Безотцовщина

Глава 1

Мимо изразцов, где барельефы красных мертвецов,

Я бреду потерянным Максимкой по стране отцов.

(Horus)

На истории задали принести фото солдата. Наш класс должен был нарисовать большую стенгазету к двадцать третьему февраля, и готовиться к этому начали сразу после каникул.

Здорово, если в семье были ветераны или хотя бы участники тыловой поддержки. У Лизы вот прабабка связала вручную для фронта что-то около трёхсот телогреек. И одноклассница гордо клеила теперь чёрно-белую ксерокопию со старой фотографии. Фото было зернистым и узнать там прабабку было сложно даже родным, наверное. Но главное, что это был подвиг.

Большинство же девчонок и пацанов принесли фотки служивших отцов. Если у кого папа не был в армии, то можно было взять кого-то известного, например, Зою Космодемьянскую, Константина Заслонова, Виктора Талалихина... Главное, не повторяться, сказала Елена Васильевна.

Мой папа служил в десантных войсках и мог разбить головой три кирпича, но я сейчас нервно мял не его фотографию, а Александра Матросова, закрывшего в сорок третьем своим телом амбразуру дзота. Почему? История долгая, и не самая простая.

— Что там у тебя, Мася? — противным, елейно сладеньким голоском поинтересовался Чеснок. Чесноков, то есть, Лёха.

Мы раньше были друзьями. И наши родители тоже дружили.

Ох. Нет. Лучше я начну рассказ сначала, с другого...

Можете не верить, но свою жизнь я помню с очень раннего возраста. Например, помню, как мама знакомила меня с папой, когда я ещё лежал в колыбельке.

— Сыночка, это Вася. Он будет твоим папой.

У Васи были добрые глаза. Конечно, я тогда не думал вот так, прямо отдельными словами и выражениями, но я почувствовал исходящее от этого бородатого мужика "хорошо". От него было тепло, и я улыбнулся.

Мы никогда не разговаривали об этом. Как-то так, не договариваясь специально, мы молча считали, что Вася — мой папа. Я называл его папой, у меня и фамилия была его. Хорошая фамилия, Мастеровитых. Максим Мастеровитых. Когда ребята во дворе дали погоняло Мастер, мне даже нравилось.

Но в глубине души я знал, что это не настоящий папа.

Да, мне было очень интересно, кто же, в таком случае, мой родной отец, но я всё никак не знал, как задать маме этот вопрос. Чуял, что ей эти расспросы не понравятся. Боялся, что это какая-то тяжёлая, больная для неё тема, не хотел бередить воспоминания. И, что уж там таить, лелеял надежду, что однажды она заговорит об этом сама.

Сперва я "ставил срок" к своему седьмому дню рождения. Мне казалось, что это какая-то важная дата, да и мама вела себя накануне праздника по-особому нежно. Но день прошёл, ушли гости, помыта была последняя тарелка, а мама всё не начинала серьёзный разговор. Я уже собрался с духом сам, когда она зашла в мою комнату и сказала:

— Максик. Ты уже совсем взрослый...

"Вот оно", — затрепетало сердце в моей груди.

— ...ты скоро пойдёшь в первый класс. И мы с отцом кое-что тебе подготовили.

Школьная форма. Вся эта таинственность касалась серых брюк и неудобного, колючего пиджака, в котором у меня моментально вспотела спина. Я не показал, разумеется, своего разочарования и вежливо поблагодарил. Изобразил даже какую-то радость, ведь мама этого ждала.

Но было ясно, что откровенной беседы сегодня не будет. Более того, было совершенно теперь очевидно, что я сам себе выдумал это ожидание. Она ничего не собиралась мне говорить.

А Вася вроде был действительно неплохим. Высокий, крепкий, с рыжеватой бородой и большими руками, которые пахли бензином и машинным маслом. Пожалуй, он выпивал чаще, чем остальные папы, но ни разу пальцем не тронул маму, чего не скажешь о разных других семьях. Правда, мог поломать мебель или разодрать семейный фотоальбом в припадке внезапного буйства...

Ещё он как-то подарил мне велик. Принёс и сказал:

— Держи, сына, тебе подарок. Катайся на здоровье. Только это... в первую очередь перекрась.

Я, естественно, перекрасил и гонял с тех пор по всей округе, довольный папиной предприимчивостью.

Но всё-таки мне нужно было знать правду. И однажды я набрался решимости и всё же спросил:

— Ма, а кем был мой папа?

Мама в этот момент вытирала полотенцем чистую посуду. Так вот, у неё аж плечи закаменели. И голос, которым она ответила, был таким же застывшим:

— В смысле?

— Ну, мой родной папа. Вася — он же не настоящий...

Мама развернулась и зло на меня посмотрела:

— Что за ерунда, Максим? Папа очень тебя любит. С чего ты вдруг решил называть его Васей? С чего эти дурацкие бредни?!

— Мам, но я помню, как ты меня с ним знакомила! В детстве, — я не намерен был отступать, хотя сердце бухало бешено, а пальцы, сжатые в кулаки, похолодели.

— Не можешь ты ничего помнить, — недоверчиво нахмурилась мама и отвернулась, аккуратно составляя посуду в шкаф.

Я ждал, что у этого будет какое-то продолжение, но нет.

— Мам?

— Ты уроки сделал?

— Почему ты уходишь от вопроса? — возмутился я.

— Потому что нет никакого вопроса. У тебя больная фантазия, Максим. Чтобы я больше этого не слышала, — отчеканила мама. — Неси дневник.

Родители очень любили проверять дневник, да. И с ремнём я познакомился рано. Понял, что в семье надо держать ухо востро.

— Подставляй жопу, — скучающим тоном заявил Вася, впервые увидев в моём дневнике двойку.

— А? — изумился я, и был схвачен сильной ручищей.

Я же говорил, что папа служил в десантных войсках? Вот, хватка у него была железная, и сбежать от него у меня не получилось.

Бил он с оттягом, не соизмеряя удар, и не делая скидку на то, что я — школьник, а не взрослый, равный ему, мужчина. Было очень больно, но ещё больше было обидно. Это ведь подлость. Я пытался найти какое-то оправдание этому, но так и не смог... С этих пор наша квартира отчётливо пахла для меня мнимым родством и опасностью.

А дневник я завёл другой. Ещё один. Хранил его в подъезде или в подвале, куда часто лазил. Что, трудно что ли купить красную ручку и нарисовать себе хороших оценок? Раз они так хотят видеть пятёрки...

"Почему я у себя дома должен чувствовать себя как не дома? Как в тюрьме", — вот такие мысли вертелись в моей голове всё чаще.

Всё переменилось на Новый год. Нет, не в лучшую сторону.

Вернувшись в класс после зимних каникул я сразу почувствовал, что на меня все смотрят как-то странно. Катька Русалка вместо приветствия фыркнула и отвернулась, махнув длинной светлой косой, и картинно шепнула что-то Лизе. Обе они неприятно рассмеялись и покосились на меня. Лёха, мой друг и сосед по парте, пересел к Димону.

— В чём дело? — облокотился я на Димкину парту.

Лёха демонстративно смотрел в сторону.

— Эй, — сказал я громче, — специально игноришь, что ли?

— Он больше не хочет с тобой дружить, Максим, — пояснила Вика с другого ряда, она протирала очки с толстыми линзами футболкой и близоруко щурилась.

— Почему?

— Да кому ты нужен-то? — выкрикнула Катька, — Безотцовщина.

И так меня резануло это словечко, что я замер. Не знаю, сколько времени так простоял. Не знаю, какое было у меня выражение лица. Будто меня ведром ледяной воды окатили.

— Садимся по местам! — прозвенел звонок, и окрик учительницы немного привёл меня в чувство.

На каких-то чужих, негнущихся ногах я дошёл до своего стула, неловко зацепил штанину о расщепленный краешек сидения и сел. Звуки доносились как-то металлически, искажённые неестественным эхом.

"Откуда они знают?" — я осторожно огляделся по сторонам. Казалось, что все на меня смотрят и насмешливо лыбятся. Неужели всем известна моя история... Но как это возможно?

— Мастеровитых! — длинная линейка математички оглушительно шарахнула по парте, чудом не задев мне пальцы. — Ты здесь вообще? Я с кем разговариваю?

Когда я шёл к доске, в голове друг через друга скакали обрывочные мысли: "Безотцовщина... откуда... Лёха... Вася..."

Неудивительно, что я ничего не смог решить, и учительница с каким-то садистским удовольствием вывела в моём дневнике двойку. Я заметил, что с каждым следующим разом она рисовала её всё крупнее и крупнее. Кажется, скоро будет ставить поперёк всей недели. Лицо учительницы вдруг представилось мне гнусной хохочущей мордой, прикреплённой к телу мохнатого паука. Паук рисовал двойки красной пастой на моих руках, на лице, всеми восемью лапками, и смеялся, смеялся, и почему-то повторял: "Кому ты нужен. Безотцовщина". Нарисованные двойки кровоточили.

Я потряс головой, пытаясь сосредоточиться, но куда там... Так и проходил остаток учебного дня как в тумане. Гулкий, жёлтый туман пах камфорой. Мне было нехорошо.

Последними двумя уроками была история. Елена Васильевна взяла с нас обещание, что мы будем вести себя "как люди", и вышла, сказав, что вернётся через полчаса и проверит. Вместо обычного занятия подразумевалось, что мы все вместе дружно станем рисовать стенгазету о солдатской жизни.

Хорошо, что я не стал брать Васину фотографию. Как чуял. Я стоял и нервно мял фото Александра Матросова, закрывшего в сорок третьем своим телом амбразуру дзота.

— Что там у тебя, Мася? — противным, приторно сладеньким голоском поинтересовался Лёха.

Он ловко выхватил из моих рук квадратик фотокарточки и мерзко заржал.

— Народ, гля! Мася решил, что он сын героя.

И все засмеялись. Все моментально побросали свои карточки и перестали корпеть над сочинением историй о жизни героев войны. Только Лиза продолжала обводить контур прабабкиного портрета красивым зелёным маркером, да Вика писала что-то, закрыв уши. Все же остальные столпились вокруг нас с Чесноком и смеялись. Кто-то толкнул меня в спину.

Я уже заранее знал, что будет. Тоскливо засосало под ложечкой.

Что-то врезалось в мою спину, да так жёстко, что я споткнулся об собственные ноги и полетел в проход между партами. Смех вокруг множился, коверкался, клекотал.

— Ребята! — взвизгнула Вика.

— Мася, — услышал я вдруг близко-близко. — Ты не сын героя. Ты ничей не сын. Какой-то левый мужик трахает твою мамку.

— Может, он сын бомжа, — предположил кто-то.

— Или одного из мамкиных клиентов. Если вы понимаете, о чём я...

Наугад двинув локтём вверх, я попал кому-то в лицо, кажется, Лёхе. Это внезапно и зло обрадовало. Дальше всё смешалось в какой-то гадкий и дёрганый комок. Мне здорово влетело. Настолько, что в какой-то момент я перестал беспокоиться о защите какой-либо чести, схватил свой рюкзак и пулей вылетел из класса. Сволочи. Хотелось думать, что все — сволочи.

Я нёсся по лестнице вниз, прыгая через четыре ступеньки. Чуть не сшиб Елену Васильевну, которая поднималась вверх из учительской.

— Максим! Куда ты?..

"Никуда", — мысленно ответил я. Не хотел останавливаться. Не хотел, чтобы кто-то видел мои глаза.

"Я никуда. Я никто", — с каким-то мрачным удовлетворением проговорил я внутри себя ещё раз и понял, что вот-вот расплачусь.

Свернув в какой-то чужой двор, я сел на лесенке домика на детской площадке. Горькие, наверное очень концентрированные, слёзы покатились по щекам. Я шмыгнул и уткнулся лицом в колени.

Неожиданно, чья-то рука неловко, будто боязливо притронулась к моему плечу. Я вытер слёзы и поднял голову:

— Максим, не надо. Они дураки.

Передо мной на корточках сидела Вика и протягивала мне мои тетради и дневник. Забыл.

— Да, но откуда они знают? — прошептал я, не надеясь даже на ответ.

Почему-то я совсем не стеснялся этой по-своему зашуганной девчонки, которую у нас все звали очкастой заучкой. Сейчас я со стыдом подумал, что ни разу за неё не заступился. Но хотя бы никогда не дразнил. Я просто не обращал на неё до сих пор внимания. Кто бы мог подумать, что она окажется единственной, кто проявит ко мне сочувствие...

— Лёша рассказал. А ему — его родители. Они к вам приходили в гости на Новый год. И твоя мама рассказала Лёшиной маме, по секрету, что до сих пор вспоминает иногда твоего отца и плачет по ночам.

— Ясно.

Я встал, сунул дневник в рюкзак, утрамбовал его там, и пошёл.

— Куда ты, Максим? — вскочила вслед за мной Вика.

Её голос звучал по-настоящему встревоженно. А мой голос звучал нормально. Совершенно, абсолютно нормально. Я обернулся:

— Домой. И ты иди домой, — я улыбнулся, чуть поморщившись от боли в разбитых губах, — Спасибо.

— Но... Ты в порядке?

— Конечно. Всё хорошо.

Похоже, она мне не поверила. Могу понять. Я и сам бы себе не поверил.

Волоча рюкзак по асфальту, я добрался до квартиры, где обитала моя "семья", открыл дверь своим ключом и стал медленно разуваться. В прихожую вышел "папа".

— Чего ты, как партизан, в собственном доме крадёшься?

Я молчал.

— Чего молчишь? Натворил что-то? Ну-ка, покажи дневник.

Господи Боже. Дневник. Со всей этой круговертью я совсем забыл заменить настоящий дневник на поддельный, который лежал в тумбе, в подъезде.

Можно было, конечно, "спохватиться", что что-то забыл, выскочить под любым предлогом и быстро поменять дневники, но я не стал. Сегодня мне было как-то очень всё равно, и я расстегнул рюкзак.

— Так и знал. По математике. Это совсем никуда не годится. Давай, подставляй жопу.

Удары ремня "отца" ложились поверх ударов "друзей", это было дико. Я молчал.

Я молчал всё время, пока Вася меня бил, даже слёз больше не осталось. Мне больше не было досадно и обидно, я не ощущал возмущения от несправедливости. Во мне лишь росла тугая жгучая злоба. Он вывернул мне руку, так, что я упёрся лицом в пол. На полу лежала фотография Александра Матросова, выпавшая из рюкзака. И мёртвый солдат смотрел на меня равнодушно и строго, вовсе не собираясь заступиться или закрыть собственным телом.