большего, и потерять мне ничего не страшно. А что у меня есть, внутри, то есть в сердце, а ещё время и жизнь - то я люблю, и каждую минуту мира люблю, и людей, и дочь, и её очень и Бога. Это ведь Он так сделал премудро, чтобы все было, что даже исчислить нельзя. Вот оттого, наверное, я и есть больше всех в эту минуту счастлив. Я не учёный, не понимаю, но так только чувствую. Вот и удивился, что вы сказали, что жизнь бывает несправедлива так, что и жить не стоит. А я как раз и думал, как она справедлива, и как хорошо, что именно так все устроено.

Старик улыбнулся широко, доверчиво и смутившись, как ребёнок. Глаза его блестели каким-то особенным светом, и свет этот убеждал меня, что все, что он говорил о себе, правда, а вместе с тем совершено невозможно было поверить, что в том, что он описал, счастье. А впрочем, я сам не знаю, в чем оно. Но мне толи стало его жалко, толи я стал завидовать его счастью, если оно и впрямь было. Я вытащил из кармана деньги и протянул ему, совершенно искренно, но не знаю, затем ли, чтобы, ещё раз его здесь увидеть, чтобы помочь или чтобы проверить. Не знаю сам, только он посмотрел на меня странно, не взял денег, а порылся ещё в кармане, вытащил три монеты, что только у него и было, и протянул мне.

- Возьмите. Мне теперь все вам отдать хочется оттого, что я вижу, что вы несчастливы, и, верно, и из-за денег, раз так досадовали на мою бедность. Возьмите, мне совсем не нужно. У меня так много есть. Кажется, целый мир, а вот теперь кажется, что и больше. Я бы теперь все вам отдал. Возьмите.

Странное чувство тогда, как ножом, полоснуло по моему сердцу. Мне стало до того стыдно старика, которого я думал жалеть, до того досадно за себя. Я не взял его денег и пошёл от него прочь. А он все смотрел на меня со станции и молчал. Я до сих пор даже помню этот взгляд, который как будто спиной видел. Как искренно этот нищий вдовец был счастлив! Может, он был сумасшедший, а, может, святой. Говорят, такими и бывали святые. Я не знаю.