Берсерк

Глава 1

Берсерк

Замок был близко. Мы шли плотными рядами, щит к щиту. Стрелы ныли в воздухе и с глухим треском впивались в дерево. Мы уже ступили на мост. Он был залит кровью. «Ещё немного, — думал я, — и мы приставим лестницы. Начнётся самое тяжёлое — штурм стен». Наверху тоже готовились: я видел, как укрывшиеся за стенами разложили костры, подогревая масло и смолу, что скоро прольются на наши головы. Я знал, что так и будет. Но голос внутри требовал крови, и я хотел его напоить.

Огольцов застыл, перечитывая. Его даже немного трясло от возбуждения.

На кухне зашумел чайник. Огольцов понял, что пора умываться и завтракать.

Завтрак по обыкновению был полезным. Мюсли, нежирные сыры. И кофе без кофеина.

— Ну что, — хрустя, спросила Вера, — опять всю ночь писал?

— Угу, — ответил Огольцов. — Сейчас у меня кульминация, замок берём.

— Прям всю ночь? — вскинув в удивлении брови, спросила Вера.

— С трёх, — ответил он.

— Что ж тебе не спится-то?

— Не знаю.

— Тебе нужно на йогу. Она раскрывает чакры и помогает разобраться в себе.

— Я попробую, но не уверен, что смогу выдержать.

Ему хотелось мяса, красного, с кровью, как любил Хемингуэй, но он отогнал образ розового сочного бифштекса и пожевал мюсли, запивая их некофеиновым кофе, представляя себе будущий штурм.

Закончил завтрак, поблагодарил Веру, встал и чмокнул супругу в щёку.

— Дорогой, вечером купи бездрожжевого хлеба, — попросила Вера.

— Конечно, — ответил он.

Одевался неспешно.

В голове прокручивались сцены битвы, раненые воины, кричащие от боли, закрывающие руками обожжённые горящей смолой лица.

— Я ушёл, — хлопнув дверью, крикнул Огольцов и, не дождавшись лифта, открыл дверь чёрного хода, откуда на него пахнуло морозной свежестью и въевшейся грязью из мусоропровода, и побежал вниз, стараясь считать ступени, но сбился и плюнул. Он всё время сбивался.

«На меня смотрели чёрные узкие бойницы, откуда летели, свистя, стрелы. Я приказал своим людям рассредоточиться. Мы были слишком хорошими мишенями для врага. Я посмотрел на замок. Высокие каменные стены, казалось, подпирают сам небосвод. Я прошёл много боёв. Много испытаний, но никогда не видел таких больших и высоких башен. Над нами нависло тёмное небо и закапал мелкий дождь. Мои люди ждали от меня решения. И я стал молиться, призывая его».

Автобус качало, и Огольцов никак не мог попасть на экране в точку. Наконец он ухитрился и нажал. Сохранить предложила программа.

Ок. Коротко и ясно, и текст сохранён.

Метро встретило Огольцова теплом и шумом. Потолкавшись на входе и выходе, Огольцов вышел на свободу. Снова в объятия слякоти суетливого города.

В офисе ещё никого не было. Огольцов снял куртку, повесил её в шкаф, сел за своё рабочее место и включил компьютер. Ввёл пароль, и компьютер, проглотив код, радостно засветился. Огольцов уставился на вчерашнюю недоделанную таблицу. Клиент. Задолженность. Сроки.

Он посмотрел в экран с ненавистью. Там замок, тут таблица. Пропади всё пропадом, — подумал Огольцов.

«Он пришёл внезапно. Я почувствовал, как мои вены наполняются кровью и набухают, почувствовал, как рвутся старые мышечные волокна, а на них нарастают новые, пласт за пластом. Я чувствовал, что он во мне».

— А писатель уже на месте! — прервал мысли Огольцова менеджер Бабушкин, включая свет. — Что сидишь тут в темноте?

— А я... да, не заметил, — стараясь скрыть напряжение, сказал Огольцов.

Его руки дрожали, а вены на шее заметно пульсировали. И это не скрылось от внимательного взгляда Бабушкина.

— Ты как, Огольцов, у тебя всё нормально?

— Да, просто плохо спал.

— Да погода дрянь, — согласился Бабушкин. — Меня тоже где-то продуло. Спина... А ты отчёт приготовил? Сегодня последний день, Мымра проверять будет.

— Ага, — ответил Огольцов. — Практически. Сейчас задолженности посчитаю и сроки просрочки.

— Задрала она, отчёт за отчётом, работать стало невозможно. Мне теперь товар продавать некогда, строчу отчёты. Мать их, — выругался Бабушкин и плюхнулся на стул, который жалобно скрипнул.

— Ага, — согласился Огольцов.

«Я почувствовал, как мышцы разрывают нижнюю рубаху, и услышал треск рвущейся ткани. Теперь я был спокоен. Замок будет взят. Он во мне. Мои люди смотрели на меня, открыв рот. Никогда ещё они не видели меня в момент, когда он входит. Вперёд! — скомандовал я, и они, подчиняясь моему приказу, понеслись, сметая сопротивление врагов на мосту».

Из коридора Огольцов услышал ненавистное цоканье каблуков Мымры. Директора ООО «Добрый дом» Марии Михайловны Моряковой, которую менеджеры ласково, за глаза, называли «Мымронька» или просто коротко «Мымра».

Она зашла в офис по частям. Сначала звук, потом лицо, над которым основательно поработали пластические хирурги, большая кожаная сумка и наконец запах — острый, пьянящий, терпкий. Она холодно поздоровалась, слегка кивнув в сторону Огольцова, и простучала каблуками в свой кабинет.

У Огольцова мелькнула мысль: «Там, внутри замка, должна быть не принцесса, там должна быть ведьма. Молодящаяся ведьма, обволакивающая каждого, кто пришёл, своим колдовским запахом. Тогда так: я иду освобождать принцессу и нахожу там ведьму. Что ж, хороший ход. Надо не забыть».

Экран рабочего компьютера загорелся внезапно. Пришла корпоративная почта с адреса директора.

«Коллеги. Напоминаю: сегодня в час тридцать будет проводиться совещание по вопросам задолженности. Явка строго обязательная», — прочитал Огольцов.

— Читал, — он услышал недовольный возглас Бабушкина. — В час тридцать обед! Что за ерунда! — возмущался он.

Двое других менеджеров — толстая Варя и Валерий Павлович — лишь пожали плечами и продолжили стучать пальцами по клавиатуре.

Бабушкин встал со своего места и подошёл к Огольцову.

— Ну что я говорил? Видишь, она ведь специально, в обед. Знает ведь, что у меня язва, что мне надо по часам.

— Ага, — согласился Огольцов. — Ну что поделать, Мымра она и есть Мымра.

— Тьфу ты, Господи прости, — сказал Бабушкин. — Пойдём покурим. — И тут же спохватился: — Сорян, забыл, что ты бросил. А как твоя сказка? — спросил он, ехидно щурясь.

— Пишу.

— И чего там?

— Нобелевская премия по литературе, — усмехнулся Огольцов.

— Да ну тебя, — махнул рукой Бабушкин и вышел.

«Стена была скользкая и влажная, дождь делал своё дело. Я уцепился за кирпич, подтянулся на руках и посмотрел вниз: там мои воины, прикрываясь щитами, били тяжёлым тараном в деревянные кованые ворота, ворота, которые, сопротивляясь, стонали. Я закинул руку на верхний кирпич, подтянулся и спрыгнул на каменную стену замка. Тут не было защитников, они сгрудились над воротами и не заметили меня. Я издал грозный рык, похожий на смесь рёва льва, ишака и гуся. Но его перекрыл звук удара тарана, и я бросился в гущу защитников, прорубая себе путь острым, сверкающим в лучах заходящего солнца мечом».

Огольцов перечитал: «рык, похожий на рёв льва, ишака и гуся». Огольцов задумался и стёр фразу, и написал: «Из меня вырвался рёв, от которого кровь стынет в венах, и я бросился на остолбеневших от ужаса защитников».

Перечитал. — Теперь понятно.

Он открыл рабочий файл и стал заполнять пустые графы задолженности. Итого подбила программа: два миллиона восемьсот тысяч. Из них безнадёжная — восемьсот тысяч. Огольцов присвистнул.

— Ни фига себе, я думал меньше. Теперь, значит, надо их сдать юристам на растерзание или что? Там половина контор — доходяги, половина уже в банкротстве. Ну нельзя же так просто сказать: забудьте восемьсот тысяч рубликов. Мымра не простит. Надо хоть бы отчитаться по претензиям, а тут задолженности с бородатых времён, когда меня-то и в помине не было. Но он взял себя в руки. Мымра хочет. Мымра получит. С начальством спорить — себе дороже.

Итак, — подытожил он, заполняя стандартную претензию. Формальности соблюдены. Он внёс корректировки в таблицу. Теперь она была заполнена. Кирпичик к кирпичику, во всех ячеичках были надписи и под каждым клиентом сумма задолженности. Ну не во всех, кое у кого не было понятно, куда направлять претензию, но это уже были мелочи.

Время обеда наступило, но никто из менеджеров не расходился, как обычно. Все сосредоточенно смотрели в экраны. Даже Бабушкин. Он всё время шевелил губами и мотал головой, споря и не соглашаясь, будто там, на той

стороне, был не экран, а живой упёртый контрагент.

Мысли Огольцова постепенно уносились туда, где его герой вёл взятие замка.

Он стал представлять сцену, как он в образе берсерка скидывает врагов со стены и заходит внутрь замка, туда, где его ждёт принцесса, как говорила ведьма в самом начале.

Если задача была освободить принцессу. Не поцеловать, не влюбиться. Освободить, возникал резонный вопрос: зачем? И он, как автор, пытался объяснить его. Огольцов пустился в пространные объяснения: принцесса была дочкой старого князя, которую злая колдунья закрыла в замке и наложила чары. Его герой должен был сначала взять неприступную крепость. Но перед этим ему нужно было получить дар «берсерка». И с ним он мог становиться яростным берсерком, почти медведем. Правда, тогда ему трудно было остановить приступ ярости, но это уже детали. Дар ему помогли найти два дварфа, которых он победил в рукопашной. Они в качестве отступного научили варить медвежье зелье. Всё это уже было описано. Всё было в предыдущих главах.

Теперь же оставался главный вопрос. Что произойдёт, когда герой освободит принцессу. И ход с тем, что вместо принцессы в замке его ждёт колдунья, Огольцову показался интересным. Задумавшись, он не заметил, как прошли тридцать минут и Мымра распорядилась начать совещание.

Совещание началось ровно в час тридцать. Мария Михайловна вошла последней, будто давая всем почувствовать, что до этого момента ничего по-настоящему не начиналось. Она поставила на стол тонкий ноутбук, рядом — кожаную папку, и обвела менеджеров взглядом, от которого Бабушкин сразу перестал шевелить губами и отвернулся.

— Итак, — сказала она тихим голосом. — Задолженность растёт. Просрочка растёт. Отчёты сдаются в последний момент, а некоторые — в последнюю минуту. Я посмотрела показатели за месяц. Впечатление такое, что мы не продаём, а имитируем деятельность.

Бабушкин осторожно кашлянул.

— Мария Михайловна, рынок сейчас... мы то того, а он не того... У нас отчёты съедают...

— Рынок, — перебила она, — у всех один. Но одни почему-то закрывают сделки, а другие рассказывают мне про рынок. У нас план не выполнен на тридцать восемь процентов. Тридцать восемь. Это не колебание. Это провал. Акционеры ставят вопрос ребром. Бабушкин, они смотрят на меня с вопросом, зачем мы все им. А вы всё про еду.

Варя уткнулась в экран. Валерий Павлович сделал вид, что записывает. Огольцов смотрел на большие настенные часы: ему показалось, что маленькая стрелка вот-вот догонит большую.

— По итогам сегодняшнего совещания, — продолжила Мымра, — будет издан приказ. Со следующей недели за невыполнение показателей — штраф. Всем. Кому-то меньше, кому-то больше. Но всем. Дисциплина должна быть. Если кто-то не хочет работать, то увольняйтесь. Держать не будем. Долги выбивайте, договаривайтесь с юристом.

— Штраф всем? — не выдержал Бабушкин. — Даже тем, у кого...

— Тем, у кого, — холодно сказала она, — тоже. Особенно тем, кто надеялся на премию по итогам квартала.

— Так у меня долгов нет. Мои клиенты платят, долг накопился от прошлых, — попытался защититься Огольцов.

— Огольцов, — перебила его Мымра, — долг этот есть, значит, он ваша проблема. А проблемы, Огольцов, надо решать. Вы приняли клиентов с долгами, вам и выбивать.

Огольцов почувствовал, как челюсти сжались сами собой. Во рту стало сухо. Он смотрел на её аккуратные, слишком ровные пальцы, на блестящую папку, он вдыхал запах её духов, который уже заполнил всю комнату, и вдруг отчётливо понял: в замке, за стенами, за рвом, за всеми этими отчётами и сроками, тоже сидит ведьма. Не принцесса. Ведьма. Такая же бездушная, такая функциональная.

«Она сидела на троне из чёрного дерева, — подумал он, — и держала в руках не скипетр, а папку. И вместо стражи у её ног лежали цифры — красные, как угли».

— Огольцов.

Он вздрогнул.

— Ты слушаешь?

— Да, — сказал он, и голос вышел тише, чем он хотел.

— Тогда объясни мне, почему по твоему направлению безнадёжная задолженность выросла. Ты понимаешь, что это уже не работа, а имитация? Ты стрижёшь купоны там, где можешь, а где не можешь — закрываешь глаза. А это позиция страуса.

Он хотел ответить спокойно. Правда хотел. Но внутри что-то поднялось — тяжёлое, горячее, с рёвом. Как будто в груди заворочался зверь, которого слишком долго держали в клетке. Пальцы под столом сжались в кулаки. На шее застучала жила.

— Я подготовил предложения, — сказал он ровно. — Часть долгов можно передать юристам. По остальным — коллекторы или суд. Всё в таблице, ну почти.

— «Почти», — повторила она. — Почти готова. Почти подготовил. Почти работал. Почти получил зарплату. За «почти», Огольцов, зарплату не платят. Или платят, но потом штрафуют. Ты это понимаешь? Как я с твоим «почти» к акционерам пойду?

— Я вас услышал, — он кивнул.

В голове закрутилось:

«Я стоял у ворот замка. За ними была тьма и запах горелого масла. Я знал, что если сейчас не сдержусь, то сломаю не только дверь, но и всё, что за ней. Мои люди ждали приказа. А я ждал, когда стихнет рёв внутри».

— Я понимаю, — сказал Огольцов.

— Хорошо. Жду от тебя конкретные предложения по каждой задолженности. Без «почти». Иначе штраф будет не формальный. Понятно?

— Ясно.

Мымра перевела взгляд на Бабушкина.

— Теперь ты. Объясни мне, почему...

Огольцов уже не слушал. Он смотрел в экран, где под его руками всё ещё лежала чуть недоделанная таблица, и чувствовал, как ярость медленно отступает от горла — вниз, в руки, в пальцы, — оставляя после себя тяжёлое, ровное гудение. Как перед штурмом. Как перед ударом тарана.

«Ничего, — подумал он. — Сначала стены. Потом ведьма».

Совещание закончилось так же внезапно, как и началось. Маленькая стрелка так и не догнала большую. Мымра закрыла ноутбук, поднялась и, не попрощавшись, простучала каблуками в свой кабинет. Дверь за ней закрылась с мягким, но очень определённым щелчком. Бабушкин выдохнул так, будто его держали под водой.

— Ну и дела, — сказал он в пустоту. — Штраф. Всем. За то, что рынок стоит. Товар дрянь. Последняя партия вообще без целлофана.

— Ага, — согласился Огольцов.

Он сел за стол и открыл таблицу. Курсор мигнул в пустой ячейке. Он замер, смотря то на мигающий курсор, то на буквы, на таблицу. И внезапно понял, что таблица — стена, ячейки — кирпичи, а буквы словно трещины в этой стене.

«Стена была холодной. Я упёрся плечом в дверь, и дерево затрещало. Ещё раз. Ещё. Засов лопнул с лязгом, и створки медленно, будто нехотя, разошлись в стороны. Из проёма пахнуло сыростью, пылью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, похожим на запах старых свечей».

Огольцов тряхнул головой и вернулся к таблице. Варя что-то печатала. Валерий Павлович тихо вздыхал. Бабушкин ушёл курить. В офисе стало почти тихо.

«Я шагнул в зал. Свет сюда почти не доходил — только узкие полосы падали сквозь щели в потолке, и в этом свете медленно кружилась пыль. Зал был пуст. Ни стражи, ни слуг, ни ведьмы. Только в самом его конце, в глубине, висел гроб. Он не стоял на постаменте — он висел в воздухе, чуть покачиваясь, и от него шло ровное, холодное сияние. Оно было не белым и не жёлтым, а каким-то бледным, как свет луны сквозь лёд».

Огольцов нажал «Сохранить». Проверил сроки. Три позиции просрочены. Ещё две — на грани. Он механически вписал даты, но перед глазами стоял гроб.

«Я сделал шаг. Потом второй. И остановился. Что-то держало меня — не руками, не цепями, не стеной. Просто воздух передо мной стал плотным, как камень. Я упёрся ладонями, надавил. Ничего. Я толкнул сильнее — и ничего. Тогда я зарычал. Рык вырвался из груди, низкий, тяжёлый, и заметался под сводами зала, но сила не отпустила. Гроб висел, светился, и в этом свете мне почудилось движение — замедленное, как в воде. Кто-то внутри ждал. И этот кто-то не хотел, чтобы я подошёл».

— Огольцов, ты чего? — Варя смотрела на него через монитор. — Ты рычишь.

Он не сразу понял, что она говорит.

— Я? Нет. Просто... задумался.

— Ты в таблице уже третий раз одну и ту же цифру правишь.

Он посмотрел на экран. Действительно. Одна и та же ячейка. Одна и та же цифра. Он стёр её и ввёл заново.

«Я стоял перед невидимой стеной и чувствовал, как во мне поднимается ярость. Не звериная, что была в бою. Другая — глухая, бессильная. Я привык ломать стены. Но эту нельзя было сломать ни мечом, ни тараном, ни голыми руками. Я снова зарычал — громче, на весь зал, — и эхо вернулось ко мне из темноты, будто насмешка. Гроб светился. И я понял: пока я стою здесь, ничего не изменится. Нужно было что-то другое. Что-то, чего у меня не было».

— Огольцов, — Бабушкин вернулся с улицы и стряхивал с куртки снег. — Ты как? Бледный весь.

— Нормально, — сказал он и закрыл глаза на секунду. — Просто... надо доделать.

Он открыл файл и снова стал заполнять графы. Буквы ложились ровно, как камни в кладку. Но где-то в глубине, за всеми этими сроками и задолженностями, всё ещё висел гроб, и свет от него был холодный, как от луны. И где-то там, за невидимой стеной, ждал кто-то. Кто-то, кого он пока не мог достать.

Вечер сгустил краски спешащего города. Огольцов впихнул себя в метро, затем потоптался на остановке в ожидании автобуса. Путь домой всегда приятнее, чем на работу, хотя бы потому, что там ждёт любимая и тёплый ужин.

Автобус с шумом остановился и открыл двери. Внутри сидело несколько человек. Огольцов заплатил за проезд и сел.

«Чего же, чего же у меня нет? — думал Огольцов. — Я берсерк, у меня силы полно, ярости полно, но я не могу справиться с магией. Потому что я не прокачал магию. И что теперь? Нас спасёт только чудо? Бог из машины? Думай, думай...»

Он не заметил, как доехал. Зашёл в близлежащий магазин, купил хлеба, и тут до него дошло. Он должен позвать ведьму. Но не просто, а вызвать её на поединок. Снять заклятие может только тот, кто его наложил. А спящая принцесса вовсе не спящая — она жертва, жертва тёмной магии. Тёмной силы, которую олицетворяет ведьма.

Открыла Вера. Оглядев его фигуру, бросила:

— Что-то ты осунулся. Что, проблемы на работе?

— Да так себе, проблемки, — махнул Огольцов, протягивая хлеб и снимая ботинки.

— Зерновой?

— Обычный, какой был.

— Ты же знаешь, обычный — это быстрые углеводы, это плохо для здоровья, — сказала Вера и пошла на кухню.

Огольцов поспешил за ней с виноватым видом.

— Какой был. А что на ужин?

— Сегодня треска на пару.

— Мяса бы.

— Нет, нет, нет, — запротестовала Вера. — Мясо на ночь — это плохо, диетологи не советуют. Мы же договорились. Питаемся правильно, здоровье — это главное. Диета, здоровый образ жизни. Счастливая старость.

— Но я хочу! — упирался Огольцов. — Мне как писателю положено.

— Вот когда издадут, тогда и будем говорить. А сейчас тресочка, мягкая, сочная, паровая. Очень полезная для писателей.

Ночью Огольцов дописывал сказку.

Он писал быстро, почти не останавливаясь. Слова ложились сами, как камни в кладку. Герой стоял перед невидимой стеной, и ярость поднималась в нём глухая, бессильная. Он привык ломать стены. Но эту нельзя было сломать ни мечом, ни тараном, ни голыми руками.

«Тогда он позвал её... Ведьму.

Он крикнул в темноту зала, чтобы она пришла. И она пришла. Из самого воздуха, из запаха старых свечей, из бледного света, что висел над гробом. Она была старая и молодая одновременно. Красивая той красотой, от которой хочется отшатнуться, и принесла с собой пряный, терпкий, горьковатый запах. Она улыбнулась и тихо сказала:

— Ты звал меня, берсерк. Я пришла.

— Сними заклятие, — приказал он.

— А что ты мне дашь взамен?

— Ничего. Я тебя убью.

Она засмеялась. Смех у неё был сухой, как треск огня в пустом очаге.

— Ты сильный, — сказала она. — Но сила не снимает заклятий. Сила только ломает. Ты можешь сломать замок. Но не меня. Ты не можешь освободить принцессу. У тебя нет такой силы.

Ведьма стояла так близко и одновременно так далеко. Казалось бы, протяни руку, схвати её за шею, чик —и всё. Один звук, один щелчок. Но он не мог даже поднять руку.

И тогда он понял, что она права. И от этого в нём поднялось такое, чего он сам испугался. Ярость хлынула в руки, в ноги, в грудь. Кости затрещали, мышцы разорвали рубаху, кожа покрылась шерстью. Он стал медведем. Огромным, чёрным, с горящими глазами.

Ведьма изменилась в лице. Она побледнела. Первый раз в своей жизни не она внушала страх. Она кожей ощутила, что в этом мохнатом бугристом теле такая мощь, какой она не знала. Перед ней стоял Хозяин этого мира.

Он ударил лапой. Стена зала затрещала и треснула. Ещё удар. Ещё. Камни полетели вниз, своды закачались, вниз полетели кирпичи, раздался оглушительный треск. Своды рухнули, и пыль поднялась до потолка. Ведьма закричала, но её голос тонул в грохоте. Берсерк был в ярости, он уже ничего не слышал и не соображал. Рыча, он бил и бил по стенам, пока замок не начал складываться внутрь себя, как проваливается в воду песок.

Под камнями погибла ведьма. Под камнями погиб и он.

Когда пыль осела, в самом центре зала, среди обломков, остался только гроб. Он висел в воздухе, чуть покачиваясь. Свет от него был ровный, холодный, как от луны сквозь лёд. В гробу спала принцесса. Её никто не освободил. Её никто не поцеловал. Она так и осталась там под тёмными чарами, которые не смогли снять ни сила, ни ярость, ни смерть».

Огольцов перечитал. От возбуждения руки дрожали. Он поставил точку и закрыл файл.

И тут же снова открыл. Прочитал последний абзац: «Её никто не освободил». Прочитал ещё раз.

Он вдруг понял, что написал не про замок. Он написал про себя. Только у него не было ни ведьмы, ни тарана, ни медвежьей шкуры. У него была таблица. И таблица была тем самым гробом — висела, светилась, и он ходил вокруг неё кругами, думая, что если стукнуть посильнее, то она откроется. Что эти проблемы с задолженностями решатся, что он будет так же спокойно ходить на работу, шутить с Бабушкиным, а дома кушать треску и заниматься йогой, успокаивая нервы.

Но она не откроется. Проблемы не решатся.

Огольцов закрыл ноутбук. Посмотрел на тёмное окно, за которым шёл снег. И впервые за много лет ему стало не страшно, а просто ясно. Ярость — это не ответ. Ярость — это то, что остаётся, когда ответа нет. А ответ был простой и от этого почти невыносимый: нужно перестать ходить вокруг гроба. Нужно встать и выйти из зала.

Он не знал, что скажет утром. Но знал, что не скажет.

Утром он пришёл в офис раньше всех. Сел за стол. Открыл таблицу. Цифры стояли ровно, как камни в кладке. Два миллиона восемьсот тысяч. Из них безнадёжная — восемьсот.

В коридоре цокнули каблуки.

Мымра вошла в офис по частям: сначала звук, потом лицо, потом сумка, потом запах. Она холодно кивнула и прошла к своему кабинету.

Огольцов смотрел ей в спину. Внутри что-то поднималось — тяжёлое, горячее, с рёвом. Он сжал кулаки под столом. На шее застучала жила.

Он встал.

— Мария Михайловна.

Она обернулась. Одна бровь поднялась ровно на миллиметр.

— Что?

— Я не сдал таблицу, — сказал Огольцов. — И не сдам. Ваши долги — это ваши дела. Там нет моих клиентов, это не мои компании, чёрт бы вас всех подрал.

В офисе стало тихо. Бабушкин перестал шевелить губами. Варя уткнулась в экран. Валерий Павлович сделал вид, что записывает.

— То есть? — сказала Мымра.

— То есть я увольняюсь.

Она посмотрела на него так, будто он был ошибкой в отчёте.

— Огольцов, вы понимаете, что говорите?

— Понимаю, — сказал он. И вдруг улыбнулся. — Вы ведьма. Настоящая. Молодая, старая, не знаю. Но ведьма. А ещё вы кикимора.

Почему он назвал Мымру кикиморой, Огольцов сам не знал. Просто вырвалось.

Бабушкин издал звук, похожий на кашель и смех одновременно.

— Что вы себе позволяете? — Голос Мымры стал тише, а от этого — страшнее.

— Всё, — сказал Огольцов. — Всё, что хочу. Я устал быть вам полезным. Я не фикция, я не набор схем. И мне плевать на ваших акционеров!

Он сел, открыл новый документ и напечатал: «Заявление по собственному желанию». Подписал. Поставил дату. Встал, положил лист на край её стола и вернулся к своему месту.

— До свидания, Мария Михайловна.

Она ничего не сказала. Только смотрела, как он собирает куртку, и молчала.

Вечером он зашёл в магазин. Взял ростбиф. Не куриную грудку, не треску, не нежирный сыр. Ростбиф. Большой кусок, тёмный, с прожилками.

Дома Вера посмотрела на пакет.

— Что это?

— Мясо.

— Я вижу, что мясо. Ты же знаешь, что я говорила про красное мясо.

— Знаю.

Он достал сковороду. Поставил на огонь. Бросил масло. Мясо зашипело.

— Огольцов, ты же не оставишь его с кровью.

— Да, оставлю, — сказал он. — Хочу с кровью.

— Это вредно.

— Знаю.

— Диетологи не советуют.

— Знаю. Да пошли бы они сами к своему диетологу!

Он перевернул ростбиф. Внутри мясо осталось розовым. Он взял нож, отрезал кусок, положил в рот и стал жевать. Медленно. С удовольствием.

Вера стояла у плиты и смотрела на него, как на человека, которого она не знает.

— Что с тобой? — спросила она тихо. — Что-то случилось?

Огольцов прожевал. Проглотил. Посмотрел на неё.

— Я уволился, — сказал он. — И я больше не буду есть треску и мюсли. Я не лошадь.

— А что ты будешь есть?

— Мясо. Белый душистый глютеновый хлеб. И запивать вином!

Вера вздохнула и отвернулась. Огольцов услышал звон посуды и шум текущей воды.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спросила она, не поворачиваясь. — Мне ведь тоже тяжело. Эта жизнь: правильное питание, поведение, вилка туда, ложка сюда. Я устала имитировать. А ты... ты в своей сказке.

Он промолчал и отрезал ещё кусок. Сок побежал по тарелке, тёмный, густой. За окном шёл снег. Где-то в глубине, за всеми этими отчётами и сроками, всё ещё висел гроб, и свет от него был холодный, как от луны. Но здесь, на кухне пахло жареным мясом и кровью.

И Огольцову впервые за долгое время стало спокойно.

Вера стояла у плиты и смотрела на него. И вдруг он увидел её. Мысль его поразила. А ведь она тоже в гробу. Только её гроб — это диетологи, полезные завтраки, треска на пару. Её никто не заколдовывал. Она сама туда легла. И он не знал, как её оттуда достать. Может, и не мог. Но в моменте он понял, что если кто и сможет это сделать — так только он. Огольцов подошёл к ней и поцеловал. Так яростно и так нежно, как только мог.

Они целовались долго, будто в первый раз. Их руки скользили друг по другу, заново изучая тела. И когда Вера, раскрасневшаяся и возбуждённая, наконец мягко увернулась, поправила растрёпанные волосы и шёпотом спросила его:

— Лёнчик, а мяса не осталось?

«Проснулась, — подумал Огольцов. — Проснулась!»