Берлога

Глава 1

Свет фонаря освещал лишь небольшую часть плаца — заканчивались 90-е годы, с финансированием у российской армии было туго, экономили на чём могли. Поэтому горел только один фонарь — тот, который ближе всего к штабу. Впрочем, сейчас на плацу выстроилось меньше двух десятков человек. Невысокий пухленький майор, инструктировавший заступавших на дежурство в эту ночь, улыбался, от его дыхания поднимался подсвеченный жёлтым светом пар.

— Сейчас минус тридцать семь, к полуночи будет минус сорок два, может и ниже. Как вы все знаете, сибиряк — не тот, кто не мёрзнет, а тот, кто тепло одевается. — Караул уже проинструктировали и отпустили готовиться, перед майором оставалось всего несколько офицеров, в том числе дежурный по части и лейтенант из двухгодичников, заступавший вместе с напарником на смену в отдельный наряд. Слова майора были обращены именно к этому лейтенанту, потому что остальные служили в Сибири не первый год и в подобных напоминаниях не нуждались. Лейтенант почему-то вспомнил, что недавно видел в вестибюле клуба небольшую выставку рисунков этого самого майора, сделанных цветными карандашами. Ему понравился «Чёрный тюльпан»: цветок, лежащий на взлётной полосе аэродрома, а над ним силуэт транспортного самолёта на фоне гор.

— Напоминаю, что медведя, задравшего на той неделе двух туристов, за каким-то хреном попёршихся в лес, пока так и не нашли. Там, конечно, дверь совсем фиговая, но на всякий случай лежит топор. Из части подмога к вам всё равно не успеет, даже если бы рация работала, а телефонную линию раньше весны не починят. Но вы нам живыми нужны.

— Да не полезет никакой медведь в сторожку, там же буржуйка постоянно горит, она воняет как сволочь. — высказался напарник.

— Нормальный медведь зимой спит, а не туристов ест. Так что этот ненормальный. — возразил будущий дежурный по части.

— Хоть бы пистолет с собой выдали. — родил идею лейтенант. Офицеры засмеялись.

— Медведя «Макар» разве что разозлит, даже если ты в него две обоймы высадишь. — Поделился опытом с городским, ни разу не охотившимся парнем, капитан. — Так что ты лучше лесину приготовь и возле печки держи. Если что, суй конец лесины в огонь и как загорится, тычь зверю в морду.

Лейтенант и сам не верил, что какой-то приблудный медведь (Те туристы, небось, наткнулись на него возле города, до которого двадцать километров. Делать медведю нечего, только кроссы по снегу бегать…) придёт к сторожке. Но пистолет с собой всё-таки хотел, просто для душевного успокоения. Но, в отличие от начкара, ему пистолет не полагался и спорить с установившимся порядком было бесполезно.

Сторожка та находилась возле ворот старой, брошенной после 91 года, строительной части. Там оставалось несколько запертых гаражей с разной автомобильной техникой, которые перекинули на баланс их военной базы. Чтобы местные или неместные те гаражи не взломали и машины не увели, двое офицеров дежурили в маленькой сторожке, где помещались только печка-буржуйка и обычная солдатская кровать. И ещё небольшой стол с рацией (батарея которой редко когда была заряжена), телефоном (одна линия до штаба части, провод обычно порван) и керосиновой лампой (вполне исправной, имелся запас керосина в жестяной канистре). Стены сторожки были дощатыми, поэтому зимой приходилось периодически просыпаться от холода, выгребать золу (дежуривших в прошлую ночь легко было узнать по запаху гари и чёрно-серым пятнам на лице), засыпать бурый уголь в нутро печки и разжигать огонь по новой.

Летом этот наряд у офицеров базы считался самым что ни на есть козырным — на природе, далеко от начальства. Целые сутки тебя никто не трогает. Можно взять с собой продуктов, «шила» (разведённый технический спирт) или местного самогона (чтобы избавиться от сивушных масел, его настаивали на дубовой коре, от чего он приобретал специфический привкус) и устроить расслабон. Начальство если и доберётся (изредка такое бывало) и наорёт, то всё равно ничего не сделает — наряд на месте, бдительно сторожит, а что в жопу бухой — так кому это мешает? Главное, что своим присутствием офицеры предотвращают вынос и вывоз ценного воинского имущества, остальное неважно.

А вот зимой сидеть в сторожке было не слишком комфортно, поэтому дежурная пара делила сутки надвое. В ночь там находился один офицер, напарник же приходил через 12 часов и досиживал до смены. Зимой начальство до той сторожки никогда не добирались, но присутствие обозначить было нужно. Вдруг настырный начштаба Сторин (которого все называли не иначе, как Касторкин, очень уж он любил находить везде и во всём недостатки, а также нарушения всяких регламентов) проедет мимо по дороге и узрит отсутствие признаков разумной жизнедеятельности на боевом посту? В эту ночь в сторожку пошёл лейтенант, потому что у его напарника, капитана из местных, имелась семья и отправлять его куковать одного в зимней ночи было бы совсем негуманно.

Дорога шла по шоссе, но надо было отслеживать нужное ответвление. К сторожке все ходили пешком (даже те офицеры, у которых имелась личная машина), поэтому отросток представлял собой малозаметную тропинку. Конечно, по ней проходили два раза каждые день, но снег тоже сыпал постоянно. Очки лейтенанта запотели от дыхания, ведь воротник бушлата был поднят из-за мороза, поэтому их приходилось часто протирать. Лейтенант, помимо тёплого белья, надел ватные штаны и толстый свитер. У него имелся казённый тулуп, который от мороза защищал ещё лучше, но был настолько тяжёл, что носить его совершенно не хотелось. Впрочем, бушлата хватало на любой холод, особенно если двигаться, вот как сейчас.

Вроде бы вот она, та тропинка. И огонёк какой-то виднеется. Должно быть, это окно сторожки. Увы, через сотню метров протоптанная дорожка упёрлась в пенёк — кто-то недавно ходил сюда за ёлочкой. Пришлось возвращаться на шоссе. Вторая попытка оказалась тоже неудачной, тропинка просто затерялась в снежной целине. Лейтенант подумал о том, за сколько времени человек замерзает при минус сорока? Впрочем, пока холод вроде бы не чувствовался, только усталость от быстрого хождения в толстых ватных штанах. С собой у него была фляжка с водкой, но пить её совсем не хотелось, да и боязно было — пьяный холода не чувствует, может запросто лечь в сугроб, уснуть и не проснуться. Этой зимой на базе такое однажды случилось.

Возвращаться обратно к шоссе совсем не хотелось. Вроде бы вот он — огонёк на фоне чего-то тёмного. Должно быть, всё же сторожка. Лейтенант пошёл к ней по снежной целине и через какое-то время действительно открыл дверь того самого маленького дощатого домика. Освещённый багряным (горящий уголь в открытой дверце буржуйки) и жёлтым (керосинка) человек в серой фуфайке и ушанке, валявшийся на постели, застеленной бурым солдатским одеялом, буркнул: «Наконец-то». После чего сунул ноги в берцы, быстро затянул шнурки, подхватил противогазную сумку (у лейтенанта с собой была такая же, в ней удобно таскать водку с закуской) и убежал в ночь.

Первым делом лейтенант взял ведро и вышел из домика. Рядом с ним громоздилась небольшая куча бурого угля — примерно ему по пояс. Куски, к счастью, смёрзлись не везде и можно было, не снимая рукавиц, положить несколько штук в ведро. Вернувшись в помещение, он поставил ведро на буржуйку, чтобы уголь оттаял. Потом сбросил на кровать противогазную сумку, рукавицы и бушлат. Потыкал выключатель рации (бесполезно), снял телефонную трубку (молчание) — всё как предполагалось, но проверить было нужно. Побултыхал керосинкой (запас горючего ещё есть). Осмотрелся. На деревянных стенах были всё те же надписи, по большей части «ДМБ 198…». Возле двери лежал топор, насаженный на стальную трубу вместо топорища.

«Топор — это хорошо. Им можно раскалывать большие куски угля, когда лёд на них растает. Небольшие куски горят гораздо лучше. Если же уголь разгораться не захочет, можно выйти и отломать топором пару досок из забора, но хотелось верить, что это не потребуется. А потом топорище вставлю в дверную ручку. Замка там сроду не было, но ручка крепкая, эта железка должна напор животного выдержать. Окошко маленькое, в него зверь не пролезет. Разве что, стену проломит, но это вряд ли».

Сняв берцы, лейтенант забрался с ногами в постель, достал пакет с едой и освободил из газетного плена первый бутерброд. Конечно, перед выходом он поел горячей каши, но за время хождения по ночным дорогам успел снова проголодаться. Да и просто хотелось чего-нибудь тёплого внутрь организма. Потом достал из кармана плеер, размотал наушники, вставил их в уши и включил. Кассета ожила, белые пластиковые бобины закрутились. Песни Тэм Гринхилл идеально подходили для такой зимней ночи, особенно вот эта: «Как бы ни долог был наш путь, через снега и ветра вой…» От буржуйки веяло теплом и гарью, а лейтенант представлял себе Средиземье и ночную дорогу, по которой через метель бредёт к людям (а может, к эльфам) менестрель-хоббит.

Утром, растирая красные глаза серыми от пепла руками, лейтенант вышел на воздух. Вчера ему казалось, что он шёл к сторожке напрямик, но следы почему-то лежали причудливым зигзагом. Зевая, он застёгивал бушлат и смотрел на шоссе, откуда должен был прийти капитан. Голодный медведь так и не появился, так что ночь прошла скучно. Судя по пару, поднимающемуся от дыхания, слегка потеплело — тридцать пять градусов, вряд ли ниже.

Лейтенант подумал, что если бы действие происходило в фильме, то сейчас тот медведь должен с рёвом выскочить из-за угла сторожки. Или не медведь, а чеченский террорист. На базе периодически устраивали учения, террористом в них неизменно назначали одного из лейтенантов (кадрового, а не двухгодичника), пока тот не устроил натуральную диверсию с дымовой шашкой в штабе. Двухэтажное здание пришлось проветривать, штабные тётки полдня не могли оформлять разные бумаги. После того случая условным террористами стали назначать майоров предпенсионного возраста. Благо, чтобы ходить по территории и оставлять где-нибудь пакеты с условным взрывным устройством, сила и ловкость не требовались.

Вот и сменщик идёт. Можно сдавать ему хозяйство (в журнале несения дежурства лейтенант уже расписался за своего предшественника, торопившегося уйти и потому забывшего оставить подпись) и со спокойной душой отправляться в путь до офицерской общаги. А там в душ (надо смыть чертову гарь) и спать. Сосед наверняка уже вернулся со смены и дрыхнет. Сутки после смены и наряда — это святое, так что весь завтрашний день у него свободен. Красота!