Благородные семейства

Глава 1. Яничи – Пинчуки

Братья

В студентах по-свойски Янича звали Яшкой, с оттенком поощрения – Яном, за бычью силу – Агрегатом. Говорят, что у девок он слыл неутомимым, ну что ж: «Будэм завыдовать!» Именно так ответил товарищ Сталин, когда его спросили, что будем делать с Рокоссовским: «Он каждую неделю меняет фронтовую жену!»

Знаниями юноша себя не отягощал, часто проявлял удивительную простоту и недогадливость, при этом чело его не омрачалось, а лишь выражало недоумение. Несмотря ни на что, был Яшка всегда весел и здоров.

Некоторые эпизоды из жизни, возьмём хотя бы брак со Светой Форсиковой, с которой он прожил несколько лет, свидетельствуют о том, что обида и мстительность ему были так же свойственны, как приветливость и доброжелательность. Нельзя было не заметить столь странные сочетания, уживавшиеся в нём.

Можно с уверенностью предположить несомненное влияние наследственности. Его отец Станислав – белорусский поляк из приграничных с Польшей мест, мать Раиса – из малоизвестного городка Западной Украины – местечка, волею судеб оказавшегося в составе советского Закарпатья. Круто замешанный вражеский этнос, ненавидевший русских с царских времён, сплёл в Яниче противоречивую натуру, которая в конце концов ему же и отомстила.

Старший брат Янича, первенец, родившийся в Карпатах на три года раньше, носил фамилию матери – Пинчук, равно как и Янич, унаследовал от родителей богатырское здоровье, спортивное телосложение, бьющую через край энергию.

Мощная потенция, круша нормы социалистической морали, спровоцировала первенца лишить девственности одноклассницу, а та, хорошенькая Крашенинникова, «дело вдаль не отлагая, с первой ночи понесла…». Сначала родила девочку, потом вторую, ну и, конечно, что уж тут, третью! Все три девчонки – ничего не скажу про ум, но точно выросли красавицами (заметим: ум подчас красавицам вредит!)

Столь обременительное хозяйство не помешало главе самого молодого семейства в Северном пригороде окончить высшее техническое училище, а матери трёх девиц – первый медицинский. Мало того, отцу была присуждена учёная степень кандидата технических наук, и его пригласили в Центр управления полётами в Подлипках, а мать окончила ординатуру и стала известным на всю округу детским врачом. Красивое, благополучное и счастливое семейство.

«…О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! Неисповедимы пути Господни…»

Через двадцать лет, когда девчонки были на выданье, родители разошлись. А Пинчук отправился в кругосветное плавание на научно-исследовательском судне, где в силу тех же неукротимых и всё ещё мощных потенций обрюхатил повариху. Повариха, не будь дурой, тоже с первой ночи понесла и принесла кандидату технических наук давно желанного мальчика, потом второго. Ну надо же, каков производитель!

От первого брака младшего брата с благородной Светланой Форсиковой на свет появилась Маруся, как две капли воды похожая на отца: такой же маленький вздёрнутый носик, низкий лоб, весьма плотное, если не дородное, телосложение.

При всей кажущейся неказистости, которая вытекает из таких внешних данных, на самом деле, увидев её ещё в девицах, можно было бы отметить, что дочь Яна просто хороша, так что одно дело – написать, а другое дело – увидеть, и не просто, а чтобы возник образ.

Женихи

Семейная жизнь Агрегата проходила на глазах Клинова. Мало того, что в студентах много времени проводили вместе, Яшка без утайки рассказывал нюансы взаимоотношений. Он делился такими деликатными подробностями, рассказать о которых Клинов никогда бы не решился. Очевидно, считая в порядке вещей, Янич часто спрашивал совета в интимной части, но, к счастью, приятель сам по этой дорожке шёл впотьмах.

В одном Клинов не сомневался: не получится у Агрегата жизнь со Светой: непомерно велики были её запросы.

Ещё будучи холостяками, но уже не раз познав грешную любовь, после зимней сессии отправились как-то наши шалопаи в «Авангард» – престижный дом отдыха, рассчитанный на узкий круг привилегированной публики.

Кормили отлично, номер безупречный, но уж больно древняя публика, хотя и приличная. Решили плюнуть на отдых и вернуться в северный пригород, а что там делать – не вопрос – махнём в общежитие педагогического института, там ждут с распростёртыми объятиями.

Но не судьба. Педагогические девочки так и не дождались молодцов. В «Авангард» приехали два то что надо кадра. Одну звали Света, другую – Лариса. Ян сделал такую стойку, что Клинов решил: «Пусть клеит Светку, а я обойдусь Лариской». Вот с тех пор всё и понеслось. Дошло даже до свадьбы.

Лариска была на полголовы выше Клинова, но это ещё куда ни шло, хуже – она страдала неразвитой грудью, что более всего ему не нравилось. В то же время у долговязой всегда водились деньги, которых ни у него, ни у приятеля обычно не было. Лариска, мечтавшая о Клинове, оказалась просто находкой.

Когда, бывало, все источники были исчерпаны, гонец отправлялся к влюблённой девушке. Излагалась очередная катастрофическая история, из которой немедленно надо парня выручать, и сострадательная девица всегда деньги выдавала. Совестливый Клинов мучился обманами и в конце концов отказался использовать наивную девчонку.

Света и Агрегат

Жила Света с Агрегатом, жила, и вот, кажется, на третьем, а возможно, на пятом году благополучие оставило их. Размещались тогда молодые вместе с её родителями в престижном доме с трофейной, на лапах мебелью, экспроприированной из богатого немецкого дома во время Великой Отечественной войны.

Амбициозная Светлана Николаевна, с налётом аристократизма, но в большей степени высокомерия, успешно окончила институт иностранных языков по классу английского.

Видя явные успехи дочери, Николай Васильевич, когда-то служивший инструктором ЦК ВЛКСМ, к тому же бывший накоротке с людьми властными и даже такими, как Вячеслав Михайлович Молотов, включил нужные связи, и карьера Форсиковой пошла в гору. Она стремительно совершенствовала английский и французский, прошла стажировку в Лондоне, затем в Каире.

Иногда у Форсиковых собирались посиделки. Мария Адамовна накрывала стол, выставляла мейсенский тонкий фарфор к чаю, были и лёгкие закуски для Николая Васильевича с водкой в запотевшем графинчике. Приезжал Клинов – закадычный друг и сподвижник Агрегата в разных похождениях. К концу вечера Светлана разыгрывалась на шикарном «стейнвэй», а однажды, к удивлению публики, исполнила Adagio sostenuto любвеобильного Бетховена.

Несколько раз, когда Лёха Буров оставлял на время северные широты, друзья брали его с собой. Родительский дом Лёхи, так же как и Клинова, находился в северном пригороде, а с Яном они вообще учились в одной школе. В отличие от разбитных приятелей Лёха был строг и немногословен, но в престижный дом с трофейной мебелью на лапах приезжал с большой охотой и даже с брачным прицелом.

У инструктора подрастала вторая дочь – Настасья, обладавшая сногсшибательным шармом, нивелирующим нескладность девицы. Клинов не без мужского интереса тоже посматривал на юную деву, и не будь красноречивого молчания Бурова, кто знает, куда повернулась бы жизненная линия.

Тем временем Янич, как и Форсикова, тоже закончил институт. Правда, не Бауманское высшее техническое училище, которое, как говорится, оказалось «не по Сеньке шапка», а Горный институт имени вождя всех народов. Говорили просто: «Горная школа»! Учиться в Горной школе было проще, и он её, Горную школу, окончил играючи. Распределили молодца в монтажную организацию.

И стала жизнь с занудой Светой состоять из двух частей: одна в Москве, в районе метро «Аэропорт», где бывал он с неохотой, и вторая – командировочная, по всему Союзу – эта же часть затяжная.

Любил баловник гульнуть с друзьями, а если какая-либо особа подвернётся, то уж точно не откажется. Благородной же Светлане это совсем не нравилось, особенно раздражали плоские шутки и тяжёлое тело Агрегата.

В детстве и по молодости братьев Яничей – Пинчуков связывала вполне естественная родственная дружба. Разница в три года роли не играла. Если лет до пятнадцати это заметно, то после двадцати разница существовала лишь умозрительно, тем не менее верх обычно держал старший, и до поры до времени это не вызывало протеста.

Дарственные

Родители братьев, скажем прямо, были очень приличные люди. Неопрятная Раиса Пинчук, дородная, крикливая дама, разрабатывала стальное стекло под названием «ситалл», верой и правдой служила оборонному комплексу страны, ко всему прочему гордо носила учёную степень кандидата технических наук.

Высокий, с благородным руководящим лицом, отец братьев управлял секретным заводом, что и по сей день, только теперь в пределах столицы, не закрылся и продолжает поставлять что-то военное.

В тех западных от Москвы местах, невдалеке от секретного завода, семейство располагало добротным, в двух этажах, домом и обширным земельным наделом с яблонями и большими кустами смородины. Конечно, росли там розы да ещё печальные хризантемы, как бы предчувствуя грядущие неприятности и беды.

Пока же ничего не ведающая Раиса, хотя учёная степень предполагает прозорливость, удаляла сорняки, покрикивала на директора завода, готовила мужикам невкусные обеды, не говоря об ужинах, качество которых было вообще из рук вон плохим, а ведь ужин напрямую влияет на мужскую силу и на крепость сна!

Казалось бы, учёные родители, благополучные и обеспеченные, крепкие, без изъянов дети. Все с высшим образованием. Сыновья как минимум не дураки: обзавелись семьями, взяли в жёны не сирот, а очень даже с неплохим приданым. Но вот поди ж ты! С некоторых пор жизнь клана Пинчуков – Яничей, набирая неудержимую силу, покатилась, потом понеслась к беде.

Всё началось с раздачи дарственных. Первой – красавице Верочке, родившейся у сотрудника Центра управления полётами, директор завода выделил небольшую комнату на втором этаже своего добротного дома и пять соток опять же его земельного надела. Второй, и тоже красавице – Наденьке, – разработчица ситалла, а по-нашему – бабушка, отписала другую комнату на втором этаже и пять соток земли.

Вскоре младший брат, видя плодовитость старшего, предъявляет деду с бабкой ту самую плотненькую, с маленьким носиком и низким лбом Марусю и тоже получает в дар комнату, правда, уже на первом этаже, и, как принято, пять соток надела.

Старший между тем производит на свет третью красавицу и, вы, конечно, уже догадались, называет её Любой. Само собой разумеется, благородный дедушка оформляет дарственную третьей новорождённой, слава богу, ей хватило комнаты и пяти соток земли.

Воодушевлённые основатели семейства не сомневаются: скоро появится четвёртая – Софья. Но тщетно, не дано, не дотянул молодой Пинчук до знаменитых во времена язычества канонизированных итальянских девочек и матери их Софьи!

До поры до времени оставим Раису и Станислава, не ведающих, сколь глубокую яму вырыли своему старшему сыну, а уж он-то и подавно не мог себе представить, к чему ведут благие дары.

Жизнь и деяния младшего, возмужавшего, но, по чести сказать, простоватого, хотя и хитрого, но какой-то недалёкой хитростью, споткнулась о Светлану Форсикову, умницу и, как показала жизнь, натуру волевую, искреннюю и весьма прозорливую. А дело было так.

Туманный Альбион

Светлане Николаевне, не без протекции инструктора ЦК ВЛКСМ, служившего с товарищем Молотовым, хотя связи ослабли, но не настолько, чтобы не помочь дочери, предложили поработать в торговом представительстве Советского Союза в Соединённом Королевстве Великобритании и Северной Ирландии.

Рассказали бы мне о такой удаче рядовой выпускницы института иностранных языков – точно не поверил бы, но я неплохо знал человека, некогда поработавшего с Вячеславом Михайловичем, так что что правда, то правда. В представительстве Светлану взяли на год – на время декретного отпуска сотрудницы.

Оставив пятилетнюю Марусю Марии Адамовне, даме строгих правил, нисколько не сожалея, и даже наоборот, о муже, отношения с которым опустились до точки замерзания, со свободной душой и сердцем, полным надежд, Форсикова отбыла в Туманный Альбион, в Лондон.

Началась у Светы новая, хорошая и светлая полоса. В представительстве третий месяц работала подруга – Лариса Афонина – тоже из благородных, с которой они учились в институте.

Между прочим, хотя и не ко времени такое упоминание, но Клинов и тут успел отметиться. Эта самая Афонина – единственная дочь заведующего отделом кое-какой промышленности центрального комитета партии, – скажем откровенно, не блистала красотой, тем не менее был вечер, вдвоём, роскошная обстановка, уютный полумрак, еле слышно звучит блюз, м-да, такое не забудешь, хотя без продолжений.

* * *

Сорокалетний специалист внешнеторгового объединения Антон Кудеяркин к моменту своей непродолжительной командировки в Англию несколько лет тяготился узами неудачного брака.

Разочарование наступило уже в свадебном путешествии, подаренном состоятельными родителями. Молодая, обладавшая потрясающей грудью и попкой, от которых у жениха сносило черепную коробку, оказалась глупой и вздорной бабой, сумевшей быстро потушить пламя страсти молодого наездника.

В те времена торговое представительство в Лондоне находилось, мягко говоря, на осадном идеологическом положении. С тем чтобы никто не «подвергся и не переметнулся» к врагу, среди служащих были стукачки. У иных «стукачок» было выбито на лбу, однако бояться надо было тех, кто доносил по убеждению.

Лёгкий улыбчивый Антон входил в представительскую столовую, Светка с Лариской, отобедав, курили у входа.

Уже несколько дней Форсикова жила в ожидании чего-то жутко желанного, необычайно хорошего. Тридцатилетняя, свободная от обязательств женщина, пусть не очень уж и красавица, в этих своих предчувствиях была необыкновенно мила и привлекательна.

– Антош, привет, – Лариса помахала Кудеяркину. – Познакомься, наша новая сотрудница. Мы вместе учились.

– Антон, – представился элегантный мужчина, слегка поклонился, вежливо улыбнулся, протянул девушке руку.

– Светлана Форсикова, – чуть дотронувшись до протянутой руки и мучительно покраснев, ответила Света и опустила глаза.

– А что ж так официально?

– Да Света всего-то три дня как у нас, – выручила смущённую подругу Лариса, – ещё не освоилась.

– Ну понятно, – протянул Антон, с интересом глядя на пылающие щёчки. – Тогда я – Антон Кудеяркин, командированный по делам знаменитого «Машиноимпорта».

– Очень приятно, – тихо, почти шёпотом, не поднимая глаз, отвечала Форсикова.

…Делать Купидону тут было нечего, стрелы не понадобились, это был как раз тот редкий случай, когда всё произошло моментально, без лука и стрел!

На следующий день троица, чтобы не быть на виду у поборников морали, отправилась погулять по Лондону, и буквально сразу Ларисе стало ясно – третий лишний. Самое древнее и самое сильное чувство подхватило и унесло влюблённую пару – влюблённую навсегда.

Нетрудно догадаться, что роман позволил разорвать сразу два постылых, ненужных брака. Первый, кудеяркинский, решился легко и просто. А вот второй, Яшкин, дался тяжело и сложно.

Матрёнина – Янич

Теперь снова обратимся к благородному семейству Пинчуков – Яничей, которых мы оставили на разделе квартиры Форсиковых.

Развод нисколько не изменил Янича. Он продолжал ездить в ближние и дальние города страны, ведя работы по связи.

Ещё не был сдан Советский Союз, но такая вероятность при меченом болтуне во главе страны уже замаячила, Янич показал командору даму из Госплана.

Когда проходимцы захватили дряхлую власть в России и пустили рыжих козлов в огород, а если без иносказаний, то разных ловкачей и прохиндеев со всего мира, Агрегата приняла на работу французская компания, которая занималась космической связью. Платили очень даже хорошо.

Серафима Матрёнина в Госплане планировала производство и потребление пластмасс. Это была крупная, не первой свежести, рыхлая дама с маленьким ротиком, тонкими губами и постоянной унылостью в лице.

Свадьба, а точнее скромные посиделки, состоялась летом в том самом доме с наделом земли, который непутёвые родители искренне разделили между многочисленными внуками.

Среди приглашённых гостей были Федя с Лёхой и подруга Серафимы – Клава, грудастая, очень схожая с невестой манерами.

Клинов силился создать хоть какую-то видимость веселья. Кое-как кокетничал с Клавой и даже немного потанцевал под «Кукарачу», отметив при этом, что её мощное тело очень желает любви.

Пьяные, в отвратительном настроении, приятели возвращались электричкой по Октябрьской дороге. Долго молчали.

– Не свадьба, а какие-то похороны, где только можно откопать, да ещё жениться?

– Где, где, в Караганде, – изрёк Клинов. – Видно, Яшка скоро будет планировать на весь Союз, Матрёна-то из Госплана.

– Да ты что? – удивился приятель.

– А то.

– Так что же это за Госплан, в котором такие страшные бабы работают? Вот потому-то никак спланировать не могут, вот и страна вся от этих дур зависит!

– Да нет, Лёш, если по правде, то я со многими отделами Госплана работаю, и скажу тебе, что Матрёнина – это исключение. Там такие клёвые девки есть – закачаешься! Ну а тут ума не приложу, чего Агрегат на неё запал.

– А ты знаешь, – оживился Буров, – может быть, она даёт хорошо? Вот и женился.

– Из-за этого жениться? Ну нет, я б на такое не подписался.

– Ты бы не подписался, а Яшка расписался!

Матрёнина родила девочку. Ребёнка вывезли на свежий воздух. Нетрудно догадаться, что свежий воздух находился в том самом доме, который уже поделен между шестью малышами плодовитых братьев. Седьмому наследнику – яничевской девочке Дуняше – некому было сделать дарственную. Дело в том, что родители братьев к этому времени уже умерли.

Дни шли за днями, год за годом, Евдокия подрастала, но ещё была Дуней с маленьким ротиком, тонкими губками и постоянной унылостью в лице. Уже угадывался завистливый и мелочный характер, точно как у матери.

Серафима с дочкой прочно закрепились в наследственном доме, разводили цветы, собирали смородину и варили варенье. Регулярно приезжала Дусина бабушка, которую между собой родня звала Зинкой. Можно сказать, что вся троица была как бы «под одну гребёнку».

Казалось, что идиллическое спокойствие будет продолжаться бесконечно. Страсти вроде улеглись, хотелось считать, что и старший брат Пинчук с поварихой из кругосветного плавания тоже успокоились, тем более что теперь они с двумя пацанами жили в северном пригороде в большой квартире, оставшейся после родителей.

В самом деле, несколько лет ничто не нарушало жизнь благородных семейств из северного пригорода. Разве что Клинов не вписывался в это кажущееся благополучие.

Удочерение

Агрегат, прописанный в квартире с трофейной мебелью на лапах, потребовал разменять большую квартиру, чтобы у него была комната, в этом случае он даст Светлане развод. Форсиковы решили – пусть, но также с встречным условием: Марусю удочерит Кудеяркин. Интересно, что это предложил сам Кудеяркин.

Комната, которую Янич получил в коммуналке, перевесила родительские чувства безвозвратно. Сколько ни пытался потом отец установить контакт с дочерью, ничего не получилось.

Надо признать: Форсиковы оказались толковее Янича. Чего стоила одна Мария Адамовна. Её побаивались не только домашние, но и бывающие в гостях. Лёха Буров просто благоговел, слушая наставления хозяйки. Для инструктора ЦК ВЛКСМ авторитет жены был непререкаем.

Единственной, кто мог позволить перечить хозяйке дома, была младшая дочь, которая, несмотря на очевидное легкомыслие и вольнодумство, безраздельно пользовалась покровительством Марьи Адамовны, та же позволяла ей всё и всё прощала. Ну кто без слабостей!

Когда девчонки подросли, Мария Адамовна постановила: дачный дом в Лобне и участок, посреди которого дом располагается, разделить на две равные части и отписать каждой.

Стрелка

Между тем спокойные годы межбратских отношений Пинчуков – Яничей не могли продолжаться бесконечно или хотя бы каких-нибудь тридцать-сорок лет.

Всё дело в том, что у поварихи вызрела зависть, а у новой жены Агрегата – Матрёниной – из Госплана исчезли беспокойство и опасения по поводу того, что у её малютки Дуни право-то всего на одну седьмую часть дома и земельного надела.

Зависть и опасение неудержимо рвались наружу и вот-вот, может статься, снесут всё на своём пути.

Тогда и повелела повариха своему Пинчику вернуть в её распоряжение хотя бы какую-то часть.

Ну а как же, ведь тут два мальчика, и им требуется свежий воздух, и ей тоже уже пора нюхать цветы, а она что, хуже той Матрёны, а?

В эту пору старший брат уже был не тот, что ходил в кругосветку, теперь у него сильно шалило сердце, и был обретён опыт первого инсульта. Его оптимизм и бравада сменились неуверенностью и страхом, правда, пить он не стал, впрочем, что лучше – пить или не пить – не знает даже папа римский, а уж Пинчук и подавно.

Кандидатская степень была в эту пору не нужна, потому что про запуски ракет в другие миры или на крайний случай в космос, недалеко от Земли, чтобы связь работала, как-то подзабыли, а может, просто денег не стало, кто его знает.

Одним словом, кандидат с большим трудом устроился в охрану кооперативного гаража, работал через трое суток, а придя домой, спал или смотрел всё подряд по телевизору.

Младший брат тоже изменился. Теперь он весил сто тридцать с чем-то килограммов, но решимости не утратил. Прослышав о требованиях поварихи, назначил встречу возле спорного дома.

Встреча, а правильнее сказать стрелка, пришлась на середину ноября. Лист с деревьев слетел весь как один, урожаи спрятали в закрома, хризантемы у спорного дома завяли, дом смотрелся жалко и печально. Невольно всплывал известный мотив: «…Отцвели уж давно хризантемы в саду, а любовь всё живёт в моём сердце больном…»

Пинчуков на стрелке представляла Повариха, которую теперь придётся писать с заглавной буквы. Уж очень ей хотелось, как она выражалась, пожить по-человечески и по справедливости.

Что правда, то правда, и будучи беспристрастным, не могу не признать: Поварихе тоже иногда надо пожить как человеку, а не быть дуршлагом или принадлежностью для мытья полов. Её искреннее желание неимоверно усиливалось, когда она представляла себя на седьмой части дома и земельного надела.

Скажу по секрету, что три красавицы и их мать Крашенинникова, известный в северном пригороде детский врач и просто красивая женщина, в чём можете не сомневаться, никаких видов на законное наследство не имели – именно такое известие было получено из полевых структур!

Оказывается, женская часть первой семьи старшего брата давно уже плюнула на гнилую тему, демонстрируя и исповедуя, опять же без афиши, исключительно внутри себя, достоинство. Следует полагать, это у них по материнской линии, и никаких сквалыжных требований не выдвигалось.

Пожалуй, редчайший случай проявления бескорыстия, в принципе не свойственного слабому полу.

Для верности на стрелку Повариха взяла старшего недоросля, которого, с одной стороны, можно похвалить за то, что мать решил поддержать, с другой стороны, суть дела как-то некрасиво выглядит.

Впрочем, я им не судья и не Фемида, тем более что Янич уже не Агрегат, а старая секвойя и страдает одышкой.

Таким образом, собрались с обеих сторон явно не бойцы.

Прежде всего, стороны на стрелке обменялись оскорбительными замечаниями: «Ты, хлебница, корабельная блядь», – ехидным голосом объявил Янич, на что Повариха, в совершенстве владея ненормативной лексикой, изощрилась насчёт жадности жирной и страшной Матрёниной.

Нельзя было не заметить, что Повариха, даже после двоих пацанов, бабой-то была интереснее своей родственницы, что, собственно, чрезвычайно задело Яшку. Его курносое лицо тут же приобрело багряный оттенок, он весь набычился и со словами «Всех вас зарублю!» тяжёлой поступью двинулся на Повариху, та засуетилась и взвизгнула. Недоросль выставил вперёд худенькое плечо и даже кукарекнул петушком. Клинов принял боевую стойку.

В неожиданно образовавшейся тишине вся компания невольно застыла и прислушалась. Ничто не нарушало дачного безмолвия, только далеко-далеко в стороне коротко свистнула электричка.

И вдруг откуда-то рядом, всё громче и разрастаясь, вплыл задушевно рокочущий баритон:

«...И я заметил блеск твоих прекрасных глаз, и руку подал, предложил дружить. Дала ты слово быть моею, навеки верность сохранить…»

Стрелка завершилась без эксцесса. Лёгкий снежок засыпал жёлтую листву унылой осени, послы Пинчука вернулись в северный пригород. Незаконный владелец наследства открыл калитку, и боевые друзья медленно побрели к многострадальному дому, укоризненно глядевшему на людскую склоку. В доме было холоднее, чем на дворе.

– Здесь махнём или как?

– Ты помнишь, как зимой, когда снегом занесло по пояс, приехали сюда, я со Светкой, а ты с Лариской.

– Как же, кто ж такое забудет. Тогда твоя Светка зацепилась байковыми трусиками, перелезая через забор.

Янич принёс вязанку дров и сел возле печки.

– А ты никак не мог пролезть через фрамугу, чтобы дверь открыть.

– Слышишь, Агрегат, может быть, хватит ля-ля? Давай или печку топи, или валим отсюда, я от твоих воспоминаний уже дуба даю от холода!

– Кончилось, правда, как-то неудачно, – продолжал Янич, растапливая печь.

– Хуже не бывает.

В печке разгорался огонь. Приятели сняли пальто.

– Я тебе, Ян, скажу: если что не заладится с самого начала, а ведь тогда так и было, – пиши пропало, ведь тогда печку успели растопить…

– Разливай, что ли.

– Да не вопрос…

Они выпили и замолчали, вспоминая весёлые времена.

…Всё шло, как и было задумано. Приехали, снега просто немерено, Светке не повезло – зацепилась! Чтобы открыть дверь веранды, Агрегат легко поднял Клинова, тот вытащил гвоздики и выставил верхнее стекло, через которое ужом и пролез внутрь. Повис вниз головой, за что-то уцепился и спрыгнул уже в веранде. Нашёл ключ, и лихая компания расположилась в комнате у печки. Тепло, хорошо, разлили, выпили. Настроили трофейный «Телефункен» на «Голос Америки». И тут раздаётся беспорядочный стук в ту самую дверь.

– Кого это принесло? Может, соседи увидели свет, мало ли чего надо, – с надеждой зашептал Клинов.

– Да уж, конечно, соседи, – в голосе Яшки отчётливо была слышна тревога. Светка с Лариской, не мешкая, переглянулись и спешно стали собираться.

– Соседи сроду сюда не заглядывали, а уж зимой и подавно! – он уже понял, кого принесло.

– Предки! – в один голос воскликнули молодцы.

Кое-как что-то прибрали, а кроме стука, уже был слышен голос директора завода:

– Я знаю, вы здесь, немедленно откройте!

– Ну вспомнили – и хватит. Сворачиваемся. Не те времена. Поехали домой…

После стрелки наследственный дом был продан, а деньги поделены между братьями поровну. Во внимание приняли большую квартиру, оставшуюся от родителей. Гордиев узел разрубили, одновременно окончательно были уничтожены братские связи.

* * *

Продолжая очень хорошо зарабатывать на космической связи, добавив вырученные за дом деньги, Янич построил великолепный трёхэтажный особняк в престижном посёлке на западе Подмосковья. Обставил так, что уходить из такого дома не хочется. Посадил разные деревья и кусты. Несколько лет вся его небольшая семья дышала чистым свежим воздухом.

Грех

Оставшиеся деньги, завёрнутые в вощёную бумагу, Сима Матрёнина уложила за Большую советскую энциклопедию в книжном шкафу уютной квартиры в Крылатских холмах.

Обычно, протирая корешки энциклопедии, она с душевной приятностью разворачивала увесистый свёрток, раскладывала деньги в несколько стопок, скрупулёзно пересчитывала, а в силу слабеющей памяти с некоторых пор записывала итоговую сумму.

Все эти незамысловатые манипуляции совершались ею исключительно в отсутствие чад и домочадцев, с каким-то особенным чувством удовлетворения, отдалённо напоминающим Янича.

Дуня подросла, унаследовала все прелести матери, но несмотря на это, сумела выйти замуж. Родила очаровательную девочку, слава богу, не в женскую линию, и вскоре без всякого сожаления развелась, поручив малыша бабушке и Зинке. Было впечатление, что мужик ей без надобности.

Между тем, закончив родственные войны, Яшка обрёл душевный покой и полное равнодушие к текущей жене. В редкие дни, когда ему приходилось бывать в новом доме, красовавшемся в деревне Соколово, внимание и заботы распространялись лишь на внучку и в какой-то степени на дочь.

Важный и представительный, как всегда, чисто выбрит, в добротном костюме и вычищенных башмаках, он производил неизгладимое впечатление на дам бальзаковского возраста.

И вот однажды по делам французской компании этот подержанный, но всё ещё о-го-го мужчина, с которым всё может быть… если у тёплой печки, приезжает во второй, а может быть, и третий раз, с памятью тоже, скажем прямо, всё чаще бывали случаи амнезии, в славный город Воронеж.

Немудрено, что, войдя в гостиницу, как всегда навеселе, попросил предоставить одноместный номер закарпатскому казаку.

– Казакам у нас всегда предоставляется лучший номер, – приняла игру элегантная дама-администратор. Янич, отметив близоруким взглядом, что здесь очень может быть, был сама любезность.

– Я который раз в вашем городе, но вот так приятно встречают меня здесь впервые.

Дама уловила туманный намёк и решила: «А кто его знает, все бывает, надо попробовать!»

– Попрошу ваш паспорт, и надо заполнить анкету, хотя анкету можно и позже, – и очень характерным, но вполне понятным взглядом посмотрела на Янича.

В холле гостиницы никого не было, и светский разговор мог бы долго продолжаться в такой изысканной манере, но казак привык к конкретике, поэтому, взяв ключ, он перегнулся через стойку и, приглушив голос, сказал, что сейчас надо устроиться, а к вечеру позвонит: «И мы вдвоём проведём прекрасный вечер!»

Воронежская связь крепла. Он ездил в Воронеж по делам, а то и без дел, исключительно к даме, та отвечала взаимностью и даже приезжала с ответными визитами.

Между тем у Матрёниной стало сдавать здоровье. Будучи грузной по жизни, тут стала нехорошо полнеть, обнаружилась онкология. И вот однажды, пересчитав деньги в вощёной бумаге, Сима обнаружила крупную недостачу.

На следующий день состоялся допрос с пристрастием. Виновник сознался во всём! Стали понятны частые отъезды. Кающийся грешник рассказал про воронежскую даму, которой уже куплена комната в Воронеже, что его переезд не за горами.

Матрёнина задавала уточняющие вопросы, жалобно вскрикивала, несколько раз бледнела и пила воду. Женская линия, как то: глухая старуха-мать, дочь, унаследовавшая всё худшее, что только можно унаследовать, и даже очаровательная внучка, полная противоположность своим родным, – все они гневно осуждали распутника.

Возмездие

Был вынесен суровый приговор: оставшиеся деньги спрячет Зинка, Яшка отпишет Дуне дарственную на дом в Соколово, квартиру в Крылатских холмах и импортный автомобиль типа кабриолет. Деньги на мелкие расходы хулигану будет выдавать Серафима.

Жизнь Янича стала скучной. Чувства к воронежской даме угасли, отношения сошли на нет, французская компания перестала нуждаться в его услугах, выплатила хорошее вознаграждение и предоставила бессрочный неоплачиваемый отпуск.

Дуня вступила во владение автомобилем, завела приятеля, с которым проводила выходные дни в Соколово. Бывшему собственнику разрешалось приезжать в загородный дом, исключительно когда там присутствовала Дуняша.

Через год после вынесения приговора Сима скончалась. Теперь в Крылатских холмах остались вдвоём Яшка и Зинка, люто ненавидящие друг друга.

Между нами говоря, больше всего я боялся, что девяностолетняя старуха кончит жизнь не своею смертью. К счастью, этого не произошло, слава богу. Однако не понос, так золотуха!

Седина в бороду

Не прошло и сорока дней, как Агрегат в лёгком подпитии и относительно молодая дама появились в Крылатских холмах. Расположившись на кухне, они разлили по фужерам мадеру. Тихо звучал задушевный романс, уютно и тепло, взаимное влечение близилось к завершающему акту.

Тем временем злая Зинка, которая никогда не простит ему смерти дочери, вызвала внучку. Дальше события очень похожи на «…посадил дед репку…».

Вся кипящая желанием сковородкой огреть отцовскую блядь, приехала внучка. Но видит, что дама вся из себя крепкая, даже жилистая, смотрит прямо Дуняше в глаза, визг воспринимает невозмутимо и даже с усмешкой, и, главное, страшновато ей становится от стального взгляда непрошеной гостьи.

Завершающийся акт пришлось перенести, и конечно, это уже не то, хотя, учитывая обстоятельства, в другом месте, а это маленькая съёмная комната, всё-таки взаимное влечение было удовлетворено.

Стальной взгляд гостьи придётся объяснить.

Люба, а именно так звали теперешнюю опору Янича, родилась на правом берегу Днепра, где после победы над Османской империей в 1774 году на месте укрепления русской армии Александр-шанц по указу Екатерины Второй заложил город Херсон.

Херсону было суждено стать колыбелью и первой базой Черноморского флота. Здесь отличились вице-адмирал Сенявин, генерал-губернатор и фаворит Екатерины Потёмкин, город построил генерал-цехмейстер Ганнибал, и даже генералиссимус Суворов побывал здесь однажды, строя фортификационные укрепления.

Слава Херсона не сыграла никакой роли в Любкиной судьбе. В возрасте меньше трёх месяцев она стала отказной и пополнила категорию социальных сирот, то есть её мать не видела своего будущего с ребёнком, и всё последующее взросление девочки проходило в приютах малюток и детских домах Новороссии.

* * *

«…40 процентов выпускников сиротских учреждений становятся алкоголиками и наркоманами, еще 40 процентов совершают преступления. Часть из них сами становятся жертвами криминала, а 10 процентов кончают жизнь самоубийством. И лишь оставшимся 10 процентам удаётся, выйдя за порог детского дома, встать на ноги и наладить нормальную жизнь…»

* * *

Казалось бы, за какие заслуги, или муки, или страдания вознаграждён Янич человеком из тех десяти процентов, в числе которых оказалась присланная ему Любка?

Мне не дано это узнать, могу лишь предположить, что не Агрегату-распутнику, а ей, Любе, по независящим от неё обстоятельствам пришлось выживать в бездушной и враждебной среде приюта.

Судьбе было угодно придать девочке силу духа, наделить волей. И хотя Любкина семейная жизнь не очень-то сложилась, тем не менее двое детей в том браке она родила и подняла.

Однако тяжёлое детство оставляет шрамы в виде «…стального взгляда с усмешкой…», от которого страшно становится визгливой бабе, не «…почитающей отца своего...».

«Мне отмщение, и Аз воздам».

Повествование ещё вернётся к этим людям, но как-то всё у них складывается тяжело и трагично. Оставим их до поры до времени.

Глава 2. Форсиковы – Буровы

Настя и Лёша

Лёша был единственным сыном ответственного работника угольного ведомства и строгой, аскетичной дамы, когда-то занимавшей призовые места в лыжных гонках на длинные дистанции.

После рождения Лёшеньки отношения родителей перешли в разряд номинальных не только в интимном плане, но и вообще. Мальчик рос в обстановке сухой неукоснительной дисциплины и контроля сначала в школе, потом в институте.

Только на Кольском полуострове, куда Буров-младший попал по распределению, его скованность и сухость постепенно стали смягчаться. Он быстро продвигался по службе, на работе не дружил и не конфликтовал, с подчинёнными был требовательным и справедливым. Северяне его не любили, считали сухарём.

Смягчила москвича разведёнка. Когда он из общежития переехал в служебную квартиру, в которой только что не выл от одиночества, она предложила навести порядок в холостяцкой квартире.

Ну а дальше всё как всегда: на окнах появились симпатичные занавески, вечером в окне свет, значит, ждут, уютный ужин, под лёгким халатиком тёплая ласковая грудь.

И забыты карьеры, где и в короткий день, и в бесконечную северную ночь огромные БелАЗы, за которые он в ответе, с надрывом тянут железную руду на обогатительную фабрику. Впрочем, смягчение смягчением, а замкнутость так и осталась.

* * *

Настя Форсикова, взлелеянная и обласканная родительской любовью и заботой, была полной противоположностью сурового северянина. Она обладала ярко выраженной художественной натурой, успешно преодолевала экзаменационные сессии в архитектурном институте, великолепно рисовала дипломный проект в мастерской на Трубной, где, собственно, вездесущий Клинов и познакомил её с Лёхой.

Попав под неотразимое очарование младшей Форсиковой, нелюдимый и замкнутый Буров просто бредил девицей. Девице же хотелось романтики, приключений, путешествий и кого-нибудь поинтереснее, а таких, как назло, в ближайшем окружении не было.

Широкую свадьбу гуляли в Архангельском, Фёдор там был, мёд не пил, только водку, усов не было, поэтому попало куда надо, держал заздравные речи, неверным голосом пел сомнительного содержания песни, в конце концов, напился в дым, положил буйную голову кому-то на плечо и затих.

Как ни странно, молодое семейство не развалилось сразу, как у Кудеяркина. Заработала древнейшая мудрость: «стерпится – слюбится». Не до того им было с совершенно несхожими, просто диаметрально противоположными характерами. Всё же заметим, природа, или, если хотите, наследственность, наделила пару здравым смыслом и отличным здоровьем.

Надо было устраивать семейное гнёздышко, а если без банальности, то старший Буров с аскетичной лыжницей купили неподалёку двухкомнатную со смежными комнатами квартирку, свою же, в том самом знаменитом четырёхэтажном доме, что стоит покоем в северном пригороде, отдали молодым.

Леонид Сергеевич с очень хорошим вознаграждением определился в департамент угольного ведомства, где сразу же вошёл в курс дел, потому что на Кольском полуострове был главным инженером и дело знал досконально.

Настя, при всей своей изящности и тонкости натуры, понесла сначала одного крепкого и красивого мальчишку, а немного погодя – такого же второго, с той разницей, что второй при тех же крупных размерах был на пять сантиметров выше брата.

Притёрлись, нашли наилучшие позы, вскормили младенцев, и древнейшая мудрость «стерпится – слюбится» вроде бы подтвердилась.

Но, как говорится, враг не дремал и подкрался к Буровым – Форсиковым с той стороны, с которой и предположить было невозможно!

Буров - старший

Теперь же для полноты кругооборота в благородных семействах посмотрим, как складывалась жизнь сухопарой лыжницы и ответственного сотрудника угольного ведомства.

Следует заметить, что наш пострел и тут поспел. В силу общительности и лёгкости Клинов – куртуазный повеса и хулиган –импонировал Сергею Леонидовичу ещё с тех давних времён, когда судьбе было угодно поместить опального Бурова-старшего в Тулу в качестве управляющего трестом «Шахтстроймонтаж», а молодого шалопая – в Тульский горный институт.

Пусть некстати, но всё же заметим: в те времена он ещё не был командором – не было в нём необходимой силы.

К разгильдяйству повесы следует добавить нередкие попойки, заканчивавшиеся или драками, или домогательствами к девчонкам – именно к тем, которые на тот момент никак не желали взаимности, а так как это не могло остановить, то парень частенько попадал на справедливое возмездие.

Хорошо хоть, что такие вещи не выносились за пределы студенческого совета и администрации института, а то нашему герою могло бы сильно не поздоровиться.

Вот на этих этапах Сергей Леонидович, пользовавшийся авторитетом в Тульском горном, и решал его проблемы. К слову сказать, деликатные попытки Клинова узнать причину опалы самого Бурова наткнулись на резкий и однозначный отказ что-либо пояснить.

Несмотря на разницу в возрасте, этих двух людей объединяла конфликтность характера, или, если хотите, неуёмные амбиции, а если обратиться к Библии, то оба новоявленных туляка стали жертвой самого страшного греха – гордыни.

Сергей Буров искупал грех три года, Клинов – два. У того и у другого родной дом находился в северном пригороде, более того, в одном и том же четырёхэтажном доме, разве что на разных этажах.

Неудивительно, что за четыре часа от Тулы до Москвы в служебной «Волге» управляющего трестом каждую субботу они, обсуждая свои и мировые проблемы, крепко сдружились и сохранили на всю жизнь простоту отношений и уважение друг к другу.

В дорожных диспутах выяснилось, что у Клинова разрыв отношений Советского Союза с Китаем не вызывает никакого интереса. Допрос сбитого над Свердловском американского лётчика, напротив, интересовал в подробностях. Они сошлись на одинаковой оценке первого «Запорожца» по прозвищу Горбатый, и тот и другой были категорически против указа о передачи Крыма Украинской ССР.

Такой, казалось бы, редкий случай, когда дружба возникает с отцом ровесника, не последний в среде благородных семейств. По-настоящему сдружились на строительстве тоннелей Байкало-Амурской магистрали Бекметов по кличке Бек и Георгий, отец Клинова, но об этом – в другой раз.

Пока же вернёмся к Сергею Леонидовичу, выходцу из семьи русского офицера, откуда, собственно, его выправка, достоинство, справедливость и честь, а также галантность и предупредительность, одним словом, гусар.

* * *

В двадцать первом веке такие вещи, как совесть, стали редкостью. Среди бандитов и олигархов честь и порядочность считались дурным тоном, залогом успешности становились ложь и лицемерие, оговор и клевета, подстава и убийство неугодного или непримиримого.

Для удачной карьеры, достижения власти и богатства все средства хороши. На первый план выдвинулись проходимцы и мошенники. В смутные годы конца двадцатого века, накопив разбоем и рэкетом криминальный капитал, в двадцать первом веке они надели смокинги и взяли власть в свои руки. А уж власть при этом, считай несравненно большие деньги.

* * *

Перед Великой Отечественной войной в Ленинграде Сергей встретил высокую, великолепно сложённую девицу. Тоня светилась молодостью и радостью победы в лыжной гонке на десять километров. Это была не простая победа – она стала чемпионкой Ленинградской области.

Осенью 1941 года Бурова направили в Копейск инженером-механиком на машиностроительный завод. Тоня с годовалым Лёшей уехала вместе с ним.

Окончание Отечественной войны для Сергея Леонидовича ознаменовалось приглашением на руководящую работу в угольном ведомстве, для Антонины Ивановны – а она стала суше и сдержаннее, курила «Беломор» – нашлось скромное место в научно-исследовательском институте.

Угасание

Шли годы, младший Буров, но теперь уже Леонид Сергеевич, продолжал трудиться всё с тем же вознаграждением в департаменте угольного ведомства.

Сергей Леонидович, будучи в преклонных годах, но сохранив выправку и интерес к жизни, ведомство оставил, увлёкся последней своей пассией и занялся старшим внуком, который статью и характером был вылитый дед.

Со временем Леонид Сергеевич стал менее замкнут, в голосе появились властные нотки, однако с Настей у него выработалась какая-то ненужная и даже унизительная зависимость.

Он это остро чувствовал, переживал, страдал, но сделать ничего не мог. Чем она его пленила, сказать трудно, можно лишь предположить, что это была тяжкая, безответная, тщательно скрываемая любовь.

Поразительно было видеть, а такой случай имел место, когда Фёдор стал невольным свидетелем, чуть ли не участником и пострадавшим грандиозной ссоры с битьём кухонной утвари.

…Мимо него из кухни вдоль узкого коридора пролетела кастрюля с чем-то съедобным. В жёсткой схватке были раздавлены очки близорукой Насти. На искажённом бешенством лице ревнивого мужа вздувалась кровоточащая ссадина от ногтей слабой и беззащитной женщины, только что вернувшейся после двухдневного отсутствия у приятелей-художников.

Схватка переметнулась из кухни в комнаты, и Клинову, невольному свидетелю, удалось выскочить, слава богу, без увечий.

«Так, так, что же делать?» – лихорадочно соображал шалопай, спускаясь по лестнице со второго этажа.

На свежем морозном воздухе осенила единственная и даже мудрая мысль: «Надо выпить!»

Собственно, с этим намерением он и шёл к Форсиковым – Буровым, и вот тебе на, такой афронт! С тремя бутылками популярного вина «Эрети» он вернулся на второй этаж. На поле брани было тихо. Лёха мазал повреждённое лицо йодом, Настя ремонтировала очки. В квартире было мокро и грязно.

Потом, как-то вспоминая скандал, Настя вскользь обмолвилась: «Такие истории, к сожалению, не редкость, однако в одном между нами полная гармония, и это позволяет нам жить вместе!»

Настасья Николаевна с годами утратила былую привлекательность, но сохранила, как ни странно, шарм и укрепляющуюся власть над мужем. Нет-нет, какая это власть, ничего подобного. Это какая-то внутренняя независимость, какая-то присущая ей неукротимая вольность.

И в этой свойственной только Насте свободе заключалась вся её сущность. Она могла уехать на несколько дней к приятелям, таким же художникам, там уж она позволяла себе всё, что сдерживалось в доме. Не помогали увещевания и даже рукоприкладство.

Переворот 1991 года, случившийся в силу косности, бездарности и отсутствия воли у верховной власти, с одной стороны, её политического цинизма и желания сохранить власть любой ценой – с другой, нанёс семье Буровых тяжёлый удар.

Уйдя из распущенного угольного ведомства, Леонид Сергеевич сначала подался изготавливать люстры – не пошло, потом бомбил, но тяжело страдало самолюбие, он мрачнел и молчал. Настя продолжала художества, Лёха мрачнел ещё больше, вечерами пил.

Антонина Ивановна старалась избегать Насти, Сергей же Леонидович, напротив, обожал сноху. С тем чтобы как-то сгладить тяжёлый конфликт, Лёха стал реже бывать у отца с матерью, а придя домой, не знал, куда деваться, чувствовал себя чужим.

Сыновья болезненно переживали нездоровую обстановку в доме. Высокие, сильные, они имели классные результаты в плавании. Старший – Глеб – вольным стилем, младший – Борис – баттерфляем.

Лет до пятнадцати братья оставались на попечении Сергея Леонидовича и Антонины Ивановны. Когда стали старше, у них началась собственная жизнь, а Сергей Леонидович возвёл в их с Антониной квартире стену, да так, чтобы минимально видеть друг друга.

Тоня чувствовала себя всё хуже. Сергей тем временем был занят Еленой Филипповной – весёлой вдовой из того самого дома в северном пригороде.

Аскетичная, гордая и непоколебимая лыжница долгое время оставалась в одиночестве. Она покинула этот мир первой. Прошло немного времени, и в одночасье скончался Сергей Леонидович. Следом и так же скоропостижно ушёл Леонид Сергеевич.

Теперь в квартире четырёхэтажного дома в северном пригороде день за днём Настя оставалась одна.

Сыновья уже жили на съёмных квартирах, у матери бывали редко, а бывая, кричали и ругали за пьянство. Она же терпела их возмущения, потихоньку выпивала с такими же людьми из ближайших домов и однажды, заснув с сигаретой, умерла, задохнувшись угарным газом от возникшего пожара.

Глава 3. Бекметов – Понедельник

Отцы и матери

Среди отпрысков благородных семейств совершенно незаслуженно остались без внимания парни из двухкомнатной квартиры на третьем этаже четырёхэтажного жёлтого дома, стоящего покоем в северном пригороде.

На зависть ровесникам у будущих горняков – строителей метро была та свобода действий, о которой студенты могли лишь мечтать. А ведь она, то есть свобода, совершенно необходима начинающим самостоятельную жизнь.

Речь дальше пойдёт о Бекметове, по прозвищу Бек, и Понедельнике, без прозвища. Все пять институтских лет парни жили бок о бок, в своих деяниях ограничений не имели, но дружбы между ними так и не возникло.

Их отцы работали в комбинате «Центруголь», близость которого к столице обеспечивала самый широкий спектр привилегий. Начинали горными мастерами на добычных участках шахты «Донская». В конце пятидесятых годов Понедельник возглавил комбинат, а Бекметов – угольный трест, оказавшийся в подчинении комбината.

Разросшаяся семья начальника комбината переехала в областной центр, а клан Бекметовых остался в местечке неподалёку от центра, где когда-то было богатое поместье графа, память о котором стёрлась.

Существенная разница в общественном положении не могла не сказаться, но отцы благородных семейств сохранили дружбу.

Между их сыновьями фактор подчинённости, хотя и негласно, проявлялся в высокомерии Вадима и глухом раздражении самолюбивого Владимира. Так, в терпеливой неприязни, прошли их студенческие годы.

Когда студенты окончили институт, Понедельник-старший, ставший очень крупной шишкой в оружейном городе, включил необходимые связи и обоих парней распределили на строительство линий московского метро.

Понедельник-младший, как и младший Бекметов, работал прорабом горнопроходческого участка. Но, как и в студенческие годы, между ними оставалась всё укрепляющаяся неприязнь.

Одни говорили, что драной кошкой, пробежавшей между ними, оказалась квартира, в которой они жили, другие считали – не поделили девку.

Мне же представляется, что, во-первых, и то и другое, а во-вторых, глядя в корень, смею утверждать, что личная неприязнь была заложена ещё между их отцами, когда старший Бекметов работал в подчинении старшего Понедельника.

Общительный и ироничный Бек легко сходился с людьми, своею искренностью завоёвывал доверие, что же касается женского внимания, то при всей неказистости был он обходителен и обаятелен, никогда не позволял себе заискивать перед кем бы то ни было. Способный и оптимистичный, он хорошо учился, но, пожалуй, более яркой чертой в его натуре была очевидная организаторская способность и умение убедить в преимуществе своей позиции.

* * *

Единственная дочь Александры Филипповны Яхно, хорошенькая барышня с большими невинными глазами, не очень строгих правил, воспитывалась в пуританск0-коммунистических канонах, как большинство советских школьниц.

Трудно сказать, чего было больше – коммунистического или старозаветного, – только скажем прямо: молодость брала своё, и неистребимый зов Люськиной плоти так или иначе должен был быть услышан, и никакие запреты не могли этому противостоять.

Пришло время, и барышня, окончив десятый класс, получила аттестат об окончании средней школы, но ещё не имела аттестата той зрелости, которая позволяет подчас избежать легкомысленных поступков.

Именно отсутствием этого негласного, но нужного предмета и воспользовался Руцкок, получивший прозвище Тёмный. К слову сказать, он, кроме приятельских отношений с Клиновым, знался и с белозубым Бекметовым, который пока никому из девчонок не приглянулся: было в нём что-то высокомерное.

Однако нельзя было не заметить, что приятельские отношения с Тёмным были скорее номинальные, чем товарищеские, так как оказались подпорчены его меркантильностью. Он часто предлагал дефицитные джинсы, рубашки, а бывало, и сигареты, приобретённые у матросов иностранных судов в новороссийском порту, где жил отец.

Не предлагал в качестве подарков, а попросту продавал, причём достаточно умело, демонстрируя качество товара. Цены ломил несусветные, однако брали, потому что купить импортные джинсы или рубашки, тем более сигареты «Мальборо» или «Кэмел», было негде.

Надо признать: парни Тёмного не любили. Дружил ли Клинов с ним – трудно сказать, тем более что знакомые поговаривали: «Не мальчик он (а ему всего-то чуть больше семнадцати лет), а мужик!»

Да и то верно: у Тёмного щетина не по годам была густая и чёрная, выбритая, отдавала синевой. А вот девчонки – те млели от его соболиных глаз, чёрной, как воронье крыло, уложенной причёски и удивительной мужской привлекательности, и это при его маленьком росте.

Люська Яхно на Тёмного запала сразу, как увидала.

…Ну было, уговорил, ну дала, так это же хорошо, однако ответственный работник райкома партии северного пригорода Александра Филипповна так не считала. Отличалась она волей и решительностью, а для Люськи была и матерью, и отцом.

Узнав о таком чрезвычайном событии, не мешкая, она вызвала к себе виновника и предупредила обо всяких мерах, которые напрочь испортят его жизнь. При этом было заявлено, что придётся заключить брак Тёмного и Люськи.

«Всё будет выглядеть как надо, через три месяца вас разведут с печатями в паспортах, теперь же ты, Люська, ищи двух свидетелей, чтобы всё было чин чинарём!»

Утрата невинности вне брака, по твёрдому убеждению Александры Филипповны, – это позор, и не столько для Люськи, Люська-то – она ещё мало что смыслит в жизни, потому что молода и глупа. Несмываемый позор ложится на неё – её мать: куда глядела? Этого Александра Филипповна не могла себе простить, и хотя такой брак шит белыми нитками, но хотя бы так!

Брак, пусть фиктивный, Люську оправдает перед будущим мужем, в качестве которого партийная мать видела исключительно Бекметова. Опыт подсказывал ей: парень далеко пойдёт, и дочь будет счастлива с ним.

Легкомысленной Люське Володя нравился, однако это не мешало ей увлечься Тёмным. Она посвятила в интригу Клинова и подружку Шурочку, которая симпатизировала Клинову. Оба свидетеля поклялись сохранить всё в тайне и ходили с загадочным видом.

В ЗАГСе расписали без лишних вопросов, спросили у Люськи – Люська быстренько выпалила: «Да!» – у Тёмного – тот согласился ещё быстрей.

Что значит связи! Вечером, чтобы скрасить всю эту фальшь, был накрыт скромный стол. Клинов молча пил, пьянел и тяготился свалившейся на него необходимостью сохранить историю в тайне.

Дав слово Александре Филипповне и Тёмному, он мучился угрызениями совести, не зная, как быть теперь с Беком: рассказать как есть – оказаться несостоятельным, потому что дал слово; не посвятить друга, зная его чувства к Люське и даже намерение жениться, – ещё хуже. Их доверительные отношения и возникшая ситуация поставили Клинова перед неразрешимой проблемой.

Неуютно, без «горько» посидели и вскоре разошлись. Шурочка увязалась за Клиновым, а что у них было дальше, нам доподлинно не известно.

* * *

Бек – именно так его звали теперь не только приятели, но и за глаза сослуживцы – работал на самом дальнем отрезке перегона тоннеля Таганско-Краснопресненской линии. Его особенно цепляло и болезненно раздражало, что переводу в прорабы способствовал Понедельник-старший, обладавший властью над его отцом. Он и Вадима перевёл в прорабы там же, только на строительстве тоннеля другой линии.

Вздорный, с избыточным самомнением Понедельник-младший ещё в институте видел и чувствовал превосходство Бека, который легко сдавал экзаменационные сессии, играл за сборную института по волейболу, но более всего Вадик завидовал успехам Бека у женщин.

В Метрострое характер не только не изменился, а наоборот, стал помехой. На планёрках, выслушав замечания, препирался, а бывало, и грубил, но его терпели, зная об авторитете отца. Неуютно чувствовал себя Вадим среди коллег и рабочих.

Дебют Алевтины

Не может быть во всех сферах жизни человека всё подряд плохо. Вадиму повезло в семейной жизни.

Его Текущая (жена), оказавшаяся по жизни Постоянной, отличалась умом и тактом. Она ещё в школе увлеклась шахматами, одновременно училась по классу фортепьяно и совершенствовалась в шахматах.

Быстро усвоив слабости мужа, она не возмущалась откровенным самомнением, наоборот, так сумела подойти к этой болезненной черте, что в доме молодых царил мир и покой.

Алевтина родила девочку, потом мальчика. Дети выросли. Дочь нарожала своих детей и уехала с мужем в Канаду, парень окончил институт и ушёл в строительный бизнес.

Годы уходят и берут своё, пришло время, и Понедельник-старший ушёл на пенсию. Одновременно снизилась сила влияния и исчез административный ресурс. Связи хотя никуда не делись, но работали всё слабее. Вадим сразу почувствовал смену отношения к себе.

Не желая ждать, когда его вынудят уйти, поощряемый гроссмейстером, он перешёл на работу в Горный институт. На кафедре сопротивления материалов стал сначала преподавателем, потом, защитив диссертацию и получив степень кандидата технических наук, доцентом.

Денег оказалось больше, чем в Метрострое, работа спокойнее, режим благоприятней, однако осадок остался и периодически давал о себе знать.

* * *

Однажды, холодным ноябрьским вечером, Вадим, взяв на поводок боксёра по кличке Джени (это была сука), отправился в гастроном купить докторской колбасы себе и суке.

Выйдя из магазина в глубокой задумчивости, он пришёл домой и, только открывая дверь, заметил, что Джени с ним нет. Поиски продолжались недолго: Джени сидела на поводке, привязанном к перилам возле гастронома, продолжала ждать хозяина, а рядом стоял Клинов.

– Здорово, доцент, – приветствовал шалопай, в кармане пальто оттопыривалась бутылка. – Смотрю – знакомый пёс, решил, что хозяин стоит за колбасой, а ты, оказывается, забыл про суку. Нехорошо бросать животных.

– С кем не бывает, – смущённо оправдывался Вадик. – Атмосферное давление сегодня низкое, вот я и забыл.

– А колбасу купить не забыл?

– Нет, не забыл, дома она. Алевтина сейчас у Марины, возится с внучкой.

– Это хорошо, внучкам надо помогать. А нам с тобой по такому случаю можно и выпить, тем более что есть интересная затея.

В знакомой квартире, которую теперь полностью занимал доцент, они расположились на кухне, разогрели сковородку, порезали колбасу, залили яйцами, разлили по стаканам водку, выпили, закусили, откинувшись на стульях, закурили.

Благость разлилась по чреслам, исчез мрачный ноябрь, атмосферное давление пришло в норму, мир был прекрасен, а на кухне стало тепло и уютно.

– Какой же замысел посетил тебя?

Фёдору тут же послышались знакомые высокомерные нотки, но командор решил стерпеть:

– Ты знаешь, доцент, что Москва, как заявляют все кому не лень, задыхается от пробок и многочасовых автомобильных стояний. Кто только не высказался про то, что столица не так построена! Одни предлагают не пускать в Москву из других городов или одним жителям ездить по чётным, другим – по нечётным дням, а есть такие, что все эти беды валят на мэра.

– Мне плевать на пробки, я на машине не езжу.

– У меня тоже прав нет и вряд ли будут. – Клинов заметил, что настроение у преподавателя сопромата неважное. – Так, Вадик, давай-ка ещё накатим по маленькой, – и разлил водку в пустые стаканы.

– Не пойму я тебя, Федя, тебе эти транспортные проблемы на фиг нужны?

– А ты послушай меня, глядишь, и у тебя появится профессиональный интерес.

– Это как?

– А так…

Судьба

Тем временем Бекметова из прорабов перевели в начальники участка, а не прошло и полутора лет – в том строительно-монтажном управлении он стал главным инженером.

Руководство уже рассматривало и обсуждало его перевод, но уже в качестве начальника, в другое управление. И тут происходит событие, которое кардинально меняет его судьбу.

Но прежде чем раскрыть суть резкого изгиба жизненного пути, придётся дать картину личной жизни. Впрочем, в этой части можно смело сказать, что всё у перспективного главного инженера управления развивалось по классическому сценарию, правда, с нюансами.

Поставив крест на дружбе с Клиновым, исключив из своего окружения Тёмного и Понедельника, Бек женился на Люське Яхно. Правда, с этого момента дама Бека становится Люсьеной.

Люська – прошу прощения, столь легкомысленное обращение – это в последний раз, – став женой, не будь дурой, повела себя правильно: всякие упоминания о предыдущих сомнительных контактах раз и навсегда были вычеркнуты из обихода, а крайне самолюбивый, гордый сын гор, не забывающий обид, так никогда и не упомянул своих прежних приятелей.

В правильной семье родилась дочь, которая росла под присмотром партийной тёщи. Бек с семьёй съехал из четырёхэтажного дома северного пригорода в очень приличную квартиру, предоставленную ему, как перспективному руководителю среднего звена.

Впереди, лет эдак на двадцать вперёд, была намечена блестящая карьера: начальник управления, главный инженер Метростроя. Далее, в зависимости от конъюнктуры, его пригласят в Ведомство, а кто знает, не исключено, и в правительство столицы.

Надо сказать, что очень непростая работа строительно-монтажного управления при проходке вообще тоннелей, но особенно для московского метрополитена. Сложность удваивается, если горнопроходческие работы ведутся в условиях, близких к поверхности земли.

Тоннели московского метрополитена закладываются на небольшой глубине, причём настолько небольшой, что приходится вести проходку выработок с ювелирной точностью, одновременно ведя сложнейшую работу по согласованию переноса трамвайных путей, электрических и телефонных кабелей, сетей водопровода и канализации.

Не дай бог, если встретятся археологические артефакты или древний город, но оказывается, труднее всего согласовать перенос кабеля спецсвязи. Бекметов успешно решал такие задачи.

Но вот однажды в ночную смену на одном из участков горнопроходческих работ погибли три проходчика. По результатам расследования начальник участка был отстранён и отправлен под суд, а судьба главного инженера, в чьём ведении и ответственности находится техника безопасности, висела на волоске от тюремного заключения.

Оставаться в этом управлении Бек уже не мог, но в другое управление перевести его было нельзя. Руководство искало поддержку в высоких инстанциях, чтобы не сломать жизнь и сохранить в Метрострое лучшего специалиста.

В неопределённости проходило время. Бекметов передавал дела, продолжал вести оперативные совещания. Звонили проектировщики, звали идти к ним, обещали больше денег, спокойную жизнь. Бек благодарил, говорил, что пока не решил, что подумает, сам же был чернее тучи.

В один из таких чёрных дней позвонил доброжелательный голос, поинтересовался, когда б было удобно приехать, и вот в назначенный день в доме четыре, недалеко от Кремля, скажем так, в политическом ведомстве, Бекметову было сделано предложение, от которого он не смог отказаться.

И, как увидим, звезда нашего героя не погасла!

* * *

О том, что БАМ уникален сам по себе, уже сказано и широко представлено в многочисленных публикациях и официальных реляциях.

В контексте же настоящего повествования даны штрихи из частной жизни персонажей, в разные времена и в разной степени связанные с пятнадцатикилометровым тоннелем через Северомуйский хребет Станового нагорья.

Апологет анархизма

Название хребту дал апологет анархизма Пётр Кропоткин, который возглавил экспедицию с целью разведать пути из Южного Забайкалья на Ленские золотые прииски.

Князь Пётр Алексеевич Кропоткин, потомок Рюрика, выпускник пажеского корпуса, придворной карьере предпочёл службу в Сибири.

Сотник Амурского казачьего войска Кропоткин был потрясён тамошней вольницей. Там вовсю обсуждалась идея отделения Сибири и образования чего-то вроде Сибирских Соединённых Штатов.

Целью первой экспедиции князя являлась разведка пути для доставки продовольствия из Забайкалья в Благовещенск. Попутно он занимался составлением карты и геологическими наблюдениями.

Позже, при строительстве Транссиба, по найденному Кропоткиным маршруту проложили Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД).

Вскоре молодой офицер возглавил ещё одну экспедицию, которая через Становое нагорье нашла удобный путь к золотым приискам долины Витима.

Расставшись с военной службой, князь поступил в Петербургский университет. Параллельно Пётр Алексеевич искал средства на арктическую экспедицию.

Но, как известно, отсутствие денег толкает молодых людей в дурные компании. Университет был заброшен: князь под псевдонимом Бородин увлёкся подпольной деятельностью в кружке чайковцев. Кроме бесед о будущем России, члены кружка занимались просвещением рабочих.

Правительство не любило интеллигентов, беседующих с рабочими, и среди членов кружка начались аресты, так Пётр Алексеевич оказался в Петропавловской крепости.

План побега был таким: во время прогулки заключённых у входа в крепость останавливается коляска, князь выбегает из ворот, садится в коляску и уезжает. План сработал.

Услышав звуки мазурки (так организаторы побега сообщили заключённому, что путь свободен), Кропоткин сбросил тюремный халат, прыгнул в коляску и укатил на ней восвояси.

По Петербургу ещё долго ходили слухи о том, что князя Кропоткина спас брат царя. Специально приобретённый призовой рысак отвёз Петра Алексеевича в один из самых дорогих питерских ресторанов «Донон». Организаторы побега полагали, что там их никто не будет искать. Да и повар в ресторане был отменный…

Кропоткин несколько дней скрывался в окрестностях Петербурга, затем выехал за границу.

Каким видел Кропоткин общество будущего, не совсем ясно. С уверенностью можно сказать лишь одно: в этом обществе человек не должен будет никому подчиняться и никем управлять. Всякое подчинение анархист Кропоткин считал насилием над волей человека. К слову сказать, автор с ним полностью согласен.

После Февральской революции на Финляндском вокзале князя, прибывшего из Лондона, встречала шестидесятитысячная толпа, а у вагона топтались министры Временного правительства.

Репортёрам Пётр Алексеевич сказал: «Я всецело в распоряжении родины». Однако дела для него не нашлось. Кропоткин неоднократно обращался к Ленину, пытаясь защитить кооперативное движение. Однако спасти его князю не удалось.

Когда в феврале 1921 года Пётр Кропоткин скончался, власти вздохнули с облегчением. На похороны князя пришли тысячи человек. Гроб был установлен в Колонном зале, и туда строем прибыли анархисты, отпущенные ради такого случая на день из Бутырской тюрьмы.

Арестанты на руках отнесли гроб к Новодевичьему кладбищу, а затем дружно отправились досиживать свои сроки. Потом в камерах был подготовлен к печати сборник трудов памяти Кропоткина.

Исторический экскурс

Байкало-Амурская магистраль остаётся самым крупным инфраструктурным проектом России и мира. А ведь не так давно были деятели, которые считали БАМ памятником глупости, бесполезной магистралью. Ретрограды, конъюнктурщики, воинствующие посредственности из научной среды были всегда, не перевелись и нынче, подчас их разглядеть не так просто.

Необходимость тихоокеанской железной дороги через север Байкала рассматривалась в Российской империи в 1888 году. Через год из Усть-Кута отправилась экспедиция, которая нашла невозможным строительство железной дороги в тех местах по техническим причинам.

Однако в 1911 и 1914 годах там побывали ещё две экспедиции. Продолжила проект советская власть в 1926 году. Наконец, в 1932 году приняли постановление о строительстве Байкало-Амурской магистрали. Общий маршрут трассы определили в 1937 году.

БАМ стал самым дорогим инфраструктурным проектом в истории России. Официально железная дорога открылась лишь в 1989 году. В эпоху перестройки снова раздались голоса, выступавшие против БАМа.

Их голоса, бывало, перекрывали обоснованную точку зрения специалистов, которые видели в масштабном проекте три ключевых фактора для развития страны:

- стратегический, как минимум на следующее столетие, в качестве базы для освоения Дальневосточного края;

- народно-хозяйственный, обеспечивающий доступ к богатейшим природным ресурсам;

- военно-политический, гарантирующий в условиях военных действий переброску воинских контингентов и военной техники.

Жизнь показала прозорливость инициаторов – сторонников строительства БАМа.

В настоящее время Транссиб загружен на 100 %, ведутся активные работы по расширению пропускной способности железной дороги, идёт строительство второй магистрали.

Семейный баланс

А что же Вадим Понедельник, как пережил поражение? Ведь так уверен был и в силе отцовского влияния, и в собственном превосходстве.

Что ж, как всегда, высокомерие и заносчивость редко приносят своему носителю успех в жизни, в карьере и тем более в любви.

Посвятив свою жизнь преподавательской деятельности, он понял, что это как раз то, чего ему не хватало. Щадящая атмосфера кафедры благотворно влияла на самолюбие Вадима. Он быстро и легко освоился на кафедре, вспомнил, что сопромат ему давался без труда, и вскоре начал читать лекции.

Алевтина преподавала в музыкальной школе и, будучи кандидатом в мастера спорта по шахматам, так умело выстроила партию их жизни, что муж и не заметил, как всё здорово и удачно сложилось.

Позже Понедельник с усмешкой вспоминал свои нервные годы работы в Метрострое: «Был глуп, многого не понимал, спасибо Алевтине!»

Подземные автомагистрали

…А так, заинтриговав приятеля, продолжил командор на кухне Понедельника, когда они выпили по второй:

– Ты, Вадик, теперь занят преподавательской деятельностью, но ведь опыт проходки тоннелей метрополитена ты же не забыл.

– Ну и что?

– Что, если в подземном пространстве столицы проложить тоннели не для метрополитена, а для автомобилей, да так, чтобы в определённых местах между ними были переходы?

– Для автомобилей?.. – Понедельник задумался, машинально разлил водку, долго смотрел на командора… – А ты знаешь, что-то в этом есть!

Они выпили, доели остывающую яичницу с колбасой. Было видно, что предложение заинтересовало доцента.

– Имеются в виду не коротенькие переезды, например, под железнодорожными путями, – продолжал командор, – а тоннели с трёх-, а то и с четырёхполосным движением, которые пересекут подземное пространство с северо-запада на юго-восток и с северо-востока на юго-запад. За пределами кольцевой дороги тоннели «метро-авто» предусматривается продолжить до бетонного кольца.

– Подземные автомобильные магистрали – это интересная идея, – Вадим воодушевился. – Я подумаю, давай так: ты прикинь, как это представляешь, я тоже, и соберёмся. Может оказаться, правда, очень дорого, но надо обсуждать!

* * *

Тема многочасовых автомобильных пробок на узеньких кривых улицах и широченных проспектах Москвы широко обсуждалась на всех уровнях. Лужкова, служащего мэром столицы, несмотря на всё возрастающую популярность в народе, по этому поводу не критиковал только ленивый. Были и такие, кто, глядя в корень, считал, что верховная власть не желает видеть Юрия Михайловича кандидатом на пост президента страны.

Кольцевая автомобильная дорога, которая многим представлялась как панацея, ожиданий не оправдала: на ней образовывались такие же многокилометровые пробки.

В прессе регулярно появлялись критические статьи, приводились примеры инфраструктурных решений в европейских городах, но ничего путного не предлагалось.

Разговор Понедельника и Клинова о подземных автомобильных магистралях состоялся в пору его кианитовой эпопеи на севере Карелии.

Они рисовали схемы, обсуждали глубину заложения тоннелей и способы проходки в обводнённых условиях, устройство переходов из тоннелей на станции метрополитена, способы крепления и даже подземные автостоянки.

Вадим решил, что ему будет интересно для подземных магистралей разработать специальную крепь и способы её возведения.

Фёдор взялся за продвижение проекта во властных структурах и зарегистрировал компанию «ТРИНФ» (Транспортная инфраструктура). Нашёл небольшую компанию, состоящую из проектировщиков «Метрогипротранс». Вместе с ними подготовил эскизы в цвете, составил записку.

Клинов разыскал коллегу по Ведомству, тот теперь служил у мэра, попросил его организовать встречу с Лужковым. Но у коллеги организовать встречу не получилось.

– У тебя единственный вариант, Фёдор Георгиевич, – когда Юрий Михайлович подъедет к мэрии, не стесняясь, позови: «Юрий Михайлович, есть радикальное решение по транспортной проблеме Москвы».

– А меня не заберут?

– Не может такого быть, кроме того, ты же с ним знаком, был у него в «Химавтоматике».

– Когда это было, да и забыл, скорее всего.

– Ничего он не забыл и сам не изменился: такой же весёлый и общительный.

Совет сработал, Лужков бумаги получил, водки с ним не выпили, всё было на ходу. Записка попала в Управление инженерно-транспортного обеспечения правительства Москвы.

Через три недели пришёл пространный ответ от главного архитектора Москвы: «Ваше предложение, как одно из радикальных решений транспортной проблемы, представляется не лишённым перспективы и будет рассмотрено после строительства Лефортовского тоннеля».

Северомуйский тоннель

Параллельно с началом работ по тоннелю через Северомуйский хребет от западного и восточного порталов на трассе тоннеля заложили три вертикальных шахтных ствола. Именно эти шахтные стволы спроектировал «Спецшахтопроект», в котором ещё до Ведомства пять лет служил Клинов.

Вертикальные стволы должны были соединить поверхность хребта с тоннелем и штольней, а при эксплуатации обеспечить проветривание тоннеля и вспомогательные функции.

В каждом пройденном и закреплённом шахтном стволе тоннелепроходчики монтировали проходческие щиты и били тоннель в двух противоположных направлениях. Нетрудно представить, насколько быстрее шла проходка тоннеля из нескольких точек.

Максимальная глубина тоннеля от поверхности хребта около 1 км, диаметр тоннеля без крепления и отделки 9,5 м.

Северомуйский тоннель не самый протяжённый в мире: под проливом Ла-Манш тоннель тянется на 51 км, Сен-Готардский тоннель в Швейцарии – 57 км, японский тоннель Сэйкан (соединяет острова Хонсю и Хоккайдо) – почти 54 км.

Но по сложности проходки, суровым климатическим условиям, мощным сейсмическим воздействиям, наконец, труднодоступной местности Северомуйский тоннель не имеет себе равных в мире, и замечу, это признано не только российскими экспертами.

Спасительное назначение

Групповой смертельный случай при проходке тоннеля московского метрополитена, где серьёзно были нарушены правила техники безопасности, грозил главному инженеру СМУ Бекметову в лучшем случае условным сроком и переводом в разнорабочие, в худшем – тюремным заключением. И то и другое означало закат карьеры.

Начальник Метростроя обратился к вышестоящему руководству. Те вошли в положение, организовали звонок по «вертушке».

Информацию довели до политического ведомства. Там в этот период стоял острейший кадровый вопрос: нужен опытный коммунист и специалист, который возьмёт на себя проходку тоннелей на Транссибирской магистрали. А такое сочетание, знаете ли, дело случая.

И такой случай состоялся, как говорится, на ловца и зверь бежит.

В 1976 году метростроевский специалист и коммунист Бекметов, для лёгкости восприятия – Бек, становится главным инженером, а с 1980 года – начальником управления строительством тоннелей.

Верная и преданная жена, в бытность легкомысленная Люська Яхно, теперь же Люсьена Антоновна, дипломированный специалист, профессионально владеющая английским языком, возглавила бюро переводов в отделе горнотехнического оборудования. Их дочь Оксана была поручена бабушке Александре Филипповне.

Высококлассная пара обосновалась в Нижнеангарске.

Наделённый от природы нестандартным мышлением, Бек предложил и реализовал ряд инженерных решений для проходки Байкальского, Кодарского, Нагорного, четырёх мысовых и двух обходных железнодорожных тоннелей за пределами БАМа.

Под его руководством была пройдена и сооружена большая часть самого сложного в инженерно-геологическом отношении Северомуйского тоннеля. По его инициативе был создан учебный пункт, а затем – филиал Московской технической школы, в которой прошли профессиональную подготовку более десяти тысяч человек.

В 1990 году за вклад в сооружение Байкало-Амурской железнодорожной магистрали и проявленный трудовой героизм Бекметов получил высшую государственную награду, в том же году Бека назначили начальником тоннельного главка и он вернулся в столицу.

Здесь в его ведении оказалось строительство Лефортовского тоннеля.

Persona non grata

Весть о том, что Герой Социалистического Труда, построивший Северомуйский тоннель, вернулся из Сибири, облетела все средства массовой информации и посетила четырёхэтажный дом, стоящий покоем в северном пригороде.

Шалопай в это время пропадал в таёжном краю Карелии и, если бы не весть о появлении Бека в столице, узнал бы самым последним. Не до того ему было: деньги, перечисленные Кременчугу за КрАЗы, зависли между банками, а Бердяев не мог начать вскрышные работы на Хизоваарском месторождении кианита.

«Надо ехать к Беку, – решил Клинов, – в его ведении наверняка найдутся КрАЗы, да и вообще, интересно, как он устроился после БАМа. Заодно узнаю про Люську, то есть Люсьену, не ошибиться бы – может обидеться, всё-таки Герой Социалистического Труда. Но главное – карьерные самосвалы. Не обязательно КрАЗы, мало ли что: можно и „Татры“ – тоже неплохие грузовики».

Главтоннельметрострой, как структура Министерства транспортного строительства, находился в высотке на площади Красных Ворот.

С настроением и надеждой найти наконец грузовики для кианитового карьера, Клинов вошёл в величественное здание.

Но уже в фойе Фёдор поубавил пыл: его остудил не столько сталинский ампир, сколько непривычный размах, и он ощутил неприятную торжественность помещения. Кроме того, у него исчезла уверенность в успешности своего замысла приобрести карьерные самосвалы.

– Последний раз, – напомнил попечитель Клинова, – мы виделись с Беком у Александры Филипповны пять лет тому назад, да и то случайно, поговорить толком не получилось, не то что посидеть и выпить, а сама по себе встреча прошла совершенно холодно, будто ничего приятельского, дружеского не было в прежние времена.

– Да мало ли, с какими проблемами тогда Бек приезжал в Москву, – возражал шалопай, – скорее всего, что-то связанное с дочерью Оксаной.

– Э, нет, приятель, дочь тут ни при чём, Бек ничего не забыл. Наоборот, в теперешнем статусе знаменитого строителя БАМа та обида из-за Люськи Яхно лишь укрепилась. Не ходил бы ты лучше к нему – ничем он тебе не поможет, только даст понять, что ты для него никто!

– Здравствуй, Володя! Давно тебя не видел, как себя чувствуешь на новом месте, да ещё в сталинской высотке? – Клинов сел у приставного столика.

– Здравствуй, Фёдор Георгиевич. У меня всё нормально. У тебя какое-то дело ко мне? – Бекметов, располневший, с длинными редкими волосами, сидел в кресле, на его отёкшем лице играла саркастическая улыбка.

– Нет, что ты, какие дела? Зашёл проведать.

– Через десять минут совещание у министра, мне надо посмотреть бумаги. Если что-то будет нужно – заходи.

– Ничего мне не нужно, Бек, а вот Люське передай от меня привет, – командор откровенно ухмыльнулся, поднялся и, не прощаясь, вышел.

Глава 4. Этелла и Жорж

Внешторг

Разведясь с тихим спокойным мужем, обожавшим джазовую музыку, Этелла и кроха Жорж – копия матери и отца – стали жить у родителей в доме, стоящем покоем в северном пригороде.

Жорж перешёл на попечение Арины, которая к этому времени уже не работала, а мать – свободная чернобровая красавица, с дипломом о высшем образовании, стройная и неунывающая, в расцвете женской привлекательности, профессионально владеющая английским языком, – заняла вакантное место сотрудника Министерства внешней торговли.

Столь престижная служба для многих была пределом мечтаний. Чтобы попасть сюда, неизменными являлись несколько основных требований к претенденту: знание языка, безупречность поведения, солидная рекомендация. Были и второстепенные пожелания, среди которых можно выделить знание предмета будущей деятельности.

Этелла сполна соответствовала основным требованиям. Когда же черноглазая брюнетка улыбнулась кадровому сотруднику внешнеторгового ведомства, продемонстрировав ряд белоснежных зубов, все вопросы к новенькой разом отпали, а объединение, торговавшее пушниной, получило перспективную сотрудницу.

Будучи от природы человеком добрым и отзывчивым, Этелла с открытым сердцем, очаровывая улыбкой, взялась за совершенно незнакомое дело.

Смекалка и интерес к мехам, равно как искренность и радушие с сослуживцами, помогли молодой женщине быстро освоиться, а главное – понять и принять особенности и специфику деловых взаимоотношений, царящих в этом непростом ведомстве.

***

Обычно, пройдя адаптацию, новобранец Минвнешторга вскоре начинал понимать два краеугольных постулата, которые рано или поздно должен был принять с тем, чтобы мог однажды сказать, что жизнь удалась.

Первый из них – это выезд за границу. Сначала в командировку на несколько дней. Если ни в чём порочащем не заметили, то на следующем этапе – второй постулат – мог состояться выезд уже на два года, а то и больше.

Без эксцессов обойтись удавалось очень немногим. Губили, как правило, плебейство, жадность и чувство заграничной вседозволенности.

Известно же, джентльменом (в нашем случае читай: «образованным, культурным человеком – интеллигентом») человек становится лишь в том случае, если как минимум его дедушка и отец состоялись как джентльмены, то есть окончили университет и, следовательно, могли с полным основанием считаться интеллигентами, людьми образованными, культурными.

Со времени «философских пароходов» 1922 года, с которыми родину вынужденно покинули последние русские джентльмены, прошло слишком мало времени, чтобы из плебеев могло возникнуть новое культурное поколение России.

По воспоминаниям одного из пассажиров «философских пароходов», всем «высылаемым разрешалось взять: одно зимнее и одно летнее пальто, один костюм, по две штуки всякого белья, две денные рубашки, две ночные, две пары кальсон, две пары чулок». Золотые вещи, драгоценные камни, за исключением венчальных колец, были к вывозу запрещены; даже и нательные кресты надо было снимать с шеи.

Кроме вещей, разрешалось, впрочем, взять небольшое количество валюты, по 20 долларов на человека; но откуда её взять, когда за хранение её полагалась тюрьма, а в отдельных случаях даже и смертная казнь…

* * *

Во многих людях, служивших в Минвнешторге, за границей просыпались алчность и невежество и губили их.

Был и третий постулат, практиковавшийся редко, но именно он изменил судьбу Этеллы: она вышла замуж за импозантного мужчину, главу иностранной научно-технической компании.

Высокий, широкоплечий, в очках тонкой оправы, своею галантностью он произвёл неизгладимое впечатление на Арину. Настоящий джентльмен, часто повторяла мать Этеллы на вечере по случаю бракосочетания, которое обошлось без брата невесты: то ли он был в отъезде, то ли забыли пригласить, хотя не исключено, что права была Текущая, когда с привычной склонностью к подозрениям она заключила: «Не любят тебя родители». Впрочем, шалопай в те времена был индифферентен, как к подозрениям Текущей, так и к ней самой.

Фёдора поразило не замужество сестры, а дважды раненный фашистами политрук, чудом избежавший плена в сорок первом, командир роты, прошедший всю Отечественную войну.

Казалось, что, давая благословение на брак дочери с представителем вражеской страны, он в чём-то противоречил самому себе. Этого Федя так и не смог понять и принять не только тогда, но и потом.

* * *

Ещё не были забыты фанфары выпускного вечера, а звезда школы с английским языком Этелла, белозубая улыбка которой успела свести с ума нескольких джигитов, тщетно искавших руки чернобровой выпускницы, сама страстно влюбилась в скромного юношу, между прочим, тоже южных кровей, мечтавшего о музыкальной карьере.

Всё сошлось в этом браке: горячие чувства, контрасты характеров – она – огонь и лёгкость, он – спокойствие и сила. Родня и с той, и с другой стороны – люди приличные, имеющие устойчивое положение в своей среде, к тому же с достатком – обещала молодым отдельную квартиру.

Несомненно, брак имел благословение свыше.

Но то ли музыкальное дарование юноши не нашло резонанса в девушке, которая, как и мать, страдала отсутствием музыкального слуха, то ли кто-то из пары совершил непростительный грех, только брак распался.

Первенец

Какими бы простыми или даже сложными ни были события повседневной жизни молодой пары: ссорятся или любятся, спорят или мирятся, – приходит время – и они обзаводятся первенцем.

Событие скрепляет и обязывает: у матери это задано природой, у отца – частично природой, хотя в меньшей степени, в основном же определяется чувством, культурным кодом – джентльменами отцом и дедом.

Не избежали первенца Этелла и Саша. Девятого мая, в день празднования Победы над фашистской Германией, родился крепкий здоровый мальчик.

Первое, что поразило медицинскую повитуху, принимавшую роды, – малыш, издав короткий, но мощный вопль, тут же широко улыбнулся!

С тех пор улыбка сопровождает его, как говорится, и в горе, и в радости!

Рос Жорж весёлым, а главное, спокойным мальчиком. Сытый и с любимыми игрушками, он часами не требовал к себе внимания, предоставляя матери и бабушке относительную свободу.

Приезжал отец, забирал сына к своим, те были в восторге от улыбающегося малыша, ведь улыбка не сходила с его лица.

Родители Жоржа разошлись спокойно, без скандалов и истерик. Если разрыв отношений – травма, то сказалось это в самой минимальной степени.

Время неумолимо стирает причины конфронтации не только между людьми, но и между странами: такова природа человечества.

Можно сказать, что мальчик не осиротел. Он не лишился любви родных, их тепла и доброты. Обычно его звали Гера, только его дядька с этим был не согласен.

Для него племянник всегда оставался Георгием, разве что иногда, с известной долей доброжелательной иронии, называл его Гераклом: в нём, в его двухметровой атлетической фигуре всё напоминало древнегреческого героя.

В ранние годы сына, а это было хорошее время, Этелла, укрепив знание английского и став сотрудницей внешнеторгового объединения, как было отмечено выше, связала судьбу с иностранцем.

Штуцер

Член коммунистической партии и подданный Альпийской республики, лётчик по специальности, Штуцер крутил бизнес в Советском Союзе.

Отыграв свадьбу, забрав Жоржа, распрощавшись с отцом, матерью, приятельницами, Этелла, не задумываясь, уехала со Штуцером на родину лётчика и осуществила мечту многих славянских девиц, наивно полагающих, что только за границей они будут счастливы.

И началась у мамы с мальчиком – отличником пятого класса русской школы, необычная, но интересная и непредсказуемая жизнь!

Заграничная жизнь

В былые времена заграница – она ведь только в первые дни поражала жителя одной шестой части мира изобилием в продовольственных магазинах, широким выбором шмоток и, конечно, автомобилями.

Но очень скоро изобилие становилось привычным, а на первый план выходила оплата жилья, коммунальных услуг, повседневное питание, образование детей, и не в последнюю очередь возникал вопрос, где взять деньги на остальное.

Что же касается демократических свобод, которыми так кичатся поборники свободного мира, то для основной массы жителей золотого миллиарда, зарабатывающих на жизнь своим трудом, эти свободы не более чем дежурный лозунг одиозных лиц у власти да ещё диссидентов и неудачников.

Декларировать про свободу и демократию – это обязанность власти, требовать же демократию свойственно ущербным и несчастным.

Повседневные заботы в будничной жизни, с которыми столкнулась неунывающая Этелла, несколько отрезвили восторги первых дней, но оптимизм и вера в свои силы помогли адаптироваться в чужой среде, найти своё место.

Торговые навыки, приобретённые в Минвнешторге, позволили Этелле в скором времени завести своё дело, и само собой, бизнес развернулся именно с Россией.

Тем временем Жорж осваивал новое пространство, местный язык. Его врождённая приветливость и добродушие снискали себе расположение ровесников и даже преподавателей школы. Учился Жорж легко и весело.

Пообтеревшись, привыкнув к языку, обычаям, питанию, но не найдя себя в торговле, а Этелле очень этого хотелось, Жорж всё глубже и глубже погружался в область эстрады, с необычайным упорством учился играть на гитаре, пробовал голос, да всё самостоятельно, несмотря на то, что мать скептически относилась к его увлечению.

Её же бизнес, а это была торговля ценными породами дерева из Закарпатья и Буковины, такими как граб, бук, тис, приобрёл известность, пользовался большим спросом в Альпийской республике. А когда Этелла предложила сибирскую лиственницу, то спрос на неё быстро вышел на первое место.

Ещё несколько лет тому назад, когда Штуцер, весь из себя, на длинном «Кадиллаке», въезжал во двор дома, что стоит покоем в северном пригороде, в окнах можно было увидеть завистливые лица: ты посмотри, какого мужика отхватила Этелла!

С появлением в Альпах русской businesswoman всё кардинально изменилось: уже Этелла, припарковав красный «Мерседес-Бенц» у альпийского дома, вызывала восхищённые взгляды любопытных: ты посмотри, какую шикарную даму привёз Штуцер из России!

На фоне успехов Этеллы научно-технические усилия Штуцера утратили актуальность. Если бы не большие стильные очки в тонкой оправе жёлтого цвета, то его лицо – тонкие губы с маленьким подбородком – утрачивало иностранность и становилось заурядным. Когда же, сняв очки, он смотрел на вас подслеповатыми глазами, постоянно шмыгая носом, стороннему наблюдателю становилось понятно, что перед ним скучный бюргер – не более того.

Постепенно в русско-альпийской паре метаморфозы становились всё заметнее: Этелла, которая и так-то выделялась яркой натурой, общительностью и приветливостью, приобрела известность в деловых кругах.

Штуцер, напротив, стал скромнее, в переговорах, которые теперь вела Этелла, участвовал в качестве водителя. Ко всему прочему всплыли претензии по прежним сделкам, которые он вёл и в которых за ним числились приличные долги. Возникла угроза тюремного заключения.

Ситуация в отношениях пары кардинально поменялась: покровительственный тон Ганса исчез, появилось заискивание и лесть. И тем не менее Этелла сделала всё, чтобы избавить мужа от позора тюремного заключения: не раздумывая, она заплатила его долги.

Постепенно Жорж и Этелла становились своими в столице Альпийской республики, наследницы Габсбургов и Священной Римской империи, но только с нейтральным статусом и тихим послушным населением.

Однако простые человеческие отношения и интересы, большие и малые события на родине, бизнес-контакты, как, впрочем, у всех русских эмигрантов, находились в России. Частыми гостями были школьные друзья Жоржа, отец, бабушка. Пришло время – и Клинов стал наведываться к родственникам.

На сцене

Этелла, проявляя деликатность, старалась приобщить сына к своему развивающемуся бизнесу.

Музыкант, а он мать любил, расстраивать не хотел, часто помогал в расчётах с партнёрами, но одновременно заводил связи с местными музыкантами и иммигрантами из Новороссии.

В конце концов Этелла внутренне согласилась и приняла, что музыка, эстрада – это призвание и данность природы, что противиться – значит мешать таланту, а то, что сын талантлив, Этелла почувствовала, побывав на его гастролях, где Жорж, будучи в ударе, спел её любимую вещь «Падает снег».

Дальше – больше.

Заручившись согласием единомышленников, Жорж зарегистрировал бренд музыкальной группы, в которую вошли: молчаливый гитарист из Галиции, пьющий трубач из местных, аккордеонист из Бердичева и оттуда же лохматый скрипач. Не был забыт виртуоз-ударник неопределённого происхождения и для гендерного равенства – хорошенькая девица, как говорят в Одессе, девка что надо: тут тебе и грудь, и ноги из коренных зубов!

И откровенно пророссийская, как по составу, так и по репертуару, группа стала давать концерты. Организатором, солистом, душой, одним словом, лидером группы стал, конечно, Жорж, а для широкой публики – Жорж Кацо, а на рекламах, проспектах и в интернете – Georges Katso.

Выступали сначала среди знакомых. Жорж пел всё увереннее, абсолютный музыкальный слух давал ему возможность не только без акцента владеть разговорной речью, но также и петь на разных языках.

Его появление неизменно сопровождалось восторгом публики и продолжительными овациями, когда он, огромный и весёлый, с ослепительной улыбкой и грацией молодого медведя легко двигался по сцене с микрофоном в руках, распевая:

Вот раньше мужики на Руси Часто бороды носили и усы, А граф Лев Николаевич Толстой Тоже с длинною ходил бородой.

А не графами мы на том и стоим, А отличаемся от женщин одним – Отличает мужика борода, Украшает мужика борода.

Обладая природным даром, Жорж самостоятельно освоил музыкальную грамоту, начал сочинять музыку.

Немудрено, что успешного и харизматичного русского парня с южными корнями заметили на телевидении, пригласили выступить. Успех превзошёл ожидания: он стал участником различных ток-шоу, а прошло ещё полгода – и его взяли в детский спектакль в качестве главного героя сказки.

Группа «Москва» шла нарасхват, гастроли были расписаны на год вперёд. Известность группы перешагнула Альпийскую республику, и начались выступления в странах Европейского союза, везде с оглушительным успехом.

И вот что интересно: репертуар группы «Москва» состоял исключительно из русских песен, в разные годы созданных советскими композиторами и поэтами.

Слава о группе, популярной в Европе, докатилась до западного полушария. Состоялись многодневные гастроли по штатам Восточного побережья США, а когда группа добралась до Мексики, то экспансивная молодёжь просто визжала от восторга.

Широкой натуре Жоржа одной группы было мало, и вот однажды его посетила плодотворная идея, навеянная песнями дядьки в пору его пребывания в альпийском плену. Тогда Жорж только-только начинал тернистый путь к творческим вершинам.

В те далёкие времена, чтобы не тревожить капризных жильцов, в подвальной части дома, где были устроены помещения для хранения хозяйственной утвари, Жорж приучал пальцы к стальным струнам, играя гаммы на гитаре, а пленник тихим голосом пел цыганские и белогвардейские романсы.

В перерывах они потягивали красное сухое, Жорж записывал слова, шалопай показывал аккорды для аккомпанемента.

Разученные тридцать пять лет тому назад романсы, а также песни криминального репертуара легли в основу ещё одной группы, которую назвали «Всё, что было», что в переводе на альпийский язык – Das War Alles.

Нашлись и музыканты: на этот раз исключительно из первой волны русской эмиграции. А так как в Альпийской республике достаточно большая диаспора из России, то новая группа Жоржа сразу же нашла своих почитателей.

Надо заметить, что романс вообще, и тем более русский, не прижился в западноевропейской культуре в силу менталитета жителей и рационалистического устройства их души, о чём вряд ли можно сказать лучше, чем это сделал Иван Ильин более семидесяти лет тому назад:

«Западноевропейский человек движется волею и рассудком. Русский – живёт, прежде всего, сердцем и воображением, и лишь потом волею и умом. Средний европеец стыдится искренности, совести и доброты как «глупости»; русский человек, наоборот, ждёт от человека, прежде всего, доброты, совести и искренности».

Романс – это нечто более тонкое, изящное, пастельное, нежели песня, не такое яркое, это та таинственная область человека, в которой душа плачет и исповедуется, когда на вечерней заре значение имеет лёгкое пожатие руки…

Глядя на луч пурпурного заката, Стояли мы на берегу Невы. Вы руку жали мне, Промчался без возврата Тот краткий миг, его забыли вы…

В романсе притягательная сила и чарующая прелесть чувств, выражающих то, что наболело в сердце, что тревожит и не даёт покоя. Услышишь – и всё в тебе словно переворачивается, наполняется невыразимой нежностью, печалью и любовью.

Популярность «Всё, что было» не заставила себя долго ждать, но это была уже другая, старшая возрастная группа, которая иногда даже включала убелённых альпийцев.

Что русский, что альпиец, а в нейтральной стране, приютившей самый разнообразный народ, люди часто ностальгируют, нотки грусти романсов в исполнении лидера группы Жоржа Кацо о прошедшем и утраченном были как раз об этом.

Жорж Кацо

Какими бы успешными ни были группы «Москва» и «Всё, что было», как бы ни тешили самолюбие овации публики, частная жизнь лидера требовала удовлетворения.

Были, конечно, и не одно, увлечения, но как бы между прочим, не оставляя следа и не трогая сердца, а лишь компенсируя неизбежные и острые желания.

Поскольку Жорж с молоком матери впитал здоровый русский дух, его страстная натура требовала более-менее устойчивую связь. По складу артистического характера, и особенно в амурных делах, был он часто простодушен, легко подпадал под искус немедленно добиться расположения, как ему казалось, вот этой или той дамы сердца.

Так оно и было. Она: сногсшибательная модель, грудь, ножки, фейс, бери, наслаждайся! Перефразируя шедевр Булата Окуджавы:

«…Она по проволке ходила, махала белою ногой, и страсть Морозова схватила своей мозолистой рукой…»

По большому счёту он не был падок до простых утех, хотя от предложений не было отбоя. Тогда восходящую звезду европейской эстрады случай свёл с девицей, которая и в самом деле была эффектна, но, а это часто встречается, пассия не отличалась интеллектом, а если выразиться проще – была весьма легкомысленна и высокомерна, нечто вроде Эллочки-людоедки.

Пока эти свойства выплывали наружу, модель успела родить хорошего малыша, которого назвали Нико. Натерпевшись вздорных претензий, приобретя пусть неудачный, но всё-таки так необходимый опыт, Жорж поубавил прыти, Нико любил, растил, водил в сад, а отношения с его матерью перевёл в номинальные.

И вот однажды, в начале лета, когда все столицы мира, а альпийская столица тем более, благоухают, цветут и располагают к чувственным отношениям, сдав Нико воспитательнице детского сада, Жорж обратил внимание на стройную девушку, только что оставившую дочь Мари той же воспитательнице в том же саду.

Они разговорились, явно друг другом заинтересовались. Жорж узнал, что Эмилия учится на лингвистическом отделении университета, что сносно владеет русским языком: практиковалась в университете Санкт-Петербурга. Выяснилось также, что с отцом Мари Эмилия недавно разошлась. А вот с Жоржем ей расставаться совершенно не хотелось, и уже по осени сыграли грандиозную свадьбу.

Клинов там был, водку пил, по усам текло и в рот попало, песни пел, искренне и сердечно был рад прекрасной паре, не сомневался в благословении и крепости союза.

Стали Эмилия и Жорж жить да поживать вместе, дети, нажитые в прежних связях, пожелали быть с ними. Время шло, благословение сохранялось, характеры искали и находили точки взаимопонимания. Эти приятные обстоятельства очень даже способствовали, и вот на свет появилась Валико.

Сначала как все груднички: молоко матери, пелёнки, животик, потом обозначились необыкновенные чёрные глаза. Пошла ножками к отцу на руки, потом к нему на загривок, ещё немного подросла, появилась статность и изящество.

Тут-то Фёдор заметил, он в это время был в гостях у молодых, барышня-то – черноокая, да не столько в отца или мать, сколько в Этеллу, одним словом, южные корни в сочетании с кельтами проявились во всей красе девочки.

Между тем Мари оформилась в очень даже интересную девушку, Нико, догнав ростом отца, сохранил миловидность матери, приобрёл черты импозантного молодого человека. Оба стали старше.

Родители правильно поняли недостающее звено, и через определённое время в доме появилась милая девочка: светловолосая с голубыми глазами. Характером и очарованием Софья была в бабушку Сильке – такая же добросердечная и ласковая, тут уж, несомненно, были корни кельтов.

Группа «Москва» не сходила с афиш, диски её шли нарасхват, популярность докатилась до властных структур.

Предстояли выборы президента Альпийской республики.

Кандидат в президенты выступил с программной речью, обещал спокойную мирную жизнь, повышение благосостояния, снижение налогового бремени, то есть всё то, что хотелось бы трудящимся альпийцам, но что, как правило, не более чем благие пожелания, то есть – обычные предвыборные обещания.

Событие проходило в Золотом зале столичной филармонии, известной в мире как Musikverein, где после речи выступила группа «Москва» и солировал её лидер Жорж Кацо.

Оказывается, у претендента на высокий пост имелись русские корни, он сам попросил устроителей пригласить «Москву».

После речей и оваций музыканты перешли в отдельный кабинет для фуршета. К слову будет сказано, Клинов и Туманова тоже туда попали, так как любили и музыку, и фуршет, и просто выпить.

Кандидат в президенты расчувствовался то ли от фуршета, то ли от группы, наговорил Жоржу комплиментов, всё поглядывал на Туманову, а потом не сдержался и приложился к её руке, мол, так принято в нашей горной стране!

Чувства солиста

Музыканты уже на подиуме, в центре ударник задаёт ритм, вступают гитары, а их две: бас-гитара придаёт ритму живость, другая ведёт мелодию, и, как выражаются лабухи, пошёл чёс. Слева, приветствуя восторженную публику, чуть пританцовывая, появляется Жорж Кацо, он поёт!

Большой и красивый, улыбающийся Жорж, чуть приплясывая, грациозно движется по подиуму, глаза его сияют, песня обращена к каждому зрителю в зале и на городской площади, от них к нему – встречная горячая взаимность.

Хотя яркий свет софитов буквально слепит солиста, тем не менее каждый в поле видимости уверен, что взор Жоржа обращён именно на него и поёт он только для него!

Жорж ощущает, как из зала к нему несётся волна тёплых чувств, иные танцуют, многие подпевают, в атмосфере царит всеохватывающая общность и солидарность, веселье и радость. Жорж – кумир и любимец восторженной публики.

Завершается блестящее исполнение, публика взрывается аплодисментами, возгласами удовлетворения, желанием повторить, продолжить.

От эйфории, охватившей зрителей, Жорж испытывает истинное наслаждение от единения с восторженной публикой.

Это ведь он создал настроение у них, а они воздают хвалу его таланту, певческому труду – плод многих и многих дней поиска, творческих находок и репетиций!

* * *

В один из удачных дней был Жорж приглашён на переговоры к директору федерального развлекательно-информационного канала альпийской национальной телерадиокомпании.

Случай неординарный. Пришлось сменить хипповый прикид с бездонными шароварами от бедра, скажем так, весьма модный, но явно не для деловой встречи. А сделать это оказалось совсем не просто: во-первых, рост, во-вторых, вес, ну и в завершение сорок девятый размер башмаков.

За непростую задачу взялась Эмилия. Она нашла потомственного портного из Одессы-мамы, привела к нему Жоржа, при этом оказалось, что Зяма, ко всеобщему удивлению, прекрасно владел русской речью.

– Два дня, уважаемый Залман, вам на то, чтобы этот крупный человек был одет в приличный костюм.

– Знаете, что я вам скажу, – обратился к Эмилии портной на чистейшем альпийском языке, – в Одессе, бывало, я одевал фраеров с Дерибасовской и за один день.

Опытным взглядом он окинул фигуру солиста, приложил мягкий сантиметр к его могучим плечам – «Ого, чтоб я так жил! – заметил Зяма. – Только на Дерибасовской встречал я такие плечи», – но сказанное понял лишь солист.

А уже к вечеру следующего дня Эмилия была поражена видением совершенно преобразившегося Жоржа: это был совершенно другой мужчина – элегантный и очаровательный. Таким она видела его впервые, и горячее чувство влечения охватило сердце пылкой кельтки!

В назначенный день и час – альпийцы не любят педантов, но ценят точность – Жорж, в стильном костюме с иголочки, белой рубашке с воротничком под бабочку, и, конечно, бабочка, расположился напротив директрисы федеральной телерадиокомпании.

Причёсанный на пробор, чего с ним никогда не бывало, не бритый ровно столько дней, сколько требует изысканный dress code, ослепляя директрису лучезарной улыбкой, Жорж ждал, что скажет эта средних лет, приятная во всех отношениях дама.

Опытным взглядом кастинг-директор для себя отметила, что костюм сшит только что, надет первый раз, но улыбка, рост, вообще фактура просто великолепны, остальное – дело техники!

– Через полгода, милейший Жорж, в эфир выйдет шоу-программа «Танцы со звёздами». Вы прошли отбор без конкурса, и у меня к вам главный вопрос: хотите ли принять участие в этом шоу в качестве звезды?

– Это было бы интересно, – Жорж бесхитростно смотрел на даму, – но дело в том, что танцевать я не умею.

– У вас будет полгода, за это время вы станете отличным танцором, с вами будет заниматься опытный танцмейстер. – Даме всё больше нравился наивный русский медведь. – Кроме того, с вами будет танцевать лучшая танцовщица нашего города и его окрестностей.

– Боюсь, Эмилия будет ревновать.

Тут уж дама сдержаться не смогла и от души рассмеялась:

– Ваша жена, очевидно, ревнива – это же хорошо, это лишь подтверждает, что она вас любит!

Ханна

Через несколько дней после того, как были согласованы коммерческие условия участия в шоу и график репетиций, который оказался очень плотным, состоялось знакомство с лучшей танцовщицей.

Жоржу очень понравились коммерческие условия, получалось так, что на весь период репетиций ему устанавливалось весьма привлекательное вознаграждение. Что же касается самого выступления, то участие в шоу оплачивалось отдельно, причём оставалось сюрпризом.

Высокая статная блондинка с голубыми глазами, не говоря о потрясающих бёдрах, которые вызывали не только восхищение, с тонкой талией, грудью, при взгляде на которую у шалопая бы дух захватило, была не во вкусе Жоржа.

Это обстоятельство ему было только на руку: не хотелось вызывать ревностные чувства Эмилии. «Тем не менее без тесных касаний обойтись не удастся», – подумал Жорж.

Мало ли, что думал Жорж, не желая вызвать ревность жены, самолюбивая и гордая кельтка была уверена: мужика только помани – и он, позабыв о супружеской верности, окажется во власти соблазнительницы.

Репетиции шли через день. Жорж не сразу привык к танцевальной близости. Хотя Ханна и не была в его вкусе, либидо-то никуда не деть, поэтому хочешь не хочешь, а желания в этих условиях возникали неосознанно. Между тем Ханна не была холодной и бесчувственной, просто в этот период её роман с Куртом был в самом разгаре.

Когда в пируэте сильные руки Жоржа сжимали девку в крепких объятьях, Ханна всё это воспринимала как тренировки на обычных спортивных снарядах.

Характером танцовщица отличалась весёлым: когда Жорж всей массой наступал ей на ногу, терпеливо переносила боль, улыбалась и не возмущалась. Репетиции становились всё эффективнее, Жорж стремительно сбрасывал вес, движения становились всё легче и изящнее, Ханна научила вальсировать и всяким пируэтам.

Одним словом, спелись!

Одновременно репетировали и другие претенденты, между соперниками сложились приятельские отношения, вредительств не было, наоборот, они помогали друг другу.

Время летело быстро. Организаторы программы, перешептываясь на репетициях, отмечали, что Ханна и Жорж лидируют с большим отрывом.

Генеральная репетиция прошла успешно, организаторы и участники были довольны и с нетерпением ждали грандиозного представления.

И вот наступил долгожданный день. В огромном зале собрались альпийцы и русские, получившие специальные приглашения. Премьера шоу-программы «Танцы со звёздами» прошла при полном аншлаге.

При награждении призёров произошла заминка. Дело в том, что, судя по восторженности публики, да и по оценке жюри, Ханна и Жорж были вне конкуренции.

Великолепно, с задором они исполнили обязательную программу, когда же закончили произвольную команду, публика аплодировала стоя – настолько виртуозен был танец.

Хороши были костюмы, заводная музыка – Жорж сам подбирал, но главное заключалось в самих танцорах: молодые, красивые, сильные, фактурные!

Среди зрителей в первом ряду можно было видеть: черноглазую Нику в вечернем платье роскошного изумрудного цвета от модного дома Gucci, Агнессу в стильном костюме от Pierre Cardin и Клинова. Рядом с ними все альпийские дети, как то: Соня, Валико, Мари, Нико, с ними Эмилия в тёмно-зелёном платье от Jenny Packham и изумрудном колье.

У детей цветы, только у Клинова флаг Российской Федерации. Вот этот флаг не понравился устроителям шоу-программы, и к нему направили служителя, отвечающего за порядок.

– Bitte entfernen Sie die Flagge[1], – вежливо и тихо попросил служитель.

– Что сказал мужик? – поинтересовался командор у Вероники.

– Просит убрать флаг.

– Да пошёл он.

Ника перевела, и мужик ушёл.

Жюри долго совещалось, потом под общий вздох сожаления победителем объявило альпийскую пару, а Ханне и Жоржу присудили второе место.

* * *

Казалось бы, можно ли зацепить Жоржа и его группу в связи с тем, что русские своих не бросили, а пришли на помощь Донбассу с оружием?

Оказывается, можно.

Через хитромудрые вводные, косвенные и даже прямые намёки, которые так или иначе оказывают влияние на общественную среду, Жорж стал получать сообщения, смысл которых сводился к тому, чтобы он среагировал именно так, как трактует альпийская власть действия России.

Так как, кроме музыкального таланта, Жорж обладал развитой интуицией, группа «Москва» была распущена. Группа «Всё, что было» осталась, пришлось многочисленному семейству подтянуть пояса, только театр Жоржу не отказал.

Где бы ни терпели властных притеснений, наши люди не утрачивали оптимизма и всегда находили выход из сложившейся ситуации.

Жорж духом не упал, не прогнулся, талант ведь при всякой власти сохраняет божий дар, а внутренний голос неустанно повторял: надо переждать, у них это наваждение, оно пройдёт, и талант раскроется с новой силой!

[1]Уберите, пожалуйста, флаг.