Библиотечный день

Глава 1

Потрёпанного вида мужичок, посвистывая прокуренной грудью, приземлился устало на лавку. Засаленные спортивные штаны, грязные кроссовки, растянутая жилетка – даже этот наряд знавал лучшие деньки, но теперь, в полное отсутствие альтернативы, он стал самым подходящим костюмом для самой сомнительной роли на свете. Молодые девушки при виде подобного склонны прыснуть в сторону, а средней культуры мещанин ограничится презрительным вздохом и спрячет глаза куда-нибудь в сторону горизонта. Всё это действительно бывало, и не раз – но в то тихое утро помятый субъект оказался на детской площадке совершенно один.

Он щурил глаза, отвыкшие от летнего солнца, изгибал спину и вообще всячески старался улучить удобную для нездорового тела позу. Удавалось не очень: где-то между копчиком и затылком гудело, стонало, мутило и стреляло из всех стволов. Ниже копчика ощущения были ещё более смутные. Наконец бедолага распластался по всей площади скамейки, наискосок, и удовлетворённо мурлыкнул. Шёл одиннадцатый час, и в спальном районе царила блаженная тишина: все работяги уже отшагали на работу, а дети ещё не вышли гулять. Даже со стороны школьного стадиона не доносилось ни звука: уроки физкультуры проходили позже. Вообще местная школа (формально она считалась гимназией) всегда отличалась образцовыми порядками, хотя ученики были из самых разных семей. Именно поэтому депрессивный гражданин, облюбовавший лавку, и оказался в такую рань за пределами родного микрорайона – уже сам вид убранной школы, её выметенное крыльцо, государственный флаг на флагштоке, чистые окна и гипсовый бюст танкиста, спрятавшийся за парой елей, грели его заскорузлую душу и отвлекали от мрачного настроения, навеянного то ли проблемами со здоровьем, то ли житейскими неурядицами, из каких сплошь и состоит судьба таких личностей.

Наш герой, всё жмурясь, полез в карманы: увы, карманов у штанов не оказалось, а в жилетке нашлись лишь грязная зубочистка и недельной давности чек. «Да разве, что ли, нету… Ну куда так годится… Ну как теперь быть-то», шёпотом вздохнул мужичок и вновь обмяк. Думать про опохмел не хотелось, однако в отсутствие сигарет ничего другого на ум не шло, разве только слезливые, глупые мысли последних недель, которые приходилось неустанно отодвигать вглубь рассудка. «Может, дойти до Артура… Сегодня третий день с нашей встречи, может, и договоримся… А какие ещё варианты… Только никаких…» – и он прислонился щекой к тёплой рейке, не в силах распутать сложные и глубокие мысли.

Он провалился в пограничное состояние между сном и явью, в вязкую дрёму, тягучую, как нуга, и обмяк ещё больше. Перед ослабевшими глазами вставали сценки из далёкого прошлого, ушедшего безвозвратно куда-то за стенки сердца, и тоже грели несчастную озябшую душу. Одна из них сильнее прочих обожгла память: сентябрьский вечер, когда мама запретила гулять с друзьями и усадила зубрить историю. Учебник мучал своей неправдоподобностью, оторванностью от жизни, заковыристыми словечками, будто извлечёнными из кунсткамеры. Хотелось чего-то удалого, ловкого, хитрого – а самыми удалыми и хитрыми были как раз друзья, их шутки, далёкие от родительской благообразности, девчачий смех и запретные бутылки, добытые из-под полы. За окном смеркалось, учебник лежал раскрытым на том же самом развороте, и на тетрадь не легло ни строки. «А зачем?» – сказал он тогда. Словно волю оковала лёгкая подростковая глупость, убедительная для доверчивого юношеского сердца. Мама тогда ничего не сказала, не стала отчитывать, а только стыдливо улыбнулась – и вот эта-то улыбка и обожгла беспощадно истасканного мужичка изнутри. «Почему она так явно запомнилась?» – досадливо спорил он сам с собой и не решался ответить.

Минута тянулась за минутой, а мысли и припоминания всё злее жгли сердце, давили на лоб, спирали воздух – и только когда пришлось совсем невмоготу, наконец стало ясно, что жар пышет не изнутри, а снаружи; что солнце поднимается всё выше, чтобы разогнать сгустившуюся под утро бетонную прохладу и что от лучей его уже не укрыться на детской площадке. Бормоча какие-то бессвязные ругательства по адресу Артура и дворника, который не удосужился «вылизать лавку покрепче», мужичок попробовал принять сидячее положение. Получилось не вполне. Словно подбадривая горемычного, под лавкой курлыкнул голубь. «И ты туда же», сипло проронил мужичок и как раз подумал окончательно подняться, как краем глаза приметил на другом конце двора знакомую голубую кофту.

— Санё-ёк! Санё-о-о-ок! – раскатился кругом надсаженный крик, неожиданно звонкий.

Голубя и след простыл. Кофта дёрнулась, на мгновение застыла, затем неуверенно – откуда же был вопль? – двинулась в сторону площадки.

— Саня! Я здесь! Давай ко мне!

Постепенно обладатель кофты стал вырисовываться всё более отчётливо. Им был худосочный парнишка лет девятнадцати, нечёсаный, с невнятным подобием растительности на подбородке. На лице его не было ничего способного запасть при первой встрече в память – разве что лишь яркие, не потускневшие ещё голубые глаза. Да и эти последние привлекали лишь цветом, а беспокойное их ёрзанье, вкупе с незрелой мимикой, отталкивало не меньше, чем всё остальное. Наряд у пришедшего был на порядок чище.

— Здрасьте, – он не решался сесть на скамейку, хотя и не постеснялся помахать рукой. – Как-то вы быстро сегодня поднялись. Есть какие-то планы?

— Са… а ты сам куда щас? – мужичок дёргал головой, выбирая такой ракурс, чтобы силуэт мальчишки закрыл собой солнце. – Ты… чего, куда?

— Меня в училище просили какие-то бумаги подписать, там то ли практика, то ли отчёт, – и он словно нехотя ввернул крепкое словцо. – Очередная писанина. Одногруппники уже на даче или работают, а я не знаю, куда деться. Мне обещали ещё какие-то бумажки, – и он снова ругнулся, на сей смелее и громче.

— А… а я думал к Артуру пойти… Сюда зашёл посидеть, вздохнуть полной грудью. Смотрю – ты чешешь мимо, дай, думаю, поздороваюсь, а то как же так. И вот надо же… – тут он оборвал фразу, не найдя, как её закончить.

— Что за Артур? Вы мне про него что-то говорили, он вроде возле библиотеки живёт, а больше ничего не помню.

— Ну библиотеку не помню… А вообще да, хороший человек, не обидит. Жизнь у него богатая… такое иногда нарассказывает. Не жизнь, а… сериал. Ты с ним вроде вечер проводишь, а, считай, вроде как и культурно обогащаешься. Одно время в колонии работал, чего только не видал. А в девяностые палью на рынке торговал – на старом, то есть Заречном, – так прям всех братков знал в лицо. Дело-то такое… не хухры-мухры. Не каждому дано, – он зевнул и похлопал глазами. – Слишком часто к нему стараюсь не ходить, а то надоем… В нашем положении друзьями не разбрасываются.

Паренёк одобрительно хмыкнул и на мгновение отвлёкся на проходившую мимо молодую мамочку с коляской. Пока он провожал глазами незнакомку, мужичок лихорадочно перебирал в уме всевозможные поводы потянуть время. Оставаться без компании ему решительно не хотелось. В голове, однако, было как никогда пусто. Когда Санёк вновь опустил глаза на лавку, он не нашёлся, что сказать, и выдавил из себя:

— Хочешь, небось, со мной к Артуру?

Ненарочно прозвучавший интригующий тон – правильно подбирать интонации мешало нездоровое горло – принёс поразительный успех. Паренёк повёл плечами, неловко оглянулся и почти шёпотом спросил:

— А можно?

Помятый субъект расплылся в улыбке. Ему льстил чужой интерес, пусть даже сиюминутный. Последний раз он испытывал подобное чувство триумфа, когда проехал в районном автобусе зайцем и сошёл на своей остановке перед самым носом кондуктора. Не то что бы это было недавно, но впечатление залихватской удали и лукавой хитрости, произведённое мужичком на самого себя, казалось ценнее любых возможных штрафов. В нём было что-то забытое, юношеское. Вот и сейчас лукавый огонёк в его глазах намекал на гордость собой, на надежду ещё разочек улучить приятельского внимания. Он хлопнул в ладоши и откашлялся.

— Ну конечно! Идти надо прям щас, а то… – он запнулся. – Знаешь, нельзя с пустыми руками к нему. Не по-свойски. Если хочешь человеку понравиться… Деньги с собой есть у тебя?

— Да так, – простодушно выдохнул Санёк. – Рублей триста с небо…

— Отлично! – не стал дослушивать мужичок. – Щас на двоих затаримся, сходим, а своё я тебе завтра занесу. Через улицу есть «Родничок», знаешь? Можем туда забежать, а потом минут десять пешком. И никуда спешить не надо. Согласен, готов?

По всему было видно, что Санёк внутренне уже согласился и не имел никаких возражений. Мимика его замерла, взгляд отражал азартный блеск глаз собеседника, и вот-вот могло бы прозвучать окончательное «да», но вместо него почему-то прозвучало неуверенное:

— А может, мне сначала до училища добежать? Я быстро.

«И что ему там скажут-то, в этом училище», подумал было мужичок, а вслух громко и со смехом выругался, и из приличных слов ему вспомнились только предлоги. Санёк удовлетворённо кивнул и пробормотал что-то про магазин. Мужичок принял это за согласие, не без натуги поднялся и хлопнул пацана по плечу. Тягостное начало дня понемногу перерастало для него в привычное безотчётное веселье, которое так трудно поддерживать в одиночку. Бочком они слезли вниз по газону, отлого спускавшемуся к улице сразу за школой, и направились в желанную сторону.

На пешеходном переходе долго не загорался зелёный свет. В обычной ситуации не составило бы труда перебежать дорогу, однако в тот день виски пульсировали сильнее обычного, да и ноги подрагивали. Волей-неволей пришлось подождать. Санёк отошёл в кусты покурить, о чём предупредил с таким заговорщическим видом, будто сливал государственную тайну. Помятый тип остался у перехода с бесформенной бабулькой, подпиравшей немощное тело огромной хозяйственной тележкой. «Неужели она с ней по лестнице прётся?» – нехотя заметил мужичок, стараясь не отвлекаться от заветного плана. Его недоумение было весьма естественным: тележка была одутловато пухлой, как беременная свинья, поношенной и почти наверняка скрипучей. Ткань её повыцвела, колёса из дешёвой пластмассы щерились сколами, а общая форма конструкции уж слишком напоминала хозяйку – сутулую и дряблую. Всё это отразилось в гротескном сознании помятого мужичка очень живо, и вновь что-то связанное с матерью мелькнуло в его душе. То ли самолюбие, то ли лень помешали ему выказать сочувствие, хотя внутренно он с лёгкостью поверил, что вот-вот схватит сумку на колёсиках и резво-резво поможет старушенции перебраться через проезжую часть, чего раньше никогда не бывало. «И всё равно отвлёкся», с досадой подумал он. «И чего ей… Да она сама… справится… Ведь меня здесь могло и не быть. Бабки у нас сильные, любой баул протащат. Может, она вообще доставщиком еды работает. Да, правда, а почему нет? Работает бабка доставщиком еды, забирает заказы в… в кафе, разные супы там, пельмени, и развозит по городу. Ей завтра помирать, а она пельмени возит в тележке. На гроб деньги-то нужны, вот она и возит заказы. Да, сто пудов, бабка – доставщик еды!»

Мысль эта весьма развеселила мужичка. Мути в голове как не бывало, путаные мысли поблекли и затихли, и в центре внимания, как в луче сценического прожектора, осталась лишь гомерически уморительная бабулька, уперевшаяся слабым боком в самую невзрачную тележку, какая только есть на белом свете. По улице с грохотом прокатил мусоровоз, медленно прополз автобус, в небе сипло крикнула пара чаек, но ничто не отвлекло потасканного дядьку от его зубодробительной шутки. Как то часто бывает у ограниченных людей, он никак не мог упиться своей выдумкой, а всё на разные лады гонял её из одного мозгового полушария в другое и невольно склабился, что ему самому придавало отнюдь не миловидный облик. Он уже готов был подмигнуть бабульке со словами вроде «ну что, бабка? чаевые хоть дают?» – но тут зажёгся зелёный сигнал светофора.

— Саня, пойдём! – вполоборота гаркнул мужичок и не увидел, как вздрогнула от неожиданности уже ступившая на переход старушка.

Санёк выпорхнул из кустов с выражением недовольства на лице, застёгивая ширинку на ходу.

— Ты каким местом курил? – проорал его спутник во весь голос и немедленно расхохотался, нисколько не заинтересованный в реакции мальчика.

Они уже были на другой стороне улицы, когда наконец кашель завершил поток хриплого смеха.

Супермаркет задержал их ненадолго. Охранник у кассы так грозно сверкал глазами, что мужичок тайком выложил из карманов всё, что успел стянуть с полок. «Санёк-то ничего не видел. Так отлично, одним у… унижением меньше», хмыкнул он и мысленно добавил несколько крепких словечек. Прежде чем выложить консервы и чипсы на кассовую ленту, он заискивающе заглянул в глаза охраннику. Тот, на удивление, не узнал воришку, которого поймал за руку в прошлом месяце.

— Ну что, я тебе за себя завтра верну? Не вопрос?

— Не вопрос, – кивнул Саня и неопределённо кивнул кассирше, предложившей пакет. – Вы уверены, что шпроты подходят?

— Самое то. А ты что, шпроты не любишь?

— Гм.

Санёк ещё больше стушевался и твёрдо решил ни о чём больше не спрашивать. За последний месяц, который он проводил исключительно в компании сверстников, забылись те фразы, которые некогда помогали им находить общий язык.

— Ты не дрейфь, деньги я верну, – мужичок истолковал смущение мальчика весьма превратно.

Из магазина они вышли так же неловко, как и вошли. На крыльце мялись ещё три-четыре личности, до удивления напоминавшие Сашкиного приятеля. На их невнятные просьбы о мелочи оба товарища не отреагировали. Куда там? До Артура осталось всего ничего. За мыслями о предстоявшем кутеже ничто не вызывало интереса и не внушало сочувствия.

Обогнув закрытый ларёк, сутулый и ржавый, они повернули во дворы и следующие десять минут потратили на дорожки, лесенки и пандусы, перила с полустёршейся краской и узенькие перешейки между гаражами. В трущобе микрорайона, которая дышала асфальтом и сырым бельём, они были подобны прибрежным рыбкам, привычно снующим среди бурых листьев скользких водорослей. Вот булькнула дверь мусорного бака, с размаху захлопнутая дворником, вот проплыла мимо, качая головой, знакомая детская коляска, вот сверкнул в окне многоэтажки сытый малёк. Словно разноцветная галька, рассеяны повсюду машины – зелёные, серые, синие и неизбежно немые. В дневной час заводь пустовала, и только одинокий премудрый пескарь расположился на лавочке под липой. Постепенно небо над заводью стало тускнеть, отовсюду набежали жирные серые тучи и налезли друг на друга краями, закрыли небесную синеву от речных жителей. Уже набегал и прохладный сквозняк, когда две рыбки занырнули в тёмный подъезд. Дверь громыхнула им вслед, и Сашке показалось, что пробил первый раскат грома.

Лестница была усеяна осыпавшейся штукатуркой; решётчатый ствол лифтовой шахты уходил далеко ввысь, молчаливый, серьёзный. На шестом этаже мужичок резко остановился и тыкнул пальцем в дверь с заклеенной скотчем обивкой.

— Да, тут. Погоди маленько, я переведу дух. Уф… Да, давай договоримся. Артур человек госте… гостеприёмный, но наглеть тоже не надо. Ты не бери ничего без спроса, садись где скажут, слишком много не говори – и всё будет лады. Ну, лады?

— Без проблем, – Санёк энергично кивнул и выпрямился, расправляя плечи.

«Не рассматривает-то Артур нас уже здесь через глазок?» – пронеслось у него в голове, и от этой мысли он ещё сильнее вытянулся и застыл. Мужичок покрутил пакет в руках, потёр подбородок и пробормотал:

— Ну, пора бы.

Большим пальцем он надавил на звонок – или, вернее, навалился всем телом, вкладывая в большой палец всю мощь дряблых мышц. За стеной раздался противный сухой хруст. Недолгая пауза. Затем слабые женские ноги в тапочках прошаркали к двери, лязгнула щеколда. Через цепочку на пришедших уставилась худая женщина предпенсионного возраста. Казалось, её нисколько не удивил непрошеный визит. Несколько секунд они с мужичком глядели друг на друга, пока наконец тот не проронил:

— Мы к Артуру пришли. Знакомые его.

— Он в больнице ещё. Как оклемается, может, позвонит вам, – потупила глаза женщина.

Мужичка как током стукнуло. Он несмело огляделся на Санька, пожевал губами и неожиданно нахально потребовал:

— Ну пусти хоть нас, раз пришли. Мы немного посидим и уйдём, тревожить никого не будем. А то там и дождь скоро…

— Я вас не знаю.

И она закрыла дверь так резко, что отвечать стало бессмысленно. Щеколда поспешно звякнула обратно. Ошарашенный мужичок сделал полшага назад и хмыкнул. Ненадёжный его организм разучился быстро и интуитивно действовать. Вот и сейчас звонкая тишина знаменовала тяжкий процесс обдумывания, который у подобных личностей редко приводит к хорошему. Посыпанные сединой брови сцепились друг с другом, большой палец размазывал налипшую от звонка побелку по подбородку, веки подрагивали. Одной рукой мужичок по-прежнему прижимал к груди пакет – так крепко, что его содержимое не шуршало от покачивания немощного тела.

Санёк наблюдал за товарищем со спины и мог лишь гадать, какие мысли отражаются на огорчённом лице. Он думал было что-то подсказать и даже потянул руку к засаленной жилетке, но тут же одёрнул себя и шумно вздохнул. «Он теперь меня никуда с собой не возьмёт», – с неожиданным чувством вины заключил неохотно мальчик. Вывод его, надо сказать, ничего не имел общего с размышлениями старшего товарища. Тот, в свою очередь, внезапно-радостно цокнул языком и тут же залез рукой в пакет, который пришлось опереть на колено. Вот так, стоя, как цапля, на одной ноге и усердно бормоча что-то под нос, мужичок покопался в покупках и вскоре с торжествующим видом извлёк на свет Божий банку шпрот. «Да зачем?» – удивлённо поджал губы Санёк, а вслух сказал:

— Можно, в принципе, и здесь на ступеньках устроиться, – и голос его дрогнул, как если бы он выдал нечто беспардонное.

— Не-е, ты что… Мы щас не устроимся, мы щас… устроим!.. – и мужичок рывком потянул за кольцо крышки. – Раз этой овце… друзья Артура… то и пусть понюхает, селёдка ушастая!

С размаху он впечатал открытую консерву в обитую поролоном дверь и парой юрких мазков – кто ждал от него такой прыти! – размазал жижу по косяку, по линиям скотча, по ручке и по глазку. Сам он на удивление не испачкался нисколько, хотя даже не заботился об этом. В тот момент он считал себя выше мелочной заботы об одежде, о внешности, – и неспроста: выглядел он и вправду отталкивающе. Бесформенный облик не потерялся, но сама бесформенность смотрелась угрожающе: азартный блеск озарял узенькие зрачки, и волосы торчком торчали на затылке. Конечности его двигались без всякой связи друг с другом, стоптанные туфли шаркали о кафельный пол. В довершение сомнительного подвига мужичок звучно плюнул на задержавшуюся в руке крышку и прилепил её прямо на глазок. С лязгом она моментально сорвалась вниз, куда уже бесшумно стекала пахучая гуща.

— Нич… нич-ч-чего подобного не выдумал бы, – выдохнул Санёк.

Он старался не терять самообладания несмотря на тайный страх встретиться с милицией, который преследовал его постоянно. Мужичок не ответил и только плюнул снова – на половичок, который медленно и неотвратимо терял свой заводской цвет.

На крыльце подъезда их встретил сырой, промозглый сквозняк. Капать ещё не начало, но выпирающие горбы дельфиноподобных туч не оставляли никаких сомнений – ливень на подходе. Мужичок, не глядя в глаза мальчику, предложил переждать под козырьком, на что тот робко ответил:

— Думаю… лучше здесь не задерживаться. Хотите, схожу посмотрю чё-нить.

— Ну… давай.

И он остался ненадолго один, как только Санёк юрко занырнул за угол. У дома было удивительно безлюдно; только вдалеке, еле слышимые, перекликались голоса заигравшихся в мяч мальчишек. Тень, лёгшая на двор, помрачила лобовые стёкла машин, ещё недавно отбрасывавшие блики, и сгустила кроны хиленьких берёзок и старых лип. Они тёмными кляксоподобными пятнами заполняли почти всё свободное пространство, впитывая сумерки с тихим шелестом. Где-то рядом с крыльцом было распахнуто кухонное окно, и до мужичка на миг донеслось бряцание крышки на закипающей кастрюле. Он успел было поднять голову, но тут из-за куста сирени выбежал слегка запыханный Санёк и бахнул:

— Тут… Помните, я сказал, тут рядом библиотека? У них сегодня лекция, через десять минут начинается, – он щёлкнул по пластиковому циферблату на запястье. – Мне кажется, и дождь переждём, и посидим спокойно. Всё равно гроза идёт.

«Под бубнёж и поспать можно», подумал помятый тип и одобрительно кивнул. Санька даже засиял от удовольствия.

В маленьком зале уже собралось около дюжины человек, расположившихся на видавших виды офисных стульях. К стене прижимался невысокий подиум; на нём был водружён грубый стол из ДСП-плиты, который подпирало узенькое кресло советских времён. В углу ютилось недорогое закрытое на ключ пианино, ламинированное точь-в-точь как стол. Крышка его запылилась, одну из ножек заменяли две дешёвые книжки с жёлтой бумагой. Помещение вообще ничем не отличалось от тысяч других казённых «актовых залов», какие есть в каждом государственном учреждении образования и культуры. Они используются по любому удобному случаю – для концертов, выпускных, родительских собраний, кружков, планёрок, даже собеседований – и потому почти лишены неповторимого лика какой-нибудь одной формы досуга.

Среди зрителей были пенсионеры, девочка, приведённая бабушкой (вероятно, пятиклассница), супружеская пара среднего возраста, неопределённой наружности коротыш в форме электрика и молодой мужчина в галстуке, от которого пахло табаком. Последний примостился с краю и всё время глядел в окно, словно ещё не явившийся лектор уже успел его чем-то обидеть и отбил всякое желание участвовать в мероприятии. За стеклом же лил дождь, хлынувший резко и почти без наклона.

Потасканный мужичок и его приятель не нашли ничего лучше, кроме как усесться прямо перед носом у семейной четы. Санёк сразу сообразил, что поступили они неразумно, но промолчал и лишь совестливо подсполз на стуле, так что задом оказался у самого края сиденья. Тихая предлекционная возня всё не умолкала: женщина в малиновом свитере раскладывала бумаги на столе докладчика, бабушка горячо шептала внучке на ухо какую-то историю, услышанную ею сегодня по телефону, электрик шмыгал носом и ёрзал на месте. Ёрзал, впрочем, неспроста: в затылок ему дышал согбенный смуглый старичок с заднего ряда. Электрик ужасно смущался и мотал головой, но пересесть отчего-то не хотел. Женщина в свитере поспешно спустилась со сцены, и тут у неё внезапно подвернулась лодыжка. Она тихо ойкнула, но лишь ещё выше задрала нос и с гордым выражением лица вышла в коридор.

Прошла одна минута, другая, третья, и помятый тип уже клевал носом, не в силах бороться с душной дремотой, напавшей на него ещё час назад. Но тут зажёгся верхний свет и в зал вошла всё та же дама в свитере, за которой следовал лысоватый мужчина – стереотипного вида библиотекарь, потёртый, в блеклом тёмном пиджаке. В руках охапкой он нёс стопку книг и несколько пожелтевших листов офисной бумаги, на которых угадывался размашистый почерк. Шум утих сам собой, зрители волей-неволей ободрились. Ведущие вышли на сцену.

— Дорогие гости нашей библиотеки, здравствуйте, добрый день, – в её голосе ещё звучала скрытая измождённость, свойственная людям, которые работают в одиночку. – Мы очень рады видеть вас здесь даже сейчас, в период отпусков. Приятно, что наши небольшие лекции продолжают пользоваться спросом и интересовать вас летом. Я не буду долго занимать у вас время, представляться мне уже, думаю, не нужно, я только вкратце повторю наш обычный, общий анонс, а затем мы перейдём к теме сегодняшнего выступления. Если помните, Библиотека № 9 Заречного района нашей столицы праздновала этой весной юбилей – тридцать пять лет со дня основания. Поскольку наша библиотека, Библиотека № 2 Ушинского района имени Дениса Старецкого, празднует, пусть и более скромный, но всё же юбилей в начале июля, мы организовали совместный цикл пушкинских мероприятий, в котором участвовали сотрудники обеих библиотек. Мы и пели песни из сказок Александра Сергеевича с вашими детками, и рисовали сценки из «Руслана и Людмилы», и слушали доклад о стихотворных размерах Пушкина-лицеиста… Словом, бóльшая часть мероприятий прошла успешно, и мы уже близки к финалу. Сегодня же предлагаем вам предпоследнюю лекцию, посвящённую биографии нашего великого поэта, её прочтёт наш почётный библиотекарь Сергей Михайлович Васенько. Сергей Михайлович, скажите нам, пожалуйста, поделитесь – как называется сегодняшняя встреча?

Блеклый пиджак положил на стол свой груз, кашлянул и сделал шаг в сторону коллеги, будто подошёл к микрофону.

— Сегодняшняя наша лекция называется «Южная ссылка Пушкина и его романтизм», – судя по улыбке, лектор гордился таким заголовком, – то есть поговорим о первой половине 1820-х годов, о творческой биографии «нашего всего» и о том, как в ссылке вообще могут рождаться стихи.

— Замечательно! Я тогда вас оставляю, передаю вам всё внимание публики.

И дама в свитере со стеснительной улыбкой как-то неприметно, без пафоса, прокралась в глубь сцены и села на стульчик для пианино. В руке у неё откуда ни возьмись оказалась стопка бумаг, которые она тут же принялась заполнять, подложив под них толстую синюю тетрадь. Лектор снова кашлянул, угловатым жестом отодвинул кресло и с сопением опустился в него. Паузы он старался не затягивать.

— Итак, дорогие друзья, поблагодарим Екатерину Касимовну, без неё эти лекции и вправду бы не состоялись, и понемногу начнём, без лишних предисловий. Готовить материал по этой лекции было, признаюсь, необычайно приятно, поскольку те настроения, которые молодой поэт Александр Сергеевич Пушкин испытывал на югах, те настроения, которыми полны его стихотворения тех лет, – это настроения молодые, свежие, полные надежды и глубины. Мало что так бодрит, как пушкинская южная лирика. Это гений ещё не вставший в полный рост, ещё молодой стихотворец, но уже играющий мускулами своего таланта.

Хотя в голосе Сергея Михайловича читался выученный и заранее выверенный письменный текст, никого это не смущало, потому что ни монотонности, ни скуки не сквозило в чисто книжных метафорах и сложных сравнениях. Напротив, удивительно тёплым сочувствием и ярким азартом веяло от его слов, будто выступал он не перед горсткой городских обывателей, а в кругу близких друзей и давнишних коллег. Огласив вкратце содержание предстоящего выступления, лектор пустился в пространные рассуждения о современной Пушкину внешней политике России, прочитал два стихотворения 1819 года – «На Стурдзу» и «Деревню» – а затем с лёгкой усмешкой произнёс:

— Таким вот, как вы видите, Александр Сергеевич вступает в третий десяток лет: его занимают темы крепостничества, государственности и власти, разные политические темы, не без влияния французской свободолюбивой философии, естественно. А теперь перейдём к тем событиям, с опорой на которые и развивалась история с южной ссылкой. Для этого я вам зачитаю воспоминание Фёдора Глинки, – и он распахнул одну из книжек, лежавших на столе.

На этой фразе помятого мужичка окончательно сморило, и он погрузился в тёмный и липкий сон без отчётливых сновидений. Глухой шелест дождя за окном, за деревянными рамами, не до конца сдерживавшими сквозняк, виделся ему во сне гулом огромного дизельного двигателя, подвешенного над головой, а в тёмном мороке виднелись нечищенные ливнёвки и дверные ручки – и больше ничего. Снаружи никто не догадывался, что он спит, а ему самому было невдомёк, что он «внутри», а не наяву. Явь для мужичка выглядела почти так же, только в ней было больше света и злых людей, вот и вся разница. Санёк заметил, что его товарищ спит, и на душе у него отлегло – мол, от бодрствующего человека не знаешь, чего ждать, а тут всё спокойно. К тому же, лекция его глубоко взволновала – все эти стихотворения, читаные с бабушкой лет восемь или десять назад, воскресили перед ним забытые было воспоминания, деревенский дом, крохотную книжную полку, свободу от родителей и школьные каникулы. «Как Пушкин был свободен от надзора царя в своей ссылке», думал безотчётно Саня, «так и я был вольным пацаном на каникулах у бабки». Он первым из всего зала потерял счёт времени и стал глядеть точно в рот Сергею Михайловичу, не желая пропустить ни строчки.

Лекция шла своим чередом, дождь постепенно утих и вовсе перестал, публика погружалась всё глубже в повествование докладчика. Где-то на заключительной части мужичок проснулся и осоловело огляделся, не сразу вспомнив, где находится. Он исподлобья просверлил взглядом Сашку и тихо курлыкнул – то ли от недовольства, то ли от изжоги. На душе у него было гадко, на лице тоже – слишком пунцовым, слишком землистым, необыкновенно неровным стало оно за час сидячей дрёмы. Мужичок и сам почувствовал это неким кожным чувством. Увы, игнорировать плохое настроение он не умел. А тут и Сашка, как назло, полез с какими-то глупостями:

— Можно, вы не против?

— Чего?

— Я тут вопрос ему хочу задать, ну, Сергею… Денисовичу, что ли… Можно?

— Да какая разница.

Санёк воспринял эти слова как благодушие и, как только лектор воскликнул «спасибо за внимание!», поднял руку и неоправданно громко попросил:

— А можно вопрос по теме?

Вероятно, секцию вопросов должна была объявить Екатерина Касимовна, – она дёрнулась было со своего места, но при возгласе мальчика тут же села обратно.

— Да, молодой человек, пожалуйста, – Васенько попытался изобразить бархатный тембр.

— А есть ли какие-нибудь… интересные книжки по этой теме? Что-нибудь такое, что вот так же интересно и подробно почитать про Пушкина? Чтобы и про стихи, и про ссылку, и вообще про жизнь… Если хочется как-то, ну… уподробнять…

— Вы знаете, – лектор стыдливо улыбнулся, но сохранил ровный тон, – в нашем городе не то что бы прямо большой выбор литературы. Но кое-что есть, конечно… Многое, например, становится понятно вот по этой книжке Мейлаха, «Жизнь Александра Пушкина», – и он стукнул толстым средним пальцем по обложке, – я бы сказал, хрестоматийная. А уже после неё… Недавно вышла неплохая книжка Лотмана, он там интересно пишет… как же это у него написано… про «чувство единства своей личности», что-то такое. А, да, ещё Гуковский писал, «Пушкин и русские романтики», такая обстоятельная штука. Если ещё поднапрячь память…

Пока Сергей Михайлович гудел названиями книг и не без усилия вспоминал их авторов, мужичок всё не мог оторваться от лица Сашки, которое в ту минуту осветила зарница невиданного вдохновения. Привыкнув к невыразительной мимике прыщавого недоросля, скованной нерешительностью и неопытностью в общении, он никак не мог ожидать, что нудный трёп какого-то замшелого писаки (почему он мысленно окрестил лектора «писакой», совершенно неясно) – так вот, что трёп какого-то писаки заставит Санька очарованно задавать вопросы и даже горячо кивать на каждом предложении ответа, словно перед ним не книжный червь, а целый философ, да и не абы какой, а прямо легендарный. Чушь какая! И вот это вот занимает Сашку! Да с какой стати!

Ему хотелось первым делом врезать Сашке по физиономии. Однако даже помятый тип худо-бедно осознавал, что посреди зрительного зала такой фокус не пройдёт: его самого по меньшей мере вытолкают. И что же теперь, терпеть до посинения? Какое-то Васенько о себе будет думать, что хочет? Да с какой стати!

— И самое приятное, – продолжал тем временем Васенько, – что эта серия есть в нашей библиотеке, полностью. Можно и Пушкина посмотреть, и вообще составить впечатление о той эпохе. Мне она очень в своё время понравилась, зачитывался, пока всё не прочитал. Ну и методички всякие есть, но ими я не рекомендую…

Изобретательности у незадачливого мужичка хватило лишь на следующую выходку. Как только лектор кончил свой ответ, буквально на последнем слоге, не дожидаясь Сашкиной реакции, он вскочил и развязно, нарочито широко открывая рот, выдал:

— А вот скажите, пожаллста, у меня вот такой вопрос…

Докладчик моргнул и невозмутимо перевёл взгляд на поднявшегося.

— Да, пожалуйста.

— Вот вы говорите, там… полковники, греческая революция… кто-то письма писал… А вот человека отправили в ссылку… по этапу, можно сказать… и он даже там продолжает возиться, бегать, писать… казалсь бы, и квартира казённая… короче, нафи… для чего ему всё это? Ну сослали, так и сиди спокойно, думай. Сочиняй там, если делать нечего. А он всё: «греческая революция», «турки»… фонтаны… чего ему не спалось-то?

— Ну, знаете…

Лёгкая улыбка в бесчисленный раз пробежала по лицу Васенько и тут же исчезла в складках грубого лица. Он пожевал губами и как-то исподлобья заглянул вопрошавшему прямо в зрачки.

— Конечно, все люди разные. Каждому интересно своё. Но вот лично я бы, будь у меня такая возможность, не стал бы тратить время на то, чтобы просто комфортно существовать. Всё-таки творческая мысль, она… пробивает дорогу даже в никуда не годных обстоятельствах. Представьте: у вас столько сил, вы молодой, энергичный дворянин, закончили лицей, вся дорога впереди. Можно, конечно, и покутить, но отказаться от всех возможностей?.. И потом, это же попросту интересно. Даже если бы эта дорога ничего ему не сулила, никакого явного одобрения, я думаю, Пушину было просто интересно. Он был увлечён. Я вот, знаете, просматривая все эти документы, – и он вновь щёлкнул по стопке книг, – никогда не подумал бы, что Пушкин может сидеть сложа руки. Он просто не смог бы жить.

Отвечающий лучился радостью, выпестованной счастливыми часами подготовки к лекции, такой простой и очевидной, что мужичок немедленно оробел и бессильно осел обратно на стул. Ему удалось выдавить только нечто вроде «покорно блаадарю». Было озвучено ещё несколько вопросов, но ни их, ни ответов злой шутник уже не слушал. Под конец раздались скромные аплодисменты.

Они вышли на улицу совершенно непохожими друг на друга. Мальчик почти подпрыгивал от удовольствия, а обмякший мужик походил на жёваную калошу. Когда они проходили мимо ближайшей дворницкой, ступеньками уходившей в подвал у подворотни, он сказал:

— Подожди, Сань…

И перегнулся над провалом. Его тошнило и корчило. Санёк сочувственно придержал его за плечо и, подумав, немного постучал промеж лопаток, надеясь, что так приятелю полегчает. После очередной партии утробных звуков мужичок приподнял голову и пробормотал:

— Эх, гадость. Наверно, рыба была просрочена…

И тут же наклонился ещё глубже, движениями скрюченного тела выдавая каждый спазм желудка. Санёк не нашёлся, что ответить. В скукоженной фигуре он читал такую беспомощность, какой сам никогда не чувствовал.

июнь – август 2025