Без лифта

Глава 1

Тамара перехватила поудобней тяжелые сумки с продуктами, набрала код и толкнула плечом подъездную дверь. Та, издав знакомый с детства скрип, лениво отворилась, и Тамара преодолела пять ступеней до лифта, чувствуя, что узкие ручки сумок впиваются в ладони. А нечего было столько набирать! Одной картошки три кило, зачем, куда ей одной? На оливье достаточно и трех штук. Теперь месяца на два хватит, несчастная картошка сгниет прежде, чем попадет наконец в Тамарин желудок.

Тамара ткнула локтем в кнопку лифа и попыталась вытереть взопревший лоб о плечо. Выдохнула, прислонила сумки к зашарканной стене и стащила шапку с примятых кудрей. Похлопала себя по карманам строгого белого манто, проверяя, на месте ли телефон и кошелек, взбила волосы на макушке и только тут насторожилась — не хватало знакомого надсадного гудения мотора.

Тамара посмотрела на кнопку лифта. Та ответила мертвым темным взглядом. Тамара принялась жать изо всех сил, уже понимая, что бесполезно: кнопка не загоралась красным и характерных щелчков не слышалось. Тамара тихонько застонала — опять профилактика? Малолетний Швондер катался и сломал? Или его папаша, слесарь с невозможным именем Митридат, опять расплавил окурком кнопку и застрял?

И только потом Тамара увидела на стене сбоку объявление. Безжалостным канцелярским штилем объявление извещало о старте работ по замене лифта, начиная с сегодняшнего двадцатого декабря и вплоть до марта месяца, о точной дате окончания вас известят дополнительно, всех благ, администрация.

Тамара взвыла уже погромче. Сапоги на каблуках, неподъемные сумки, седьмой этаж! И перед самым Новым годом, вот спасибо за подарочек, хоть бы заранее предупредили, она бы запаслась всем необходимым до марта… что?! Три месяца без лифта? Да они шутят!

Тамара перечитала страшную весть и поняла, что все всерьез. Можно было предполагать. Родной девятиэтажке под сотню лет, капремонт недавно делали, трубы и окна меняли, вот теперь и лифт. Да и то сказать, подъемный аппарат их седьмого подъезда без привычки мог напугать: открываясь, он долго тряс створками, внутри ужасал надписями и процарапанными картинками, по которым можно было изучать культурные пласты прошлых десятилетий. Не говоря уже о кнопках этажей, украшенных бельмами от Митридатовых сигарет.

Тамара вспомнила, как школьницей застряла на долгих два часа, пока не пришли суровые лифтеры и не вытащили ее, силой и какой-то железкой расцепив двери. Самым страшным оказалось, что толстая бетонная плита перечеркивала проем лифта посередине и маленькой Тамарке пришлось спрыгивать на пол-этажа ниже, а под днищем лифта она впервые увидела глубокий шиферный колодец с кишками спутанных проводов. После того случая она пару лет бегала на седьмой этаж пешком, боясь даже приближаться к источнику своих кошмаров. Потом страх как-то сошел на нет.

Тамара горестно вздохнула, ухватила сумки и поплелась наверх по серой лестнице. И вот так теперь каждый день до весны? Но и это не самое худшее. Худшее жило на третьем этаже и обычно в любую погоду обитало на лавочке у подъезда, особо в вечерние часы, когда жильцы возвращались домой. Вот почему сегодня лавочка оказалась пуста, а Тамара-то обрадовалась, решила уж, что зло волшебным образом дематериализовалось.

— Худеешь чтоль пешком? — спросило Зло, когда Тамара с пыхтеньем доковыляла до третьего. Тамара вздрогнула и обреченно сжалась. Бабич! Помяни и появится. Древнее Зло и есть. Сейчас опять привяжется с нравоучениями, бабка Бабич (и это не тавтология!) всегда так делала, сколько Тамара себя помнила. А на Тамаре сегодня, как назло, стильное белое манто и и белые же сапоги. Правда, все остальное черное, но это не спасет. Бабич любой выход за рамки серо-буро-малинового воспринимала как личный вызов.

— Оглохла чтоль? Ишь, вырядилась и думает, что ей все можно, — оскорбилась Бабич. Тамара подняла на нее глаза. Странно, но бабка сегодня выглядела не воинственно, а потерянно. Облезлый пуховый берет сполз на длинное ухо, хищный нос недоуменно повис. Бабкин палец сквозь варежку неотступно давил на мертвую кнопку.

Тамара приободрилась, почувствовав силу на своей стороне.

— Лифт не работает!

— Чего?!

Бабич отвесила челюсть, явив миру золотой зуб. Тамара ощутила недостойное желание добить лежачего:

— На три месяца для замены!

Бабич издала невнятный звук и застыла с открытым ртом и помутневшим взором. Тамара обошла ее по стеночке и рванула наверх, больше не обращая внимания на сумки и каблуки.

МарьИванна Бабич схватилась одной рукой за сердце, а другой за перила. Три месяца без лавочки!

Бабич посмотрела на свои отекшие ноги в теплых войлочных чоботах. Вниз она может еще и спустится, а вот назад на третий ей ни в жисть не залезть. Что делать, что делать? Вернуться домой? А там что? Диван, телевизор и жидкий чай с батоном? Так это ночью успеется, бессонница, старый друг, охо-хо.

Бабич, с тех пор как вышла на пенсию, считала ежевечернее бдение у подъезда свой жизненной миссией, а сам седьмой подъезд чем-то вроде вверенного под ее ответственность царства. Из телевизора она однажды услышала слово «матриархат» и ей ужасно понравилось. Она, значит, матриарх, раз самая старшая на девяти этажах. И теперь, за три месяца без нее, матриарха, маленькое царство придет к этому, как там… анарху!

Не бывать этому. Бабич отлепилась от перил, сходила в квартиру и вернулась на площадку с кухонной табуреткой. Если она не может дойти до лавочки, то пусть лавочка придет к ней. Бабич поерзала, умащивая телеса на узком сиденье. Внизу хлопнула входная дверь и послышался приближающийся топот. Бабич оживилась.

— Куда несешьсси! Всю голову мне истоптал копытами! Три месяца так грохать буишь?

Мальчишка Швондер резко затормозил рядом и уставился наглыми зенками. За наглость Бабич его так и прозвала. Кино такое было, ужасно ей понравилось. Слесарев сын точно как тот, в кино. Скачет, орет и поет. И боты его тяжеленные для Бабич как молотом по ушам, даже когда она сидит на своем диване в квартире. Сопляк Швондер вечно бегал на свой восьмой пешкодралом.

— Че? — недоуменно переспросил Швондер, вытащив белые затычки из ушей.

— Да ниче! Лифт отключили на три месяца, грю! — торжествующе провозгласила Бабич, уверенная, что Швондер отроду не читал никаких объявлений на стене.

— Зашибись! — восхитился малолетний бандит и, сильно топая белыми копытами, умчался наверх.

Бабич насупилась. Слишком быстро бегает, как такого вразумить успеть, один сплошной анарх. МарьИванна взглянула на стену напротив и насупилась еще пуще. Хлопья старой побелки опадали с осенним шуршанием, оставляя неопрятные серые пятна. Как это она раньше не замечала? Давно бы напустилась на ЖЭК, капремонт называется, не прошло и пяти лет, а оно уже…

— Магьяна, ты чего это сидишь?

С четвертого спускалась бойкая и картавая Артамоновна из однушки, соседка художника-мазилы Леопольда. Словно по сигналу, со второго этажа тут же показалась седая голова медленно поднимавшейся Степаниды. Да чего там, по сигналу и есть. Они втроем завсегда в это время выходили на улицу посудачить.

— Лифт отключили до весны! — загробным голосом сообщила Степанида, стараясь унять одышку.

— Да уж слыхали, я первая узнала! — поджала губы Бабич.

Артамоновна прижала руки ко рту.

— А как же мы…

— Возьмите себе табуретки у меня, дверь открыта, — вздохнула Бабич, быстро соображая, как не упустить ведущую роль. — Официяльно заявляю, что до весны лавочка переносится сюда.

— Чего? — переспросила глуховатая Степанида. — Куда?

— На третьем будет собираться, грю!

— А чего это? На моем втором чай лучше!

Бабич, заметив, что Артамоновна тоже открыла рот возражать, прибила прения одним махом:

— Потому что третий этаж посередке между вами, я — центровая! Как в футболе, слыхали?

Подружки уважительно притихли и только уселись рядком на вытащенных табуретках, как пробило шесть и началось ежевечернее шествие.

Первыми, как обычно, кучно пошли мамашки с детсадовцами. Бабич с наслаждением выслушала возмущенные вопли внизу около объявления, затем звуковая волна приблизилась, из нее выделилось пищание упарившихся в зимней одежке мелких, усталое шиканье матерей, тащивших сумки, скрежет санок по бетону.

При виде Бабич с товарками у мамаш сделались кислые лица, а дети выдали предупреждающее хныканье.

— В наше время дети не капризничали, — осуждающе начала Бабич.

— И здоговались со стагшими! — поддержала Артамоновна.

— Чего? — прошамкала Степанида.

Дети дружно заревели, матери, огрызаясь себе под нос, потащили их выше, санки скрипели, падали сумки и шапки, Бабич блаженствовала.

Сквозь какофонию послышался звук распахнувшейся двери на четвертом, оттуда разъяренным павлином слетел художник Леопольд с измазанной кистью в руке.

— Это невыносимо! Я не могу работать! Что происходит?

— Лифт отключили до весны! — хором сообщили мамашки, протискиваясь мимо Леопольда.

— Знаем мы эту габоту, краской вонять на весь подъезд… — хмыкнула Артамоновна.

— И все заради барокки, — припечатала Бабич.

— Что бы вы понимали в искусстве, — взвился Леопольд, взмахнув кисточкой как шпагой. — Горгульи бесхвостые! Где источник?

Бабич зависла и недоуменно покосилась на товарок.

— Чего… источник?

Те пожали плечами.

Леопольд плюнул и побежал вниз, прыгая через две ступеньки. Бабич навострила уши, жалея, что не может спуститься и увидеть потрясение на лице всегда такого важного мазилкина.

Леопольд ни с кем из соседей не общался, работал на дому, и квартиру, по слухам, превратил черти во что: соединил все комнаты в одну огромную с большими окнами, там и шыдывры свои калякал, там же и ел, пил и спал. Может даже, прости-господи, и туалет у него там на виду без всякой стенки, но точно неизвестно. И девок часто водит, да всех, как на подбор, смачных, люди бают, ему для барокки такие нужны. Бабич не знала, что за барокка такая, но слово казалось ей неприличным, наподобие анарха.

Снизу донесся протяжный стон Леопольда, потом опять гулко бухнула дверь подъезда. Сквозняком до Бабич донесло уличный мороз и хриплый голос слесаря Митридата. Бабич с отчаяния даже привстала и тут же плюхнулась назад на табуретку. Она должна быть внизу и видеть все представление из первого ряда, как положено матриарху, а теперь приходится гадать, что они там делают и как выглядят!

Первым до третьего этажа добрался слесарь, дымя своей вечной вонючей папиросой. Папироса не мешала ему грозно материться. Митридат сулил устроить всем в ЖЭУ судный день: он такого не потерпит, отключит на хрен горячую воду и батареи, месть за лифт, слесари — сила!

Бабич хмыкнула. Митридат тока с виду грозный, а так полезный, завсегда кран починит и почти не пьет, ну там по выходным или праздникам, это уж как положено. Только вот папашка его, упокой господи, совсем чокнутый был на всяких царях, а сынку теперь до смерти отдуваться за имечко. Митридат Егоров, извольте радоваться.

Всю ночь Бабич ворочалась, толком не спала, обдумывая, как теперь жить. Кот Остап, похожий на сардельку с двумя перетяжками в районе шеи и хвоста, скребся, шуршал, а рано утром гнусаво заорал, требуя завтрака. Бабич навалила ему размороженного хека, сама обошлась кефиром с батоном. Попробовала смотреть телевизор, но передавали все чушь одну: почти голые девки пели пискляво и не душевно, то ли дело раньше — Кобзон, Леонтьев. Особенно Бабич уважала Леонтьева, за то, что пел «сам», а не рот открывал под запись.

Бабич еще пощелкала пультом, но только хуже расстроилась. Сериал вечером, а днем одна тощища серая. И вот так жить три месяца? Даже балкона нет, чтобы посидеть-поглазеть. МарьИванна выключила телевизор, накрыла его салфеточкой-паутинкой и взялась вытирать пыль да мыть пол. Так удалось убить еще час. Может позвонить кому? Так особо и некому, супруг помер давно, детей нет, друзья, что были с молодости, куда-то рассосались по жизни.

С трудом дождавшись вечера, Бабич запаслась семечками, табуреткой и засела на площадке у лифта. Было еще рановато, только протащился мимо с авоськой в руках малознакомый пенсионер с верхних этажей. Бабич, сплевывая шелуху на пол, задумалась, как она теперь пойдет за молоком-хлебом. Получалось, что никак, придется кого-то просить, но кого?

Седалище на твердой табуретке затекло, а вечер только начинался. Поразмыслив, Бабич волоком притащила из квартиры бархатное вытертое кресло. Кресло считалось парадным, для гостей, купленное хоть и давно, зато в дорогущем мебельном. Но ладно уж. Зато мягко, тепло и сразу чувствуешь себя по-хозяйски, не то, что на лавке у подъезда, как брошенная собака. И за чайком близко или там в туалет, если приспичит. Прям салон Анны Палны Шоррор… Шеррер или как там ее, вот бы еще вспомнить.

Обдумав все выгоды нового положения, МарьИванна приободрилась и окинула лестничную клетку победительным взором. Свеженькая радость сменилась непонятным чувством, как от невидимой занозы в пальце — зудит, раздражает, а где, что — толком не поймешь. Бабич беспокойно пошевелила ногами в чоботах. Под ногами захрустела шелуха. Бархатное кресло рядом с горкой шелухи внезапно показалось МарьИванне оскорбительным сочетанием. Это уже не салон Шеррер, а помоечный шик какой-то получался.

Взгляд меж тем скользил дальше и выхватывал все новые подробности: облезлые стены, заплеванная лестница, давным-давно непрозрачные от грязи окна. А какие подоконники тут широкие, она всю жизнь о таких мечтала, чтоб в квартире были, на них так удобно ставить цветочные горшки. А у нее как раз фиалки отпочковались, все голову ломала, куда девать…

Бабич, осененная внезапной идеей, медленно встала, забыв о боли в ногах. В голове заполошно прыгали мысли, руки наливались давно забытой энергией, как в молодости, когда юная Машка-заводила то и дело изумляла окружающих своим буйным энтузиазмом.

МарьИванна сходила в квартиру и вернулась с повязанным от пыли платком на голове и веником в руках.

Леопольд Айвазов вытер тряпкой руки и мастихин, отшагнул назад и прищурившись, осмотрел незаконченное полотно. На фоне кудрявой лесной зелени и прозрачного озера пастушки щедрых форм целомудренно раздевались для омовения. Всего хватало с избытком, как положено: ярких цветов, нежных форм, воздушности и затейливости.

Леопольд удовлетворенно вздохнул и только теперь ощутил голодную резь в желудке. Декабрьский скупой свет за панорамными окнами быстро уходил, сколько же он работал? Полдня точно, вот и оголодал.

Он распахнул холодильник и с недоумением уставился в белое нутро. На прозрачных полках имелась банка корнишонов, горчица с трюфелями, одинокое яйцо и полбутылки Шардонне. Подобная смесь никак не могла спасти утомленного творческими усилиями Лео.

Он натянул короткую дубленку цвета топленых сливок, повязал оранжевый шарф, в пару к нему зеленый берет и перчатки. Прихватил кожаный рюкзак для продуктов, запер дверь студии и только на площадке вспомнил о неработающем лифте. Лео на цыпочках подкрался к проему между перилами и заглянул вниз. На третьем этаже наблюдалась благословенная тишина и пустота. Лео воспрял, одним махом проскочил лестничный пролет и резко остановился, неверяще поводя глазами.

Третий этаж сиял.

Сияла отмытая от пыли лампочка на шнуре, сияли перила — Лео впервые за жизнь в этом доме увидел их настоящий, бледно-ореховый цвет. Гордо блестел чистотой пластик лифтовой двери, стены пахли хлоркой, на мелкие бежевые плитки пола страшно было ступать ногой в ботинке и Лео нерешительно попятился на лестницу. Впрочем, и лестницу тоже явно отмывали под лупой, даже спрессованная пыль из углов куда-то исчезла, не иначе ее выковыривали ножом по крупинкам.

Добило Леопольда окно. Окна были его пунктиком. Казалось, никакого окна на площадке не имелось совсем, через прозрачное стекло легко и свободно вливались в подъезд декабрьские сумерки и желтые отблески уличных фонарей. На широком белом подоконнике стояли керамические вазочки с нежными зелеными ростками.

Лео помотал головой, поморгал, ущипнул себя за ногу. Морок не уходил. Тогда он обессиленно упал в бархатное кресло с завитушками, что стояло около лифта, задел обо что-то локтем и вздрогнул. Рядом с креслом обнаружилась кривоногая тумбочка, покрытая салфеточкой, на салфеточке — миска с семечками и кружка с чаем, от которой поднимался пар.

Скрипнула дверь и перед Леопольдом материализовалась Бабич. То, что это именно она — злобная грымза, которой сторонился весь подъезд, Лео понял только через пару минут остолбенения.

Бабка преобразилась. Исчезла бесформенная хламида, в которую она вечно куталась — теперь на ней сидел строгий, хоть и допотопный кремпленовый костюм, ужасные войлочные боты сменились вполне терпимыми сапогами до колен, а гулька на голове — седыми кудряшками. Святой Караваджо и Рубенс вместе с ним, да она еще и губы накрасила!

— Чего уселсси? — возмутилась новая Бабич. — Брысь с моего места!

Леопольд вскочил.

— А вы… я… да что такое-то? — наконец сформулировал он.

— Нравится? — самодовольно спросила грым… почтенная пожилая женщина, усаживаясь и дуя на кружку. — Чать не без рук я, как некоторые. Салон тут у меня теперь. Шоррор.

— Понятно, — слабым голосом откликнулся Лео. — Шеррер. А я вот тут за хлебом иду…

— О! — обрадовалась Бабич. — И мне принеси. Два пакета молока и батон. Деньги потом отдам, не думай.

Лео закивал и начал отступать к лестнице, но снизу в это время принесло Тамару, прямую и бескомпромиссную, как штангенциркуль. Когда-то в детстве они с ней даже дружили, бегали за одну команду «казаков-разбойников» во дворе, а потом стучали в окна первого этажа и просили попить, потому что домой подниматься лень и вообще — могут «загнать». На первом жил — хотя почему «жил», он и сейчас там живет — добрый боцман Кеша. Он перегибался через окно и протягивал им железный запотевший ковшик с ручкой. Лео с Томкой по очереди пили из ковшика ледяную воду, зубы ломило, язык немел. Никогда и нигде больше вода не казалась Лео такой вкусной. А веселая Томка стала сухой чертежницей Тамарой.

— Мамочки… — пролепетала Тамара, озираясь. — У меня галлюцинации? Это теперь везде так стало, и на нашем этаже?

— Как же! Разбежались! — возмутилась Бабич. — Стану я за всех пахать, сами у себя салон наводите.

— Так это вы?..

Бабич подбоченилась и гордо выставила подбородок.

Тамара недоверчиво ковырнула ногтем светлое дерево перил.

— Впечатляет. Если бы еще привести всё к одной двуцветной гамме, то выглядело бы аккуратно и стильно.

Леопольд отмер и возразил, почувствовав хорошо знакомую почву:

— Тебе, Тома, волю дай, так ты все под черно-белую шашечку заполируешь. Уж лучше пусть так. Разнобой и винтаж, конечно, но что-то в этом есть. Эклектика теперь в моде.

Тамара поправила белый шарф и оценивающе его оглядела.

— Лео, тебе не кажется, что оранжевый с зеленым — это уже перебор? А учитывая еще и песочную дубленку, вообще цветовая какофония.

— Чего бы ты понимала, — моментально разозлился Леопольд. — Я художник и вижу мир иначе.

— Ну-ну. Куда прийти на твою выставку?

Лео оглянулся на Бабич. Та слушала, не дыша, и кажется, даже оттопырила пальцем ухо.

— Я сейчас пишу картину для городской администрации!

— Мда? — вздернула тонкую бровь Тамара. — Для женского туалета?

Лео поперхнулся. Как она угадала?!

— Неважно. Я занимаюсь искусством, а вот тебе чертежи определенно разъедают мозг. И толпы ценителей я тоже что-то не наблюдаю.

— По моим чертежам строят дома! А не туалеты!

— Штангенциркуль!

— Павлин! — выкрикнула Тамара и упорхнула наверх, только каблучки зацокали.

Лео рванул ворот дубленки и побежал вниз. Вслед ему донеслось:

— Але, барокка! Молоко! Два пакета!

Леопольд зарычал и сильно бахнул дверью подъезда.

Проклиная мертвый лифт, свой седьмой этаж, а заодно и неизвестного придумщика Нового года, Тамара тащила по лестнице замерзшую елку. Елка кололась даже сквозь перчатки и цеплялась растопыренными лапами за все углы и перила, словно влекомая на казнь грешница. Хотя это еще вопрос, кому хуже: елке или ей, Тамаре. Перчатки уже все в смоле и хорошо бы уберечь от нее полосатую черно-белую курточку.

Тамара остановилась передохнуть и критически осмотрела праздничное дерево. Ой, нет! Недоглядела на рынке и вот, пожалуйста, одна ветка совершенно кривая! Может, отпилить ее и повернуть некрасивым местом к стене? Тамара ненавидела кривые линии и в своей квартире изничтожила их под корень. Никаких круглых столов и ковров. Даже вазы и тарелки она подобрала квадратные. Белые стены, темные полы, простота и лаконичность. Не то, что у некоторых.

Штангенциркуль, надо же.

Что он о себе думает, пестрый индюк! Но слово чем-то обидно цепляло. Тамара даже плохо спала сегодня, все пыталась понять, за что он ее так? За высокий рост и длинные ноги? От Леопольда слово звучало и близко не как комплимент. А что тогда?

Да ну его! Не общались со школы и дальше не надо. Павлин!

Тамара ловчее перехватила елку и продолжила восхождение. На третий она забралась, стараясь шагать беззвучно, но там оказалось тихо, кресло у лифта пустовало, уф! Как неловко вчера получилось, скандал перед носом Бабич — гарантия, что уже все жильцы в курсе. Как все же плохо без лифта. Лифт позволял избегать ненужных встреч, ритуала бессмысленных «здравствуйте» и прочих социальных танцев с бубнами. Приходилось, правда, терпеть неловкое молчание, пока едешь с кем-нибудь наверх, но это редко и коротко, вышла и забыла.

А теперь! Пока до квартиры доберешься, язык отвалится вперед ног. Всем есть до тебя дело, все спрашивают, как там погода и много ли снега. Да вон в окно выгляни, чего спрашивать! Тамара до сих пор мало контактировала с соседями (и слава богу!), зато теперь видела по паре новых лиц каждый день, и лица эти считали своим долгом зачем-то назвать свое имя и этаж. «Танечка с шестого», «Ариша я, жена Митридата», «Сан Саныч из однушки» и прочие-прочие сливались для Тамары в один многоликий, многорукий клубок.

Тамара принюхалась и поморщилась. Сквозняк донес сверху крепкий табачный дух и запах… масляных красок. Странная смесь. Тамара одолела половину пролета до четвертого, втащила елку на площадку между лестницами, облегченно выдохнула. Подняла глаза и замерла.

На стене справа от лифта резвились фавны, раздувались от ветерка полупрозрачные одежды юных пастушек, скатерка на изумрудной траве манила изысканным пикником. Ядреные цвета вышибали слезу. Тамара покачнулась.

По другую сторону лифта картинка продолжалась, но пока только легкими набросками. Автор шедевра стоял спиной и выводил кисточкой изящную щиколотку одной из дев. Услышав Тамарин хриплый выдох, Леопольд обернулся и вороватым движением попытался спрятать палитру за спину.

— Какой ужас… — прошептала Тамара, уверившись, что все происходит наяву.

— Так я и знал! — Леопольд взмахнул кисточкой, выставив палитру на манер щита. — Не нравится — проходи мимо. Мой этаж, что хочу, то и делаю.

— Мне придется теперь созерцать эту… живопись ежедневно? Сударь, вы садист, — Тамара почувствовала начало мигрени и закономерно — ненависть ко всему яркому. — Я натравлю на тебя ЖЭУ и что там еще можно натравить. Мало тебе женского туалета, так сюда подался?

— Отвяжись ты с туалетом! — огрызнулся великий художник. — Я закончил заказ, время есть, вот и… А чего это я оправдываюсь? Вон Бабич можно, а мне нет? Может, я тоже хочу красоты на подступах к квартире?

— И воняет ужасно, — добавила Тамара, не слушая его. Голова разгонялась, перед глазами плыло. Волоча елку на буксире, она пошла по ступенькам выше. Надо срочно выпить таблетку, а таблетка на седьмом этаже.

— Воняю не я, — с достоинством парировал Леопольд. — Это у вас наверху, Митридат на больничном и курит.

Тамара, стараясь не глядеть на фавнов и дев, обошла Леопольда, задев его всеми елкиными лапами. В однушке сбоку открылась дверь и оттуда выскочил лохматый парень с ребенком на руках. Как же его зовут, вроде они знакомились вчера…

— Вот это да! — парень застыл перед наскальной росписью и восхищенно причмокнул. — Машка, иди сюда глянь!

Из квартиры прибежала жена лохматого и тоже заахала.

— Лео, ну ты даешь! Прямо Лувр! — лохматый нацепил протянутую женой шапку и хлопнул художника по плечу. — Ты везде так нарисуешь?

Лео приосанился.

— На везде краски не напасешься. И некоторых вон тошнит от моего искусства.

— Да ну, брось! — парень покачал захныкавшего ребенка и побежал вниз, крикнув напоследок: — Красота невозможная, давай еще!

Леопольд со значением посмотрел на Тамару. Она закатила глаза.

На третьем послышался неясный шум, потом в пространстве между перилами появилась голова Бабич в седых кудельках.

— Кто кричит? Кто воняет? — строго вопросила голова.

Тамара с Лео, не сговариваясь, отшатнулись к стене.

Прямо как в детстве, вдруг вспомнила Тамара, когда они с Лео рисовали мелками на ступеньках. Дождь тогда шел, что ли, на улицу не высунешься, вот они и развлекались, а Бабич, еще молодая, но такая же занудная, их засекла и долго отчитывала. Лео тогда благородно взял вину на себя, прямо Дартаньян, а она…

— Дышать нечем! — крикнула Бабич внизу. — Куда спрятались?

Тамара с Лео испуганно переглянулись и вдруг одновременно прыснули. Меж тем Бабич медленно, но неотвратимо, как газовая инспекция, поднялась до первой площадки и остолбенела в точности как недавно сама Тамара.

— Батюшки-светы!

— МарьИванна, я сейчас вам все обьясню… — Леопольд выдвинулся вперед, закрыв Тамару спиной.

— Как есть Санта-Барбара! — Бабич кое-как доковыляла до расписанной стены и уткнулась в нее носом. — Богато! А чего девки полуголые?

— Я… это стиль такой.

— А! Барокка? — Бабич ткнула пальцем в одну женскую фигуру. — Эту барокку знаю, видела с месяц назад, как шастала к тебе.

— Не трогайте! Краска свежая! — дернулся Леопольд. Тамара с удивлением увидела, как покраснели его щеки. — Барокко, а не барокка! И что вы все придумываете, это собирательный образ и вообще…

— Мне нравится, — внушительно перебила его Бабич. Леопольд сразу заткнулся и теперь таращился, словно не верил своим ушам. — А курить здесь брось!

— Да не курю я! Сверху несет.

— Митрида-а-а-ат! — неожиданно завопила Бабич мощным басом, задрав голову. Тамара сильно вздрогнула. — А ну подь сюда!

Сверху донеслись какие-то шорохи, невнятное бормотание и, наконец, шаркая тапками, появился хмурый слесарь.

— Опять унитаз потек? Не работаю я сегодня, вирус зацепил, — сообщил Митридат, утирая нос огромным платком. — Ох ты ж, елкин корень! Вот это ба… рыни!

Слесарь почти уткнулся носом в телесно одаренную деву, крякнул:

— Слышь, Шишкин, а мне такую сваргань? Тока не дома, там жена не поймет, а вот в гараже? А я тебе прокладки поменяю или еще там чего.

— Не надо мне прокладки, — испугался Леопольд.

— Обойдешься! — влезла Бабич. — Будешь сюда ходить, как в музей. И не кури, христом-богом, я дышать хочу! Уморишь ты меня до весны вонищей своей.

— Куда ж мне деваться? — возмутился Митридат. — На улице морозище, а я болею. Завсегда на лестнице курил и ничего!

— А теперь чего! Теперь у нас будет подъезд высокой культуры и никакого анарху, — внушительно постановила Бабич.

Слесарь Митридат растерянно посмотрел на всех, потом глаза его мстительно блеснули.

— Высокой культуры, говоришь? — прищурился он. — Посмотрим. До первого забитого унитаза!

И оскорбленно утопал наверх.

— Том, давай я тебе с елкой помогу, — вдруг предложил Леопольд. Тамара, не ожидавшая ничего подобного, на автомате кивнула. Не иначе от паров краски и мигрени в голове помутилось. В нормальном состоянии она в жизни бы не пустила цветового маньяка в свое строгое убежище.

Леопольд положил кисти и потащил елку наверх.

Бабич, довольная, что всех построила, решила пойти соснуть часок перед вечерним бдением.

За два дня до Нового года слесарь Митридат понял, что дальше так жить нельзя. Проклятая Бабич настропалила против него всю подъездную общественность. Сначала она с кряхтеньем поднималась на его восьмой этаж и устраивала одиночные пикеты, держа в руках самодельный плакат «Хочу дышать!». Когда Митридат выходил из квартиры посмолить цигарку, Бабич жестом фехтовальщика выхватывала из кармана дезодорант «Нежная сирень» и поливала все вокруг. Митридат насквозь пропитался нежной химией и у него, несмотря на насморк, открылась аллергия.

Дальше — больше. Бабич стала приходить с поддержкой — двумя другими грымзами-лавочницами. Пикет принял угрожающие формы. К тому же, начались каникулы, по обычно тихому подъезду с утра до вечера шлялись толпы разновозрастных детей, а их родители вступили в партию Бабич.

Митридат поймал себя на том, что боится выходить из квартиры и сердился, что его лишили удовольствия первой утренней сигареты. Наконец, понял, что следует в корне менять подход и подошел к проблеме со своей, технической стороны. Критическим взглядом осмотрел свои владения — площадку у лифта, где обычно курил, прислонившись к стене, и площадку с окном между лестницами. Почесал затылок. Высокой культуры вам, значит?

В следующие два дня жена Митридата, Ариша, торговка с рынка, безнадежно призывала супруга помочь в предпраздничных хлопотах. Муж скупо ронял «Занят!» и пропадал на лестничной клетке. Митридат принес туда из своих подвальных запасов всякой всячины кусок жести, мотор от сломанной стиральной машины и соорудил мощный раструб-вытяжку, встроив его в лестничное окно. Первые же испытания показали полный успех: на дым его сигареты никто не хлопал дверью, злым голосом в пролет не орал, проклятия не посылал и даже Бабич с ее сверхчутким носом ничего не уловила.

Митридат поздравил себя и задумался, почему он не сделал такой простой вещи раньше. И самому же приятственней, когда без клубов дыма-то. Выходит, права Бабич?

Слесарь подумал еще и вместо старой жестяной банки для окурков, установил сверкающий хромовый цилиндр — сто лет назад скомунизденную откуда-то офисную пепельницу. Но теперь пепельница вошла в контраст с примитивным окружением и вопияла о гармонии. Другое дело, что понятие гармонии Митридата кардинально отличалось от гармонии той же Бабич. Окна он все-таки протер — и чего он, как дурак, всю жизнь курил, пялясь в унылые стены, а тут вон лес даже виден, — но на этом с чистотой и закончил.

Зато притащил доски и сколотил прочный стол под размер площадки. Починил несколько шатавшихся стульев из приготовленных для дачи. Расставил все это великолепие под вытяжкой напротив окна, уселся и закурил с совершенно новым чувством. Но чего-то не хватало.

Еще малость подумав, Митридат приколотил при входе на этаж табличку «Курытельная» и это была поистине гениальная идея. Во-первых, затея сразу приняла солидную форму, не подкопаешься, официальная курытельная и не воняет, нате-выкусите! Во-вторых, мужики со всего подъезда теперь не ленились подниматься на восьмой, застревали там надолго, славили Митридата и тот млел. Летом они частенько собирались во дворе и резались в домино, но зима запирала всех по квартирам и разлучала на долгие полгода, а теперь — вот, пожалте! А кто молодец? Митридат молодец! И жена зауважала, не пристает с нарезкой салатов, не пилит за пропадание в гараже, вот же он — под боком и на виду.

Новый год Тамара традиционно встречала одна. Но в этот раз любимое одиночество имело неприятный привкус досады. И опять все из-за павлина Лео. Елочку до квартиры он ей донес, по пути этак осторожно осведомился, не выпить ли им шампанского вместе под бой курантов и она, наивная, даже хотела согласиться. А что? Можно же для разнообразия, да и знакомы они с детства, тогда он ей даже нравился, и вообще — сосед как-никак. Но потом павлин втащил елку в ее квартиру и тут-то его гнилая натура и проявилась во всей красе.

Едва оказавшись в строгой Тамариной прихожей — серо-белая гамма, квадраты и перпендикулярные линии, — Леопольд взялся бледными пятнами, елку уронил себе на ногу, сдавленно закашлялся и без приглашения сунулся в зал. Неизвестно, что там его так задело, в зале у Тамары была самая что ни есть классика: белые стены и потолок, черные рамы окон и двери, такого же цвета мебель, безупречный вкус. Но только Лео от классики попятился назад в прихожую, споткнулся о елку и выдохнул:

— Какой кошмар! Ни дуновения жизни.

Тамара оскорбилась и решила показать ему ванную, в которой позволила себе шалость: черные и белые плитки перемежались зеркальными, что на ее вкус уже было слегка за гранью приличий.

Но тут Леопольд, видимо, взял себя в руки и дрожащим голосом предложил:

— Новый год встречаем у меня? Умоляю!

Это «Умоляю!» Тамару добило. Леопольда она выгнала и теперь сидела одна в новогоднюю ночь, кипя возмущением и думая, как доказать этому ограниченному павиану, что графика — тоже искусство. Одна идея у нее уже имелась, вот только она требовала просторов для реализации, в пределах картины это не будет зрелищно и убедительно. Но тогда получится, что она уподобляется ему, еще скажет — копирует! А с другой стороны… Да наплевать, что он скажет. Тамара взглянула на календарь. Впереди неделя каникул, делать все равно нечего. Пуркуа бы и не па? И вообще, она может начать прямо сейчас!

В третий день нового года Бабич срочно созвала заседание подъездного актива в лице своих подружек и Митридата. На повестке дня стоял всего один вопрос: что делать с доступом в подъезд? Кнопочный домофон не спасал от толп, прознавших о барокко и желающих приобщиться к прекрасному на халяву.

Поохав и поахав на четвертом этаже, посетители перли выше, видимо, прослышав о диковинке на седьмом, некоторое время потрясенно топтались там, но в итоге всегда застревали на восьмом у Митридата. Там мужики теперь сутками резались в домино, шашки и карты, над столом повесили вторую табличку «Мужской клуб», а сам Митридат, осознав смену статуса, перешел с «Примы» на «Честерфилд». Вот там-то посетители и залипали намертво, шлепая картами, стуча костяшками домино и разбавляя весь этот бедлам азартными воплями, доносящимися даже до первого этажа.

— Мы не можем допустить анарха, — подытожила Бабич и предложила начинать прения.

— Пгедлагаю амбагный замок на входную двегь, — вступила Артамоновна.

— Ась? — удивилась Степанида.

— Да какая анархия! Что вы все сепетите, — виртуально плюнул Митридат, которому нравилось быть активом, но раздражал его остальной состав. А еще ему не нравились наезды актива на его «Курытельную». Нашли тоже крайнего. — Не о том думаете, бабоньки. Экономика должна быть экономной, ясно, что это значит?

Увидев приоткрытые рты актива, слесарь приосанился и принялся загибать пальцы.

— Перво-наперво: чего все в наш музей забесплатно ходят? Где это видано? И не только музей, а три в одном. У Тамары аттракцион, у меня — клуб, так? Целый комплекс, считай. А пепельницы за всеми вытряси, а стулья дополнительные найди…

— И грязюку тащат, что ни день, — вклинилась Бабич. — Уборщица нужна на каждый день, жэковская раз в неделю не справляется, уже грозилась жаловаться.

— Во-во. Значит, чего? — вернул себе лидерство Митридат. — Как бывалоча в богатых домах раньше, смекаете? Привратник нужен. И его есть у меня!

Глаза Бабич расширились от внезапного озарения.

— Кеша! — воскликнула она и зааплодировала.

Митридат прижал руку к груди и раскланялся.

Кухонное окно в однушке боцмана Кеши выходило аккурат на подъездное крыльцо. До того, как лифт остановили для ремонта, жизнь боцмана на пенсии состояла из прикорма голубей на подоконнике, переругиваний с бабками на лавке, да бдения по ночам за той же лавкой, куда норовили присесть всякие несознательные личности с пивом и разговорами.

Теперь же, спасибо лифту, то есть его отсутствию, боцман Кеша бдил по настоящему делу и не за бесплатно. В закутке у входной двери, там где ставили коляски и велосипеды, ему силами подъездного актива — какое хорошее слово из прошлого! — расчистили место, поклеили на стены обои, поставили стол-стул, а вахтенный журнал он сам завел. Поставил на стол лампу под зеленым абажуром, чайник и большую банку варенья с торчащей ложкой — стало лучше, чем дома.

Старый китель боцман Кеша вычистил, ботинки наваксил, глянулся в зеркало — весь такой красавец сделался, усы вразлет.

Теперь, если кто пришел, то попадает сразу к нему, привратнику. А куда идете, милчеловек? В гости? К кому? Сейчас позвоним, проверим, правда ли. Плавали-знаем! Если правда — пропускаем бесплатно, но имечко в разлинованную таблицу записываем, а то мало ли. Если наврамши про гостей, а на деле — диковинки местные обозревать, то пожалте денежку за билет. Рупь — за музей, рупь — за атраксьон на седьмом, рупь — за партию домино в мужском клубе. Если все сразу, то скидка — два с полтиной.

Из собранных средств половина справедливо идет Кеше, а половина — уборщице Катьке со второго этажа. И все довольны. Чистота и порядок, как на флоте перед инспекцией. У него не забалуешь!

Леопольд Айвазов дождался полуночи, когда подъезд наконец заснул и риск быть замеченным стал минимальным. Он держался целых девять дней, но сегодня решился. Надо же, в самом деле, узнать, чем берет конкурент, то есть, конкурентка.

Леопольд тихо притворил дверь своей квартиры и осторожно, прислушиваясь на каждом шагу, пошел наверх, на седьмой этаж.

Заслышав утром первого января вопли восторга сверху, он твердо пообещал себе, что ни за что не пойдет смотреть, что там сотворила Тамара. А что сотворила именно она, не было никаких сомнений, доносящие с седьмого обрывки фраз ясно давали понять — Штангенциркуль чего-то накалякала в пику ему.

Лео на цыпочках пробежал сквозь пустующую площадку пятого этажа. Ему почудился какой-то звук, он замер и прислушался. Нет. Ложная тревога. Леопольд удвоил осторожность и продолжил восхождение на Голгофу, иначе и не назовешь.

Все новогодние каникулы публика шла потоком именно туда, на седьмой. К его же творению интерес с каждым днем падал, хотя Леопольд почти закончил роспись и теперь занимался затейливыми фризами под потолком, думал, не расписать ли потолок под летнее небо, покрывал фальшивой позолотой гипсовые завитушки, оставшиеся еще с дореволюционного прошлого их дома. Еще бы выложить мрамором истертые ступени лестницы, но этого он сам не мог, да и бюджет не позволял.

Можно, конечно, предположить, что на творчество Лео все уже успели насмотреться, но даже если так — как смеют они все с одинаковым восторгом отзываться о его работе и о той черно-белой мазне наверху? Что там именно мазня, опять же никаких сомнений, что может изобразить обычная чертежница?

Лео преодолел последнюю ступеньку перед площадкой седьмого этажа и, пошатнувшись, ухватился за перила. Ему показалось, что он случайно выпал в параллельное пространство.

Стены по обе стороны лифта были, как он и думал, в двух цветах: черном и белом. Но господи-боже, Рубенс и Караваджо, как это было сделано! Искусные искажения видимой реальности заставляли сомневаться в ее существовании, прямые линии и углы рождали глубину и перспективу, линии шли через дверь лифта, который теперь казался порталом в другой мир — туда так и тянуло войти.

Гипноз! Леопольд старательно поморгал и снова посмотрел. То есть, он понимал, как это сделано — технически, но даже понимая, поддавался обману зрения, оптической иллюзии. Леопольд в растерянности сел прямо на пол и решил не уходить, пока не рассмотрит все до мельчайших деталей.

Тамара в своей квартире отлипла от дверного глазка и удовлетворенно улыбнулась. Она была отомщена. Порыв, захвативший ее в новогоднюю ночь, дал потрясающий результат. Она хотела доказать Леопольду, что графика способна переплюнуть любое барокко — и вот она, сладкая месть, потерянный вид павлина говорил сам за себя.

Тамара и сама удивлялась тому, что сотворили ее руки. Прежде она не подозревала, что способна на свободный полет мысли, но прежде и надобности не было — черти себе по заданию и все. А тут не только тонко чувствующий Айвазов, но даже непрошибаемый подросток Швондер оценил. Приходил по три раза на день, смотрел, смачно цыкал зубом, приговаривая «Во кроет!».

В понедельник Леопольд встал с утра пораньше. Наконец-то праздники кончились, все разбегутся по работам-школам, подъезд опустеет, наступит благословенная тишина и можно будет погрузиться в творчество. А то, что задумал сотворить Леопольд, требовало концентрации — никто еще до него в искусстве такого не делал. Лео долго ходил вокруг мольберта, грыз кисточку, сомневался — «Во что я ввязался!», наконец понял, что зря тянет время и сделал первый вдохновенный мазок.

Как нарочно, в этот же миг в подъезде раздался скрежет, грохот и приглушенные крики. Лео выскочил на площадку, где уже толпились неработающие соседи. Шум доносился из-за лифтовых дверей, из шахты. Там что-то гремело так, что тряслись стены, голос сверху — с крыши? — командовал «Спускай помалу давай, чтоб тебе повылазило!». Другой голос снизу в том же стиле уверял, что он и так помалу.

— Лифт демонтируют, — догадался сосед.

Надо же, а Лео уже и забыл о существовании лифта. Пришлось отложить создание шедевра — какое уж тут творчество, шум такой, хоть беги прочь. Леопольд решил ждать до завтра. Уж до завтра кабину точно уберут.

Но назавтра случился армагеддон — на окрестные школы и детсады обрушился внезапный карантин из-за гриппа, и весь молодняк седьмого подъезда оказался надолго заключен в его тесные рамки.

Ариша, жена слесаря Митридата, в десятый раз за утро выскочила из квартиры на детский плач. Рефлексы бывшей детсадовской воспитательницы не позволяли ей жить спокойно, когда по лестницам подъезда носился детский ураган. Разновозрастный табун играл в догонялки, прятки, «море волнуется раз», и катался на перилах.

Выскочив в этот раз, Ариша обнаружила близнецов-шестилеток с пятого этажа, устроивших катание на санках по лестнице. Теперь оба ревели, потирая ушибленные места. Ариша успокоила их, отвела на пятый и с ходу оказалась там в эпицентре разборок между детсадовцами и школьниками — младшие хотели играть и орать, старшие устроились рядком с гаджетами и ор им мешал.

Сюда же набежали мамаши, раздраженные вынужденным сидением дома с детьми и общим бедламом.

— Держите ваш выводок на своем этаже, — возмущалась бездетная Катерина-уборщица со второго. — Чего они бегают туда-сюда, грязь таскают.

— Наверх тоже нечего, — вмешался один из завсегдатаев «мужского клуба». — Они как промчатся стадом, у нас все карты слетают и путаются!

— И куда же нам их девать? — хором возмутились родительницы. — Подъезд не ваш, а общий!

— В квартирах держите! Няню им наймите.

— Вот и сидите сами в квартирах с вашими картами. Развели казино, не пройти-не проехать с колясками!

Завсегдатай плюнул и утопал наверх.

Ариша задумалась. Слово «няня» ее зацепило. В рыночные торговки из воспитателей ее погнала нужда, но времена изменились к лучшему, собственные дети выросли, а радости от работы в торговле как не было, так и нет.

Вечером Ариша обсудила идею с Митридатом и тот махнул рукой — давай! Чего бы и нет, если хочется?

Ариша пообщалась и с жильцами пятого — там во всех квартирах многодетные. Измученные родители приняли идею на ура и даже решили скинуться на зарплату. Ариша взяла отпуск за свой счет и дело пошло.

Тамара в третий раз за сегодняшнее утро, и в сотый за прошедшую неделю, спустилась на первый этаж со своего седьмого, якобы проверить почтовый ящик. Настоящей ее целью был Леопольд, с которым она надеялась этак нечаянно встретиться, спросить, как дела, посмотреть, скажет ли он что-нибудь о ее настенной графике. Как назло, Леопольда она не встретила ни разу, прячется он что ли от нее?

Боцман Кеша от своего стола бдительно покосился на нее. Тамара быстренько хлопнула дверцей ящика, с деловым видом заспешила наверх и конечно, вынесло ее прямо на Бабич. Правда, теперь Бабич заметно изменилась, подобрела что ли, ворчит в разы меньше. Шустрая стала, даже на улицу ходит и там вокруг дома круги наворачивает «для моциону».

Сейчас Бабич читала нотацию подростку с огромным рюкзаком за спиной — одному из команды доставки, стихийно организованной самими подростками подъезда. Как это произошло — никто не понял. Сначала подростки от безделья в карантин все терлись около детсада Ариши, слушали, как она читает вслух книжки, потом принялись помогать ей с младшими, а потом, здрасьте-пожалуйста, добровольно и безвозмездно вызвались покупать и носить до квартиры всё необходимое пенсионерам и замученным молодым мамашам.

Этому подростку влетело за грязные кроссовки. Он покорно дослушал Бабич, шмыгнул носом и убежал, только его и видели.

— Надо при входе на каждый этаж постелить коврики, — постановила Бабич.

— Надо, — согласилась Тамара. — Только не цветные.

Из лифтовой шахты вдруг загрохотало.

Тамара и Бабич вздрогнули и посмотрели друг на друга.

В шахте загремело еще сильнее.

Сверху и снизу на шум бодро приползли подружки Бабич.

— Чегой-то? — поинтересовалась Степанида.

— Новый лифт монтигуют, — сообщила Артамоновна.

Тамара тихо обмерла. Уже?! Если лифт снова пойдет, то она… то они с Лео… да они просто больше никогда не увидятся.

Бабич тоже скисла при известии.

— А я как-то и без него прижилась, — проворчала она. — Вон и ноги перестали отекать, одна сплошная польза.

— И-и, да это егунда, — успокоила ее Артамоновна. — Вон в соседнем доме новый лифт поставили, а потом еще полгода ждали, пока все бумажки да контголь пгойдут, да пока еще запустят…

Тамара и Бабич разом приободрились и заулыбались. Заметили это и с подозрением уставились друг на друга.

Ближе к марту Владимир вернулся с Мальдивских островов, где любил пересидеть зиму, вошел в подъезд родного дома и ничего не понял. В предбаннике за второй, внутренней входной дверью, обнаружился солидный стол, за котором, подозрительно близко сдвинув стулья, сидели два главных кошмара его детства.

Дедок-боцман испортил Владимиру немало романтичных весенних и летних вечеров, когда так приятно посидеть на лавочке с девушкой. Дедок отчего-то считал это развратом и ругался так, что девушки потом никогда не возвращались.

Стервоза МарьИванна не любила его в юности — звала голью перекатной, а теперь не любила как раз за обратное и обращалась к нему не иначе, как только «буржуй с девятого».

Кошмарная парочка, завидев его, встрепенулась. Зардевшаяся Бабич отодвинулась от боцмана и смущенно сказала:

— Ой, Володя, ты с зимовки? А мы тут кроссвордик того… разгадываем.

Дедок ехидно хехекнул и отхлебнул чаю из блюдца.

Владимир утратил дар речи.

Она назвала его Володей? Может ей сделали пересадку сердца, пока он отсутствовал? И зачем стол? Кроссворды, лампа, чайник вон кипит. Уж не ошибся ли он подъездом? Или жизнью?

— Что здесь происходит?! — наконец сформулировал Владимир.

— Да ты ж все пропустил со своими Мальвинами! — обрадовалась Бабич, выбралась из-за стола и потащила Владимира наверх, вцепившись в его пальто. — Пошли, я те все как есть покажу.

— Какие мальвины, я не понял? — уперся Владимир, но Бабич была непреклонна и направляла его дальше по лестнице. — Куда вы меня? Пешком?

— Так лифт же тавокнулся, — жизнерадостно объяснила МарьИванна.

— Что? — воскликнул Владимир, моментально представив свое ежедневное восхождение на девятый этаж. — Надолго?

— Не знаю, — растерялась Бабич. — Я уж и забыла о нем.

— Безобразие! Завтра же разберусь с ЖЭКом!

Не для того он себе отгрохал пентхаус на девятом, чтобы теперь тащиться туда пешкодралом. Это уже какой-то нонсенс. Завтра же позвонить кому надо, пусть отремонтируют или что там? — заменят лифт, лишь бы быстро.

Сверху доносился разноголосый шум и гам. На площадке второго этажа Владимир узрел полный сюр: на велосипеде-тренажере сидел незнакомый сосед в трениках и насиловал педали, мечтательно глядя в окно на лес. Имелись также: занятый тетенькой в возрасте гребной тренажер, стойка с гантелями, возле которой кучковались парни возраста студентов, пустующая перекладина для подтягиваний и скрученные коврики для йоги.

Владимир остановился и уже открыл рот для миллиона вопросов, но Бабич тащила его выше, не обращая никакого внимания на спортзал. Владимир покорно заткнулся и пошел. Мало ли, может это флеш-моб такой на камеру, а он тут вроде подсадной утки с открытым от изумления клювиком.

На третьем Владимир вторично обалдел. Креслица с кружевными накидками, плетеный коврик посреди площадки, бабки-божьи одуванчики, подельницы МарьИванны по лавочке. Впрочем, суть не изменилась: бабки шустро обсмотрели его с ног до головы и, не смущаясь его присутствия, тут же начали обсуждать, сколько может стоить его кашемировое пальто и лаковые ботинки.

Тьфу, да что ты будешь делать!

При виде фресок и позолоты на четвертом Владимир остановился как вкопанный и заморгал, впервые осознав истинное значение фразы «когнитивный диссонанс».

— Барокка! — авторитетно пояснила запыхавшаяся Бабич. — Это Леопольд наш учудил, красотища, а?

Леопольда он знал, они были ровесниками, хотя никогда не дружили, слишком мало общего. Красиво, хотя… позолоченные рамы картин в обычном подъезде, мда.

— Он что, и на моем девятом такое?! — спохватился Владимир.

— Не-е, сам увидишь.

На площадке пятого этажа обнаружился детсад и школа в одном флаконе. Десяток совсем мелких детей ползали в огороженной барьером игровой площадке — пол и стены защищены толстыми спортивными матами, с потолка шпарит теплом обогреватель. Завидев Владимира, мелкота тут же прилипла к барьеру и стала хватать его за полы пальто. Смутно знакомая тетенька, похожая на пушкинскую Арину Родионовну, мигом утихомирила детей, подкинув им новых игрушек из большой коробки. Затем вернулась к своему занятию и Владимир не поверил своим, на этот раз, ушам: она читала «Тимур и его команда» стайке школьников, рядком сидевших на ступенях лестницы, как в амфитеатре. Школьники зачарованно слушали, не обращая на посторонних внимания. Владимиру тут же захотелось присесть рядом и тоже послушать, книжку эту он в детстве очень любил.

С полным сумбуром в голове Владимир, вслед за Бабич, по краешку пробрался мимо детей на шестой и почувствовал запах французской кондитерской.

— МарьИванна! Как вы удачно к чаю! Ох ты, Володя, откуда?

Владимира ухватили за руки, поволокли за стол, задавая десяток вопросов одновременно, не давая ответить.

— А вот к окну, чтобы с видом. Вам кофе или чай? Ирина сегодня испекла «Черный лес», а я «Прагу», я вам положу того и другого, ладушки?

Совершенно сбитый с толку, он послушно сел, послушно принял тарелку с кусищем торта, и только потом огляделся. Торт ему подала совсем незнакомая женщина, а вот Ирину с волосами цвета меда он смутно помнил, вроде она с восьмого, кажется, учительница. Впрочем, он слишком давно отдалился от соседей, чтобы кого-то помнить всерьез.

— МарьИванна, у нас завтра мастер-класс по сдобному тесту, придете?

Бабич уже вкушала тортик и кивала благосклонно.

Откуда-то сверху скатился щуплый подросток в гигантских ботинках.

— Швондер, осторожней! Чуть стул не снес, — зашикали на него.

— Спокуха на фейсах, — важно возразил Швондер. — У меня заказ на ваш шестой, коляска.

Ругаться на него сразу прекратили.

Швондер, в котором Владимир с трудом признал сына местного слесаря, тем временем ухватился за веревки, протянутые сквозь просторный пролет между лестничными маршами. Потянул за какой-то блок с ручкой, покрутил. Снизу, с первого этажа, медленно вознеслась детская пустая коляска. Швондер отцепил ее и потащил к одной из квартир на шестом.

— Папаша его придумал систему: санки, коляски, покупки — все так поднимаем теперь, ну не красота? — пояснила Ирина. — Да вы ешьте, ешьте! Швондер тут постоянно бегает, он ответственный за подъемник.

Владимир не любил сладкого, но под напором… э-э, женского клуба, вынужден был попробовать, а попробовав, даже зажмурился — так оказалось вкусно. От него деликатно отстали, только Ирина поглядывала, думая, что он не замечает.

Всего женщин тут собралось около десяти. Явно все местные, возрастом от студентки до пенсионерки. Занавески с рюшами на окне площадки, покрытой ковром, тихая музычка откуда-то из угла, круглый стол, заставленный выпечкой. Хорошо еще, что после барокко и детсада восприятие его слегка притупилось, но все же на ум лезло только одно «дурдом! ».

Чувствуя звон в голове, Владимир поднялся, рассыпался в благодарностях и решительно откланялся, сославшись на усталость от перелета. Вырваться удалось почти без потерь, только Ирина умудрилась всучить ему кулек с пирожками. Бабич вскочила было продолжать экскурсию, но тут он просто сбежал, шагая наверх через три ступени.

Вавилонская башня, думал он, глядя под ноги, чтобы не споткнуться, прижимая к себе рюкзак и пакет, из которого одуряюще пахло мясными пирогами. Все смешалось в доме Облонских. Это что же, они вот так всю зиму прожили? И не поубивали друг друга? Каждый день всех видеть, сотня ежедневных здрасти-досвидания-как здоровье. Жизнь на витрине.

Свихнуться можно.

Взобравшись на седьмой этаж, он поднял голову и поперхнулся возгласом. Медленно подошел к двери лифта, опустил рюкзак на пол и недоверчиво потыкал пластик пальцем, ожидая, что дверь сейчас провалится в потусторонний туннель, появившийся на месте лифта. Палец уперся в твердое и Владимир облегченно выдохнул. Показалось. Он быстро посмотрел по сторонам, но свидетелей его наивной доверчивости не было.

Неизвестный художник сделал что-то такое со стенами, что пространство казалось то огромным, то сужалось в точку, искривлялось, манило вглубь, мигом вырывая из обыденных мыслей. Долго смотреть на такое было невозможно, кружилась голова. Надо узнать, кто рисовал, решил Владимир. Можно будет таким макаром расписать комнату для медитаций в офисе, самое то.

Владимир поднял рюкзак и с опаской посмотрел наверх, где с восьмого доносились костяные щелчки, редкие возгласы и слабо тянуло табаком.

Домой, срочно домой!

Помесь ковбойского салуна с казино на восьмом этаже утомившегося Владимира уже не потрясла. Тем более, что за столом резались в карты многие из тех, кто его невзлюбил с тех пор, как он встал на ноги.

— Здорово, капиталист! — прокомментировал его появление слесарь Митридат, не отрываясь от игры. — Ешь ананасы, рябчиков жуй! Пашка, вот тебе туз и я вышел.

— Вы получили разрешение на установку вентиляции от соответствующих органов? — холодно осведомился Владимир, игнорируя «капиталиста».

— А тебе что, жалко что ли? — тут же вскинулся слесарь. — Сам развел дачу на крыше и ничего! Ишь ты, органы!

Посетители «салуна» одобрительно загалдели, припоминая Владимиру и «царские хоромы», и панорамные окна, треугольную джакузи и всякое по мелочи. Надо же, ничего не упустили, все высмотрели, когда он ремонт делал.

— Оранжерея, — уточнил Владимир. — Все документы на нее выправлены.

— Хренжерея! Вот и сиди там с рябчиками. А нас не трожь, — угрожающе набычился Митридат. — А то как вырублю тебе теплую трубу, все твои апельсины с мандаринами померзнут!

— Не имеете права! — рассердился Владимир. — И с ЖЭКом я завтра разберусь. И насчет вентиляции, и по всему остальному. Развели тут, понимаешь, коммуну!

И быстро, не дожидаясь ответных воплей, проскочил на свой, упоительно пустой и тихий девятый, отомкнул дверь и с грохотом закрылся.

Владимир нажал на кнопку — включился свет сразу во всем пентхаусе. Он бросил рюкзак и первым делом поднялся по короткой лестнице на крышу, проведать свое сокровище — застекленную и утепленную оранжерею. Выходящую сюда же будку лифта красиво заплел вечнозеленый плющ. Вечерело, за близким лесом садилось стылое солнце, лежащий внизу город мигал огнями.

Владимир проверил автополив, коснулся горячих труб и отключил отопление. Солнце днем припекает сквозь стекло, ночью выше ноля, весна пришла.

Потом он опустился в кресло, рассматривая, что изменилось за его отсутствие.

Мандариновое дерево было усыпано оранжевыми шариками, некоторые уже попадали — перезрели. Мимоза вовсю цвела, пахло терпко и сильно. Сакура уже выпустила тугие зачатки бутонов, скоро тоже зацветет. Владимир специально возвращался с зимовки на югах пораньше, чтобы не пропустить этот волшебный момент.

Ну какой из него буржуй, а?

Они очень тесно жили в однушке на этом девятом этаже — мама, папа и он, маленький Вовка. Он часто болел, сидел один дома, смотрел на лес через окно и мечтал. Сначала о собственной комнате — вершине счастья. Потом фантазия пошла дальше. Он представил, как вырастет и каким-нибудь образом все квартиры на этаже станут его. И что, ходить в них через площадку?

Тогда Вовка принялся рисовать и чертить на куске ватмана, какие стены сломать и как удобнее устроить его будущую огромную квартиру. Выяснилось, что с ходу не нарисуешь — не хватало знаний.

Вовка приналег на геометрию. После школы поступил в архитектурный. Дальше — легко. По уши влюбленный в профессию, очень скоро он стал известным архитектором, а еще чуть позже — очень дорогим.

Детскую мечту он не забывал. Как только заработал достаточно, выкупил весь этаж в свое полное владение, все перестроил, как представлял в детстве плюс еще оранжерея, на которую у маленького Вовки не хватило то ли воображения, то ли дерзости. Жаль, что родители не дожили — гордились бы.

А соседи говорят — буржуй!

Долго ли он выдержит ежедневное хождение по мукам, то бишь, сквозь подъезд, если его так и будут третировать? Ну не продавать же из-за этого квартиру!

Нет. Завтра же звонить во все инстанции, благо связей полно.

Но назавтра ничего не вышло. Знакомые со связями то пропадали на совещаниях, то просили перезвонить позже, в ЖЭКе вежливо объяснили, что ускорить ничего невозможно, не один он такой страдалец, несколько домов в их районе жду приезда приемной комиссии. К обеду Владимир обессилел от бесплодных попыток и бросил нагревшийся от уха телефон.

Чтобы разогнать тоску, он решил устроить пробежку, для чего прошлось опять пройти все этажи (жаль, Ирины с пирогами не было сегодня), наслушаться всякого-разного по пути и окончательно озвереть.

К тому же, весна решила, что хватит баловать ранним теплом, к вечеру приморозило. Стуча зубами, Владимир вернулся — еще один пробег сквозь палочный строй. Потом долго отогревался в ванне, строя самые черные планы, как разогнать эту лестничную шарашку, но разомлел и в итоге рано уснул.

Пробуждение выдалось внеплановым и кошмарным.

Владимир подскочил на кровати от приглушенного хлопка. Сразу за этим послышался звук бьющегося стекла и, чуть погодя, журчание воды.

«Добрались-таки, вандалы, до оранжереи!», мелькнула мысль.

Но как?! Через лифтовую шахту? Но она закрыта на сто замков. Через соседний подъезд по крыше?

Спотыкаясь спросонья и налетая на все углы в потемках, он наконец включил свет и выяснил, что на часах три ночи. Выскочил из спальни и побежал на звук. Так и есть, оранжерея.

Включив свет и здесь, Владимир понял, что сильно ошибся насчет налета соседей-махновцев. Посторонних в его тайном саду не оказалось. Зато обнаружилось, что одна стеклянная стена-панель разбита, в нее свободно влетает морозный воздух и снежинки. Снег! А у него сакура почти в цвету!

Владимир кинулся к дыре и понял, что быстро такую не заткнешь. Но почему стекло разбилось? Может камень снаружи бросили? Он поднял глаза и обнаружил, что вода и правда льется. Из проведенной наверху трубы отопления, которую он вчера отключил, поверив ранней весне. Вода лилась из широкой щели в трубе, текла по остаткам стекла, дальше широким ручьем устремлялась к входной двери.

Владимир заметался, не зная, за что хвататься.

Окно, сакура, дверь!

Он подбежал к двери, выскочил на лестничную площадку и увидел страшное — вода уже весело бежала по ступеням вниз.

Владимир взялся за виски, унимая панику.

Надо перекрыть воду. Труба общая, вырубить ее можно только в подвале. Дом старинный, все не как у людей. Ключ от подвала — у слесаря Митридата.

Владимир замычал сквозь зубы — просить у этого?! Вспомнил о сакуре и как есть — босой, в пижаме, помчался вниз на восьмой, шлепая по холодным ручьям.

На звонок долго не открывали. Владимир принялся дубасить в дверь босой пяткой. Наконец заскрежетал замок, дверь приоткрылась на ширину цепочки.

— Буржуй? — проморгавшись, удивился слесарь. — Ты сбесился что ли? Время посмотри!

И вознамерился захлопнуть дверь.

Владимир всунул в щель босую ногу и заговорил горячо, убедительно:

— Подождите! Мне очень нужна ваша помощь, срочно! У меня ЧП, трубу прорвало. Я заплачу! Надо в подвал!

— Как ЧП, так сразу снизошел, значит, — хмуро проворчал Митридат, но дверь закрывать перестал.

— Вода вниз пошла, — быстро договорил Владимир и оглянулся. — Уже здесь, нет, уже на седьмой льется.

— Чего-о?! — взревел слесарь и мигом выскочил наружу. Оказалось, что на нем только длинные боксерские трусы и резиновые шлепанцы. — Полундра!

На их крики начали открываться соседние двери, снизу послышались встревоженные голоса. Люди выходили взлохмаченные, сонные, полуодетые, а увидев озера и реки на лестницах и площадках, глупо хлопали глазами в растерянности, переводили взгляд на него.

— Надо, наверное, вызывать… не знаю, кого, пожарных? — неуверенно сказал Владимир, чувствуя себя Конаном-варваром, грубо разрушившим чужой рай.

— Еще не хватало! — скрывшийся ненадолго у себя, Митридат выскочил уже одетый нормально, громыхая связкой ключей. — Они нам тут все похерят прежде, чем спасут. Сами справимся.

Соседи поддержали его согласным хором. Снизу уже шла целая толпа: давешние подростки с горящими от любопытства глазами, стайка женщин с кондитерского этажа и среди них — Ирина. Где-то за их спинами слышался командный голос Бабич, требующий пропустить ее вперед.

— Швондер! — крикнул слесарь сыну. — Собирай свою команду, пусть мать даст вам ведра, щетки, тряпки. Ваша задача — собирать воду между девятым и восьмым, чтобы дальше много не пошло. Усек? Давай, шементом! А ты, любитель рябчиков, айда со мной в подвал.

— У меня там сад, — простонал Владимир. — Окно разбито, мороз. Сакура!

— Тьфу ты! — плюнул в сердцах слесарь. — Хренотура! Я пошел в подвал, а вы тут держитесь. Пашка, давай со мной, вдруг чего.

— Мы поможем, Володя, — Ирина взяла его за руку и потащила наверх. — Давай показывай, где и что.

Ариша уже принесла из квартиры ворох тряпок и всучила его Владимиру.

— Прикрой деревья пока, — пояснила она и погнала Швондера в кладовку за ведрами.

— С-спасибо, — пробормотал Владимир, потрясенный сразу многим: Ирина держала его за руку, соседи на него не орали, а шли помогать. — Там еще цветы в горшках, мандарины и…

— Цветы мы переставим в тепло, — сказал кто-то из женклуба и они побежали вперед, обогнав Владимира с Ириной.

Дальше Владимир помнил смутно и урывками. Вот он накрывает большим одеялом свою сакуру и пытается оттащить неподъемный горшок подальше от окна. Ему помогают все наличные мужики.

Откуда-то взявшийся Швондер, уже без ведра, пытается закрыть своим хилым телом дыру в стекле, раскинув руки в стороны жестом из «Титаника». Его с руганью прогоняют какие-то тетеньки, притащившие гигантский кусок картона.

Вода наконец перестает литься из развороченной трубы. Появляется Митридат, рассматривает трубу и громко сообщает, что Владимир — бестолочь, как есть рябчик, воду не слил из трубы, вот ее морозом и того! Владимиру нисколько не обидно, рябчик так рябчик, зато сакура в безопасности. Ариша смотрит на мужа с гордостью и платочком утирает ему измазанный солидолом нос.

Бабич сноровисто орудует шваброй, возражая Митридату, что такая весна кого угодно с толку собьет и вообще — обещали магнитные бури, может поэтому труба и тавокнулась. Вокруг Бабич увивается боцман Кеша со второй шваброй, приговаривая «течь по правому борту, тудыть ее».

Митридат обматывает трубу какой-то ветошью, которую ему подает Лео-художник. Одноклассница Владимира, Томка с седьмого этажа, собирает осколки стекла в коробку, то и дело поглядывая на Лео и рискуя порезаться. Женклуб собирает мандариновую падалицу и оживленно обсуждает, как ее утилизировать для выпечки. Снизу прибегает Швондер и докладывает, — почему-то Бабич — что вся вода на лестницах собрана и не пошла ниже шестого. Ирина приносит Владимиру тапочки — ведь нашла же где-то! — и он благодарно пожимает ей руку, только теперь понимая, что трясется от холода.

Владимир устало оглядывается и понимает, что вселенский потоп остановлен соединенными силами жильцов седьмого подъезда.

Тамара проводила до квартиры бабушку Степаниду, которой зачем-то взбрело в голову лезть на девятый помогать, с ее-то артрозом. Кое-как распрощавшись с боевой старушкой, Тамара медленно побрела к себе наверх. В потопной суматохе она наконец увидела Леопольда, но ни у нее, ни у него не было свободной секунды, чтобы перекинуться словом. Да и неизвестно вообще, хочет ли он с ней перекинуться. Увидел-кивнул и все.

Тамара добрела до четвертого этажа и остановилась. Дверь квартиры Лео стояла приоткрытой. Наверное, когда побежал помогать, то забыл захлопнуть. Тамара подошла поближе и осторожно постучала. Тишина. Ах да, он же еще наверху, помогает Митридату.

В квартире горел свет и оттуда сильно тянуло масляными красками. Неужели Лео и ночью работает, это при электрическом-то свете? Чего же он такое делает, что носу не кажет наружу уже который день?

Тамара помялась на пороге, уговаривая себя, что поступает неприлично, но любопытство победило. Оглянувшись — пока никого! — она тихонько прошла сквозь узкий коридор и попала в студию, где не было ничего, кроме холстов и мольберта под мощным светильником. Тамара обошла мольберт, подняла глаза на картину в работе и ахнула.

На огромном холсте была изображена она сама. Леопольд не изменил своему драгоценному барокко. Тамара здесь была представлена длинноволосой девой в тунике, ниспадающей мягкими складками. Непременные розы, завитушки и прочие излишества тоже присутствовали, но лицо было сразу узнаваемо.

А главное — все это было выполнено всего в двух цветах: черном и белом.

Забыв обо всем, Тамара с восхищением рассматривала мелкие детали, а мысли суматошно бегали. Почему Лео это сделал? Это же немыслимо, чтобы он изменил себе. Надо же, черно-белое, наверное трудно ему пришлось, как же он… почему…

Сзади смущенно кашлянули. Тамара вздрогнула и обернулась.

Мокрый и чумазый Леопольд стоял, пряча глаза и переминаясь с ноги на ногу.

— Как? Почему? — только и смогла сказать она.

— Прости, я не хотел, — забормотал он.— То есть хотел. Я хотел попробовать, чтобы тебе… чтобы ты…

Леопольд совсем смутился и замолчал.

Тамара поняла, что если не взять дело в свои руки, то всю оставшуюся жизнь они так и будут ходить по одной лестнице, никогда не пересекаясь во времени и пространстве.

— Ни слова больше! — она крепко ухватила Лео за воротник мокрой куртки и притянула к себе.

Неделю спустя в оранжерее Владимира собралось все население седьмого подъезда.

Вместо разбитой стеклянной панели была вставлена новая, трубу починил Митридат, цветы и горшки с деревьями заняли свои места. Чистоту Владимир навел собственными силами.

Зацвела сакура и впервые в жизни Владимиру захотелось разделить это счастье с другими. Он подумал и пригласил всех-всех-всех. Так и сказал — приходите на вечер любования сакурой, с меня напитки и закуски. А про себя подумал, что надо же отблагодарить всех этих людей за помощь. Хотя даже не в помощи дело.

Владимир вряд ли смог бы сформулировать это вслух, но и неделю спустя после потопа ему щекотало нос от мысли, что соседи, которых он считал неприятными в массе своей, примчались на помощь по первому зову или даже вообще без зова. И притом, совершенно бесплатно, ничего не желая взамен. Пришли и помогли, как будто это так и должно быть, как будто их подъезд — такое особое место Земли, где не действуют обычные законы. Где каждый — не сам за себя и сам по себе, а все — друг за друга и вместе.

Владимир покрепче сжал теплую ладошку Ирины и огляделся, проверяя, все ли гости обихожены и довольны.

Гости любовались нежными цветками сакуры, фотографировались на ее фоне и смеялись. Гости угощались у накрытого фуршетного стола, смешивали коктейли у барной стойки.

Бабич ворковала с боцманом, потягивала «Маргариту», манерно отставив палец. Тамара с Леопольдом, обнявшись, сидели на диванчике, и до сакуры им, кажется, не было никакого дела. Мелкота наперебой лопала специально для них надутые цветные шарики. Женклуб нюхал цветочки, а некоторые его представительницы украдкой отщипывали себе веточки «чтобы лучше прижилось». Мужики из «Курытельной» во главе с Митридатом стояли у починенной трубы и спорили, надо ли ее теперь менять, а то «вдруг опять шарахнет по зиме», или так сойдет. Швондеровская команда налегала на десерты и обсуждала, не переделать ли свободный остаток крыши под солярий с надувным бассейном, а то ведь лето скоро.

Владимир глубоко и радостно вздохнул. Хорошо. Все хорошо.

Какой-то смутно знакомый звук раздался со стороны лифтовой будки. Там лязгнуло, звякнуло и ровно загудело.

Все взгляды разом обратились туда: встревоженные, недоумевающие, с проблесками озарения, страха, паники. Резко оборвались разговоры, смех, звяканье приборов, замолчали даже младенцы. Наступила полная тишина, кажется. все жильцы седьмого подъезда забыли, как дышать.

В этой тишине ровное гудение из шахты зазвучало особой, финальной нотой.

Лифт пошел.