Белая собака

Глава 1

Тала вздохнула и, повернувшись набок, прижалась ухом к толстой подушке. Надсадный плач ребенка соседей сверху, приглушенный стенами панельного дома, накатывал и схлынывал привычными волнами. И собака не прекращала лаять.

Тала приподняла голову, отняла ухо от подушки. Собачий лай - вот, что не давало ей покоя уже почти месяц. Каждую ночь где-то во дворе гавкал пес, и не так, как взбрехивают на кошку, или подвывают вдруг от своей, непонятной людям собачьей тоски. Здесь было злобное, затравленное рычание, вперемежку короткий, словно предупредительный лай, и серии долгого, захлебывающегося. И еще кое-что: когда молчала собака, слышался пьяный, восторженный смех и азартные выкрики. Только слов не разобрать.

Начинался этот странный ритуал около двенадцати ночи, и Тала уже лежала в постели. Сначала она вовсе игнорировала: подумаешь, собралась компания, и кто-то гуляет с питомцем. Но тревожный лай, от которого сердце екало, будто это на тебя сейчас кинется животное, стал слишком уж частым для безобидного выгула. Однако без очков, еще и в темноте, невозможно разглядеть, что же такое творится на улице, поэтому Тала, если не проваливалась в сон после рабочего дня, замирала в своей постели и вслушивалась. Всегда одно – ожесточенный лай, рык сквозь наверняка желтоватые, острые, стиснутые зубы, и человеческие возбужденные вопли, громкое перешучивание.

Вот и теперь. Тала подремывала под привычные звуки, как вдруг… детский крик. Протяжное: «н-е-е-е-е-е-т!». Тала вздрогнула, села, одеяло спало с плеч на ноги. Собака неистово лаяла, что-то неразборчивое отрывисто кричали мужчины.

Тала обеспокоилась, но никто в здравом уме не выходит ночью на улицу самостоятельно разбираться с беспорядками. Женщина нашарила на прикроватной тумбочке телефон и стала гуглить, как позвонить с сотового в полицию. То ли 010, а то ли 112… После того, как отменили единые «01», «02» и «03», она никак не могла запомнить нужные комбинации цифр. К счастью, не приходилось их раньше использовать.

- И-и-и-и-и-и-и! – звенящий визг. Гавканье, мужские гаркающие голоса. В доме напротив, лежащем через пустырь, с которого, собственно, и доносился шум, загорелось желтым, теплым несколько окон. Это придало Тале уверенности: она не одинокий свидетель ночного преступления.

Телефон не хотел загружать браузер и отчаянно глючил. Последнее время с ним случалось. То ли аккумулятор сел, то ли нужно почистить память. По работе Тала в основном только звонила и отправляла СМС, а все остальные потребности удовлетворял домашний компьютер. Но сейчас….

Тала вытянула шею, вгляделась в окно, между горшком с фиалкой и книгой на подоконнике, в пустырь. Когда-то там планировали поставить детскую площадку, но главу компании-спонсора арестовали, и пространство, как раз со стороны дома Талы закрытое разновеликими березами, так и осталось местом выгула собак и сбора молодежи.

Едва были различимы белесые, бледные, как серебристая чешуя рыбины в толще воды, стволы берез, полуоблетевшие костлявые кроны, а уж что за ними, подавно не разглядеть. Ребенок заплакал, мужские агрессивные голоса вступили в перебранку, собака заливалась: «р-р-р-а-ах!». И Тала решилась.

Она схватила телефон, который завис, вырубился и теперь заново оживал, выскочила из кровати, стукнула по выключателю света в прихожей, втиснула босые ноги в кроссовки, просовывая пятку с помощью пальцев рук, накинула на пижаму голубую синтепоновую куртку и выбежала из квартиры.

Пока Тала семенила по ступенькам мрачного, освещенного лишь вытянутыми пятнами лунного света, подъезда, и каждый ее шаг гулко-шершаво отдавался, прыгнула из этой маргинальной темноты мысль: «вот и все. Вляпалась». Сердце женщины ухало тяжело, но тихо, словно боясь быть замеченным. Взвибрировал в кармане пижамных штанов телефон – перезагрузился и снова почему-то отключился. Тала стукнула по нему костяшками, процедила: «ну же!».

Толкнув дверь подъезда, женщина сразу окунулась в свежую октябрьскую ночь. Пахло лежалой листвой, влажной землей. Ночь теплая, необычайно теплая для Сибири, безветренная, но, конечно, в пижаме и куртке все равно холодно, и Тала нахохлилась, запахнулась получше. Покачивались и шелестели березы, промеж них бесплотными сферами зависли круги синюшно-белого света фонарей. Где-то за ними порыкивала собака, люди недовольными голосами разговаривали. Тала слышала мужчин, ребенка и, кажется, женщину. Тот факт, что ребенок больше не кричит, успокаивал. Тала глянула на экран телефона. Ничего, снова экран загрузки.

Следовало бы вернуться домой, дождаться, пока перестанет глючить телефон, может, постучаться к соседям, позвонить от них. Но с каждым толчком сердца в груди Талой овладевала убежденность, что нужно быть сильной и посмотреть в лицо своим страхам. Она знала, что это идея абсурдная, губительная. Виной всему точившие совесть переживания за ребенка или желание брать ситуацию в свои руки, преследовавшее ее по жизни, только Тала двинулась вперед, к загораживающим пустырь березам. Ее будто тянула неведомая бесстрашная сущность.

Женщина привалилась к узловатому стволу одного из перешептывающихся деревьев. На слабо освещенном пустыре мелькали черные фигуры, и что-то среди них белело. Сердце у Талы заклокотало. Она вжалась в березу и наблюдала.

В дальнем конце пустыря стояли ржавые футбольные ворота, облепленные облупившейся желтой краской, как коростой. Вторых, что интересно, не было, сколько Тала бывала на пустыре. А бывала она здесь всего несколько раз, когда парковала машину у соседнего дома и утром нужно было срезать путь.

К стойке ворот и была привязана белая собака. Большая, пушистая, с торчащими из словно бы бородатой головы острыми ушами и хвостом, завернутым на спину. Тала никогда не была собачником, но пес походил на самоеда. Он, натягивая поводок, бросался вперед, привставал на задние лапы и хрипел, когда привязь утягивала его назад. От этого зрелища у Талы в груди звездой отпечатался страх.

Полукругом перед животным расположились четверо мужчин. Они по очереди делали выпады в сторону собаки, ударяли ее носками ботинок в бок. А напротив них, за воротами без сетки, за собакой, стояли женщина в сером плаще и девочка лет шести в цветастых, ярко выделяющихся куртке и шапке. Белая собака и девочка в розовом: казалось, они из другого мира, дневного, а все остальные – сливающиеся с октябрьской зябкой чернотой существа ночи.

- Уведи ее! Как она вообще выбежала? Что ты за мать такая, етить твое налево? – тем временем кричал один из мужчин, самый рослый, женщине. Лица женщины было толком не разглядеть, но куталась в плащ она жалко и потерянно, переминалась с ноги на ногу.

- Я…- начала объяснять она, и тут собака бешено забрехала, запрыгала белым шаром. Тала заметила, что каждый из мужчин держит в руках что-то вытянутое, твердое – наверное, палку. Один из них подскочил к псу, огрел его по шее и скакнул назад.

- Не бейте собачку, перестань, папочка! – девочка взмахнула руками и подалась вперед. Женщина ухватила ее за капюшон куртки.

- Что ты здесь устроил, болван? – видно, оттого, что приходилось защищать девочку, женщина осмелела, перешла в наступление. – Кончайте это безумие! Тебя когда-нибудь посадят, и что ты тогда будешь за отец? – голос женщины сорвался на визг, она прочистила горло и замолчала, обеими руками прижимая девочку к своим ногам.

- За что посадят? Женщина, не лезь не в свое дело. Малую спать уложи.

Тот мужчина, что до этого бил собаку, снова дернулся, шлепнул пса голой рукой по белой морде, и, за секунду до того, как она оскалилась и клацнула зубами, спружинил обратно. На ногах он не устоял, качнулся и шлепнулся на ягодицы. Его сосед засмеялся. Собака заходилась отрывистым лаем, натягивала поводок.

- Соба-а-а-а-а-ачка! – розовое маленькое пятно, девочка, бросилась через ворота. Мать сомкнула руки уже вокруг пустоты. Ребенок подбежал к псу и обнял призрачно-белое тело.

- Брысь! – возопил рослый мужчина то ли дочери, то ли собаке. А пес повалил девочку оземь, и взметнулся над пустырем страшный, пронзительный, тонкий крик. Сердце у Талы в который раз замерло.

Крик сменился нечеловеческими хрипами, и было даже неясно, издает их вцепившаяся в девочку собака или сам ребенок. Потом бело-розовый комок заслонили черные спины мужчин.

- Убери ее, убери! – визжала застывшая на месте женщина. Ее плащ распахнулся, полы болтались, она прижала руки к животу, будто раненая.

Мужчины матерились и пинали, по всей видимости, собаку. Один отскочил, держась за безвольно повисшую кисть:

- У-у-у-у-у, сука, он руку мне оттяпал!

Тала услышала приближающийся, перемигивающий вой полицейской сирены. В этот момент нависшая над стойкой ворот черная завеса людей отделилась, разом попятилась. Они оттащили не двигающееся тело девочки, розовый слой ее курточки потерял целостность, в нем зияли прорехи. Шапка символом нелепой трагедии валялась возле собаки, которая бесновалась, размахивала изогнутым мохнатым хвостом, вытягивалась в шерстяную струнку, смыкала и размыкала массивные челюсти. Тале показалось, что она вот-вот сорвется с поводка и сожрет все живое. В начале разыгрывающейся сцены она думала, что опасаться следует мужчин, неизвестно зачем мучающих ночью пса, но теперь ее, и без того продрогшую, онемевшую от безотрывного наблюдения, колко холодила мысль об освободившемся животном.

Мать девочки очнулась и вмиг оказалась возле нее, заслонила обмякшее тело от Талы. Мужчины, наоборот, расступились. Азарт схлынул, и они были растеряны, смущены голосившей женщиной, упавшей перед девочкой на колени.

- Менты! – напомнил тот, что повредил руку. В слабом свете фонаря Тала увидела, как искажено, перекошено болью и злобой его маленькое, круглое лицо. Сирены выли все ближе и ближе. Отец девочки обернулся и посмотрел поверх Талы. У него было красивое, по-мужски твердое и правильное лицо, только зрачки ассиметричные и разного размера, взгляд маслянистый, опасный, над всем смеющийся. Тала инстинктивно отпрянула, присела, коснувшись руками шершавых опавших листьев.

Без единого слова мужчина схватил девочку, забросил себе на плечо, как тряпичную куклу, и рванул в сторону дома на противоположной стороне пустыря. Белая собака метнулась в его сторону, поводок сдержал ее, она загавкала в бессильной ярости.

Женщина бежала за мужем. Остальные мужчины улепетывали куда-то в ту же сторону, тот, что прижимал руку к груди второй рукой, несся последним, его плечи ходили вперед-назад, он пытался удержать равновесие. Вскоре все люди скрылись, как насекомые, юркнувшие в дырочки в земле.

Осталась только белая собака. Еще секунды назад она скакала шаром-попрыгунчиком, а теперь села, повиливая длинным колечком хвоста. Под нарастающей гул полицейской сирены Тала, охваченная ужасом, разглядывала животное, только что атаковавшее ребенка.

Внезапно колющий, дребезжащий в висках и лбу страх стал спадать, сворачиваться, как усыпленная змея. Тала встала, оттряхнула руки от пыли и земли, вышла из-за берез и пошла прямо к собаке. Пес задышал громко, весело, свесив меж острых зубов розовым водопадом язык. Тала подошла вплотную, вытянула ладонь. Белая собака ткнулась в нее тяжелой головой. Тала гладила мягкую шерсть, смотрела в выпуклые, умные глаза.

Полицейская машина визжала оглушительно. До ее приезда оставались считанные минуты. Тала представила, как хмурые, отработавшие сутки мужчины в форме передают собаку в приют, а там, узнав, что она бросилась на человека, ее усыпляют, и эти блестящие, любопытствующие глаза непонимающе закрываются…

Тала принялась развязывать поводок, за который пса привязали мучители. Окоченевшие пальцы двигались медленно, неуклюже. Собака развернулась и стояла рядом, обнюхивала руки Талы, дергающие и тянущие узлы.

Наконец привязь поддалась, узел расползся. Тала взглянула на собаку. Та еще раз стукнулась головой о плечо женщины, моргнула и припустила, проворно перенося вес тела с задних лап на передние.

Тала вскочила на ноги, будто хотела ее догнать. Она вздохнула, и все заполняющим газом в нее вновь вполз ужас. Женщина не могла понять, почему только что отпустила животное-убийцу, будто бы оно больше не представляло опасности, почему вообще приблизилась. Ощущение было такое, словно что-то из произошедшего, - сцена с ребенком или то, что женщина дала собаке уйти, - было очень правдоподобным сном. Тала встряхнула головой. Она не верила в мистику, но найти объяснение своим непроизвольным действиям не могла.

В дальнем конце улицы крутилась двухцветная мигалка. На земле все еще (куда бы ей деться?) лежала упавшая с девочки шапка и брошенные мужчинами палки, тонкие бело-розовые клочки пуховика. Тала поспешила домой: не хотелось, чтобы ее единственную застали на месте преступления.

Всю ночь женщина металась в вязкой полудреме, натыкалась на затерянные в ней острые колья тошнотворно-тревожного воспоминания и просыпалась, вслушивалась. Ни лая, ни голосов: только вдруг налетевший ветер перекатывал в студенистых пальцах скрипучую форточку.

Следующий день был для Талы разгруженным. Последние годы она занималась агентством по сдаче квартир, так что график был ненормированный. Женщина съездила рано утром отдать ключи от квартиры компании парней и девушек, а затем сразу направилась домой. Всю дорогу, щурясь от октябрьского солнца, она думала, загадят ли подростки помещение, или будут вести себя подобающе. За время работы Тала навидалась всякого. Громкие, разнузданные ребята могли не оставить после себя ни соринки, а интеллигентно выглядящие мужчины устроить настоящий свинарник.

Возле дома на лавочке сидели, как обычно, дед Василий и дед Кирилл. Теплыми днями они до заката обсуждали политику, внуков, былые случаи на производстве. Но сегодня они общались с высоким полицейским. Тот что-то помечал в блокноте. Фигура его была недвижима, он не кивал, не жестикулировал, тогда как пожилые люди ерзали и размахивали сухими ладонями: им явно не терпелось рассказать все, что они знают.

Когда Тала подошла, полицейский обернулся всем корпусом к ней. У него было ничего не выражающее лицо. Он смотрел женщине в глаза бесстыдно, как смотрит человек, у которого нет времени на сантименты. Это напомнило Тале вчерашнего мучителя собаки, отца девочки… Она вздрогнула.

- Не волнуйтесь, я пару вопросов задам. Вы живете в этом доме?

- Да. Живу. В этом, - зачем-то прибавила Тала.

- Вчера слышали или видели после одиннадцати-тридцати что-нибудь?

- Да вроде…

- Она спит крепко, она у нас девка работящая, - влез дед Кирилл. – Я вам говорю…

- Подождите, пожалуйста, - резко повысив бесцветный голос, сказал полицейский. Дед Кирилл умолк.

- А что случилось-то? – Тала успела собраться с мыслями и решила, в своей обычной манере, изучить, с чем имеет дело.

Полицейский почесал в затылке:

- Беспорядки, так сказать. Нужно понять, кто что видел и слышал. Да вы не переживайте, от вас требуется только информация.

Дед Василий жевал морщинистыми губами, явно хотел что-то вставить, однако смотрел на строгого полицейского и сдерживался.

- Я спала уже. Ничего необычного. Каждый день то молодежь развлекается, то эти, которые глушители на машины не ставят, ревут… Я не обращаю внимания.

- Говорил же! – торжествующе приподнял узловатую руку с тростью дед Кирилл.

- Хорошо. Спасибо. Если что-то вспомните, звоните в местное отделение, вас туда всегда перенаправят, - скороговоркой проговорил полицейский, сунул в карман синих брюк блокнот и быстрым шагом стал удаляться.

- У них там, на стадионе, энто, место преступления, - деловито сказал дед Василий, закуривая.

- И что произошло? – спросила Тала, теребя в руках ключи от машины.

- Да что всегда происходит с этими недоумками… Когда человек не работящий, он, доченька, такой мается…я бы сказал чем, да не при барышнях, - дед Кирилл оперся на трость обоими ладонями, словно хотел показать, как основательно он стоит на своем.

- Я видел, как он собаку эту притащил. Сидел там с Толькой лясы точил, - заговорил дед Василий, прищурившись. – А он тащит на поводке собаку, белая, здоровая такая, у-у-у-у. Говорю, на что тебе еще один рот, у тебя вон у девчонки ботиночки каши просят. Аль охранная? Он, паршивец такой, огрызаться только умеет. Ей-богу, сам, как пес. Говорит: «не твоего ума дело, старый». А животина так неохотно перла, теленком упиралась.

- Вот эта-то собака, - перебил его дед Кирилл, который всегда все узнавал позже, так как был глуховат, но пересказывать хотел первым, - она вчера напакостила…

- Это мягко сказано, - хриплым, прокуренным голосом поправил дед Василий.

- Да-да, это мягко сказано. Девчонку ихнюю, этого тунеядца, задрал. И…

- Побойся Бога, Кирилл, - дед Василий перекрестился и сплюнул. – Жива малышка…

- Ну да, жива, конечно, слава Богу. Но кто его знает, что с ней теперь будет… И мать ее, о чем думает? В наше время таких баб стыдили, а нынче норма, мол, самостоятельность ребенка, внук мой тоже книжек модных поначитался, растит неслухмяного… - дед Кирилл тоже сплюнул. На земле белели два пузыристых пятна.

- Со своего, милая, глаз не спускай, - дед Василий подался вперед. Тала резко опустила глаза и разглядывала взблескивающие на солнце ключи. – Дитя, ему мамка завсегда нужна. Чтобы не был таким, как эти… Чтобы человеком стал.

- Ясно. Да уж, что творится… Я пойду, дела, - Тала подняла взгляд и улыбнулась пожилым мужчинам.

- Дела завсегда будут, а ты заведи своих. Радость же будет, и тебе, и старикам твоим, - улыбнулся в ответ дед Кирилл. Во рту у него сверкал золотистый зуб.

- Подумаю, - привычно отмахнулась Тала. – До встречи!

Поднимаясь по лестнице на пятый этаж (диету держать все никак не удавалось, поэтому Тала старалась внести в свою жизнь больше нагрузок), Тала раздумывала, правильно ли поступила, ничего не сказав полицейскому. Чем, собственно, она могла быть полезна? Очевидно, что мужчин итак задержали. Хотя, что, если их отпустят за неимением доказательств… И какое тут вообще обвинение предъявят? Тала много в чем разбиралась, но не в юриспруденции. Только в тех ее областях, с которыми имела дело при сдаче квартир. Может, это ее и остановило: инстинктивное нежелание влипнуть, как муха в паутину, в долгие разбирательства, дачи показаний…

На четвертом этаже Тала столкнулась с подругой Мариной, недавно родившей соседкой. Та стояла возле лифта с коляской, склонившись, поправляла на ребенке шапочку. Тала невольно вспомнила розово-черную полосатую шапку на земле, холодящие кровь визги, безжизненное тело девочки на плече у глядящего волком отца… Остро кольнула совесть. Нужно было все рассказать полицейскому, ради девочки. Хотя и тут: что сделают, лишат ее родителей прав? И где она окажется? Есть ли у нее другие родственники?

- Как обычно, серьезная, - Марина выпрямилась, грустно улыбнулась Тале. – Видела полицейского? Все утро шастает туда – сюда. Меня расспрашивал, стоило мне только пойти мусор вынести.

- Да, и меня. Я не знаю, в чем там дело, - заранее сказала Тала.

- Зато я отлично знаю, - Марина вздохнула. Двери лифта открылись, но она их проигнорировала, и, покачивая коляску, продолжала: - это же Инкин муж устроил. Вернее, какой-то дружбан его. Фильм видела, «Бойцовский клуб»? Они решили, что они так же хотят, или что. Отвратительно.

- «Бойцовский клуб»?

- Ага, там про, в общем-то, клуб бойцов, - засмеялась Марина. – Только они с собакой удумали драться. Слышала по ночам «гав-гав», бедное животное, надрывалось прямо? Мужики эти, они ее как-то там доканывали, вот уж не знаю, как, особо не интересовалась… Проверяли, у кого кишка не тонка. Инка говорит, как вечер, так муж весь на иголках, кулаками хрустит, глаза горят, накидывает куртку и уходит, возвращается через пару часов, весь дышит тяжело, в кровать залезает и давай…короче, заводило его это все, - Марина поморщила курносый носик. – Инке все говорили, что мужик это ненадежный. Ну и что, что сто одну розу привез? Сегодня сто одна роза, а завтра есть нечего и по ночам шляется.

Ребенок издал неопределенный тонкий звук. Марина с нежностью посмотрела вглубь коляски. Тала практически ощущала волны заботы и тепла, исходящие от молодой мамы. Перед внутренним взором возникла рыдающая женщина в плаще, упавшая на колени перед дочерью… Тала почему-то подумала о том, на что способна тонкокостная, вежливая Марина, если придется встать на защиту ребенка. Она не сомневалась, что женщина будет рвать и метать, как животное, до последней капли крови.

С этими трагичными мыслями, от которых нутро выстилала и раздувалась там доисторическая жестокая сила, Тала попрощалась с Мариной. «Скажи тете пока-пока, пока-пока!» - ворковала Марина мягким, ласкающим голосом.

На выходных Тала позвонила Игорю. Он очень обрадовался, говорил в трубку излишне громко: «конечно, приезжай, наконец-то увидимся», динамик шипел.

Тала вышла из подъезда. Шел первый снег, он таял, едва коснувшись земли.

- Пришла зимушка-зима, пришла! – прокомментировал дед Василий. Они с дедом Кириллом сидели, укутавшись в пуховые куртки неопределенного цвета, нахлобучив смешные шапки-ушанки: типичные русские мужики.

- Да, пришла.

Тала запрокинула голову. Снег налипал на ресницы, мокро целовал щеки. Есть в первом снегопаде, косом кружении белых хлопьев что-то тревожно-нежное, что напоминало Тале, сорокалетней женщине, рано кончившийся школьный день, беспечные прогулки с друзьями в слишком легкой одежде, волнение при взгляде на мальчика, который нравился, теплый родительский дом, ожидание новогодних подарков… Все на свете трогательное, нерушимое, светлое было заключено отчего-то в зиме. Не в лете с пробирающей жарой, каникулами, купанием и велосипедами, не в весне и не в осени. Тала зажмурилась. Подумала, что там, куда она уедет, несмотря на любовь к солнцу и морю ей будет не хватать зимнего месяца – только одного, куда уместились бы первые парашютисты-снежинки, скрипучий мороз, смолистый запах продающихся на базаре пихт и особенно мягкий, желтый свет помещений сгустившимися черными вечерами.

- Прямо на Покров. К кусачим холодам, - дед Кирилл вторгся в воспоминания Талы. Женщина поморгала, чтобы сбросить прицепившуюся снежинку.

- Ты знаешь, что мерзавца этого отпустили? – дед Василий, как обычно, сразу переходил к тому, что хотел сказать.

- Какого? – Тала нетерпеливо теребила ключи от машины в кармане куртки.

- Который с собакой баловался и доигрался. Счастье, что девчонка поправляется, зашили, говорят…

- А что ему станется, козлу? – ответил другу дед Кирилл. – Говорит, «гулял с женой-дочкой-собакой, девочка давай играться, а псина возьми и напади…я отбил насилу, а паскуда убежала». Какой спиртягой от него разит, наверняка собака учуяла. Нельзя доверять животное человеку, который в руках себя не держит. Притащил невесть откуда дворнягу, кто ее знает, не бешеная ли.

По дороге к Игорю Тала снова рамзышляла: правильно ли она поступила, что ничего не рассказала полиции. На носу переезд, продажа квартиры: мечта так близко, и Тала готова была защищать ее, практически как ребенка. В конечном итоге, уже заворачивая во двор (снег перестал, и вышло солнце. Какая ирония, ведь именно в этом году Тала хотела бы сполна насладиться зимой в России), женщина подумала, что, в сущности, никакого состава преступления нет, и ее показания ничем не помогут несчастной девочке. В лучшем случае – жизнь в детдоме.

Глуша двигатель, Тала вспомнила, что отпустила ту дикую собаку. Картины вихрящихся минут, когда она судорожно развязывала поводок, ощущение уверенно тыкавшейся в руку пушистой головы: все это было то размыто в памяти, то чересчур реально, ярко, финально, словно штамп.

«Зачем я это сделала? На кого еще теперь она набросится?» - думала Тала, звоня в звонок. Ее терзания прервал Игорь. Такой же полный, как и она, мужчина занимал собой весь дверной проем.

- Дорогая! – он чмокнул ее в щеку, пропустил внутрь. – Прости, что не сам приехал: знаешь же, сижу тут с работой, вызвать могут.

- Да, конечно, - Тала раздевалась, разувалась. От стоявшего рядом Игоря пахло крепкой туалетной водой и немного потом: эта смесь была уже такая знакомая, привычная. Внутри квартиры глухо бормотал телевизор. Тала инстинктивно прошла на звук.

- Сейчас выключу, - Игорь грузно наклонился к дивану в поисках пульта.

- Подожди пять минут, новости хоть раз в месяц послушаю. А то совсем не слежу за судьбами страны, - Тала улыбнулась, скользнула взглядом по широкому, гладко выбритому лицу Игоря. От того, что она собиралась покинуть его и страну, все те метки и признаки, что прежде раздражали, стали жалобить, а за теми чертами, теми выражениями лица Игоря, что раньше незаметно перетекали из одного в другое, ей хотелось следить снова и снова – как за одним и тем же чудесным танцем балерины в шкатулке. Основательный, надежный мужчина, но его смешливое лицо с маленькими глазами и круглым подбородком всегда словно бы говорило: «а-а-а-а, дело житейское, прорвемся!».

«…женщина и собака – старушку уже окрестили «дама с собачкой» - прошли в банк, несмотря на предупреждения охраны. Женщина разделась, и, взобравшись на стол, произносила пламенную речь о повышении пенсионного возраста. По вызову сотрудников приехал полицейский наряд. Хранители правопорядка дали пенсионерке свою куртку, и в таком, уже более приличном виде, доставили ее в отделение. По соцсетям видеоролик разлетелся незамедлительно…»

- Я думала, тут про Сирию, Америку, этот, как его… Морской поток-2. То есть, Северный, - сказала Тала, усаживаясь на диван. Игорь протянул ей бокал с вином, вопросительно и весело поднял брови. Она кивнула.

- Говорю же, чего тут смотреть, - Игорь все-таки нашел пульт и выключил телевизор. – Видишь, бабки с ума сходят. Оно, вообще, и понятно. Всю жизнь на нас горбатились…

- Ага, - Тала пригубила вино, качала бокал в руке. Ей не хотелось вдаваться в политику, и Игорь это почувствовал. Он не был интеллектуалом, как и Тала, но был сметлив и проницателен. Пожалуй, на этом они когда-то сошлись: и еще на том, что не мешали друг другу работать и всегда спокойно переносили встречи на другое время.

Получасом позже они лежали в постели. За окном стемнело, раскачивал свою песню ветер. Где-то протяжно призывала хозяина сигнализацией машина.

- Ты какая-то сегодня… - Игорь так и не подобрал слова. Тала терлась головой о его плечо. В соседней комнате постукивали настенные часы. Когда Тала оставалась на ночь, она всегда просила остановить завод. Теперь же ей хотелось, чтобы их мерный ход убаюкал ее. «Еще один «тик-так»…нет, еще один…» - думала она.

- Я должна тебе кое-что сказать, - решилась женщина.

- Давай я первый, - вдруг сказал Игорь.

- Что? Да нет, я серьезно…

- Я тоже, - мужчина оперся на локоть и смотрел на Талу, его озорные глаза поблескивали в полутьме комнаты. – Не сочти за дурака…А-а-а, и есть дурак, до сих пор с женщинами не умею объясняться. Значит, так. Давай поженимся. Нет, подожди, - торопливо прошептал Игорь, хотя Тала ничего не отвечала, только громко выдохнула. – Свадьбу сделаем, как захочешь, я в этом не шарю. Где жить, потом разберемся. Я не тороплю ведь. Хочешь через год, хочешь, вообще расписываться не будем. Хотя я считаю, почему бы и нет. А там, глядишь…сделаем дитёночка.

Игорь все смотрел на Талу, нежно, почти преданно, и почесывал затылок. Она поерзала, чтобы лечь выше на подушку.

- Игорь…

Уже замолкшая сигнализация автомобиля вновь завыла, как муэдзин, призывающий к молитве. В спутанных чувствах из-за того, что предстояло сказать, Тала подумала, что она охотно попросила бы у Бога, если он существует, быть, как все женщины. Вот он, работящий, честный мужчина, у которого неожиданные, порывистые поцелуи, словно у мальчишки, привычка либо улыбаться, либо хмуриться – ничего между – и желание создать с ней семью. Тала представила себе, какого было бы испытывать эту нутряную, торжественную жажду подарить ему ребенка, растить его вместе. И там, между грудью и животом, где должно было бы гнездиться это стремление, сосуще заныло. Тала не могла позволить себе ребенка, она знала, что будет любить его слишком сильно. Это единственная ответственность, с которой ей было не справиться.

- Игорь, я уезжаю, - сказала наконец, справившись с тянущей, спиралью вкручивающейся под ребра воронкой эмоций.

- Куда это? – Игорь резко сел. Полный живот с черными волосами нависал над белоснежным одеялом.

- В Черногорию.

- И что это ты удумала за…

- Подожди, послушай, - Тала тоже села, удерживая свою часть одеяла на груди.

- Какую Черногорию? – переспросил Игорь, словно этот вопрос мог отсрочить ответ.

- Теплую. С морем. Всю жизнь я мечтала перебраться на юг. Терпеть не могу зиму по шесть месяцев в году, лето, которое как весна… А еще мечтала стать поваром. Поваром или хирургом. Я нашла там жилье и прошла на курс стажировки. После буду работать в одном из ресторанов сети. Я всегда мечтала, - повторила Тала, все больше увлекающаяся мыслью, что задуманное сбывается. Пусть и в сорок. Да и вообще, самое время для мечты. Раньше – не оценишь, растратишь, позже – ее, так сказать, цвета вылиняют.

- Так…Ага, - сказал Игорь с добрым смешком, будто Тала озвучивала некий дамский каприз. Чего она, кстати, никогда не делала. – В Черногорию. Поваром. А почему же тогда не хирургом?

- Не получилось, - Тала пожала плечами.

- Ты это всерьез? Уже продала квартиру?

- В процессе.

Игорь незаметно для себя поглаживал живот и теперь не улыбался, хмурился. Подбородок и щеки у него обвисли, то ли от грусти, то ли так падал свет, просачивающийся из гостиной комнаты.

- Мне казалось, у нас с тобой все хорошо. Я был уже женат, и, странно, может, но не вижу причин не жениться еще. Там…там ты знаешь, какая история была. Классическая.

- Значит, и у нас было бы также, - Тала улыбнулась, подбадривая то ли себя, то ли Игоря.

- Нет, - он покачал большой головой, тяжело опущенной вниз. – Возраст не тот, перебесился. Да и ты другая. Все по-другому. Детей нет ни у меня, ни у тебя. Я думаю, нужно. Нужно кого-то всему научить.

- Чему? – Тала устала удерживать на груди одеяло и снова легла. Бессмысленно белел потолок. Игорь какое-то время молчал.

- Жизни. Без этого не по-человечески выходит, - все-таки вымолвил угрюмо и тихо.

Тала на ум пришла дурацкая игра слов, мол, это все как раз животный инстинкт, но она сдержалась.

Они еще немного полежали, но разговор не клеился. Встали, оделись: Тала не смотрела на голое тело Игоря, словно оно уже ей не принадлежало, но чувствовала, что Игорь наоборот, особенно внимательно наблюдает за ее торопливыми попытками влезть в брюки и кофту.

На кухне Игорь сделал кофе в турке. Он задал множество вопросов о том, как Тала продает квартиру, где там планирует жить, как проходит стажировка, от какой она сети. Они обсудили все это, как, бывало, бизнес; два человека, не боящихся вникать в детали и готовых прийти друг другу на помощь.

На прощание Игорь пообещал Тале подсобить со всеми хлопотами и проводить в аэропорт. И порывисто, влажно поцеловал, положив на обе щеки пахнущие кофе ладони.

Вырваться домой Тале удалось только следующим летом, когда окончился курс стажировки и был небольшой перерыв перед началом, непосредственно, работы. Мама поощряла ее переезд и всячески желала счастья, но понятно, что одной оставаться ей было грустно. Отца не стало десять лет назад. Тала пообещала себе всегда приезжать повидаться с мамой.

Место в самолете Тале досталось незавидное – одно из трех центральных, боковое. Посредине сидел лысеющий мужчина в очках, примерно ее возраста, с квадратным, твердым лицом, длинными губами. Они переглянулись, когда Тала, пропуская протискивающихся мимо людей, во всеобщем гомоне запихивала наверх свои сумки, и улыбнулись друг другу – мол, такая вот суета. На самом правом месте в то же время устраивался уже седой мужчина в меланжевом поло цвета своих волос и очень деловым, недовольным лицом.

Все время перед взлетом Тала бездумно, не запоминая, читала инструкцию по безопасности с уже слоящимися ламинированными уголками. Как только самолет начал выезжать на полосу, все взрослые поерзали и сосредоточенно притихли, словно это они вели белый вытянутый корабль. Дети, конечно же, заплакали.

На ряде кресел перед Талой как раз сидела семья с маленьким ребенком. Тала видела только мелькание его цветастой футболки, пухлых ручек-ножек и светлого пушка на голове в просвете между сидениями. И, сколько бы мать и отец его не успокаивали, он периодически вскрикивал или заходился плачем.

Очередное повизгивание выдернуло Талу из полудремы. Она села в кресле повыше и медленно посмотрела по сторонам, моргая.

- Когда я был маленьким, мы не самолетами летали. В поезд и вперед, пять дней. Находил других детей, и паровозиком бегали по вагону. Ох и надоедали же мы взрослым, теперь я это понимаю, - сосед в очках посмеялся, обнажив крупные, белые зубы.

- Да, моя подруга с ребенком только самолетами летает. Поезд, говорит, не выдержит, - поддержала разговор Тала. У нее было хорошее настроение, потому что предстояло увидеть маму, рассказать ей о своих успехах в кулинарии, о красотах Черногории. Там, в тепле, Тала чувствовала, что становится мягче, добрее, и так называемые «small talk» с незнакомцами становятся неотъемлемой частью ожидания в очередях, на остановке, в коридорах или автобусах.

- Самолет попроще, - согласился мужчина. Тала посмотрела на седого пассажира справа, ожидая, что он, в свою очередь, посмотрит на них, но он читал газету, вцепившись в нее почти яростно.

- Мне кажется, что с детьми нигде не «попроще», - Тала говорила тихо, чтобы не слышали родители ребенка. Он как раз перестал орать и, сладко причмокивая, издавал нечленораздельные звуки.

- Могу я задать личный вопрос: свои у вас есть?

- Нет, и в сорок лет уже и не планирую. У меня есть племянники, вполне хватает их, - Тала разоткровенничалась, потому что попутчик коснулся темы, которую неизменно заводили все подруги, родственники и мужчины, и ей хотелось немного выговориться перед человеком, которому она ничего не должна и которого больше не увидит.

- Вы не выглядите на сорок! А у меня двое детей. Тоже вот думаю, может, племянниками обошелся бы, - мужчина снова смеялся. Тала почему-то любовалась его слегка неровными зубами, очень уж они подходили к крупному лицу, правильной линии губ, веселым морщинкам в уголках глаз. – И кстати, я не женат. Если вы хотели спросить, но стеснялись. И меня зовут Вадим, - Вадим подмигнул, поправил съехавшие на нос очки.

- Меня Тала, и я не стеснялась и не хотела, - Тала заулыбалась, инстинктивно протянула руку. Вадим пожал ее, не поцеловал. Слава Богу, Тала терпеть не могла, когда чужие мужчины слюнявили ей ладонь. Знают ли они, что по правилам старого этикета касаться губами руки не нужно, только изобразить поцелуй?

- А зря. В смысле, стесняться можете, это такая милая женская черта. Это я про хотение. Красивое у вас имя. Мне сорок пять, в общем-то, я на них и выгляжу.

Тала наклонила голову и отвела глаза, не зная, что ответить.

- Ладно, простите. Мужчины и дети, одинаково надоедливы, да? Вы такая загорелая, долго отдыхали?

- Я теперь живу в Черногории, - Тала обрадовалась, что разговор вернулся в прежнее, нейтральное русло. – Родных лечу навестить. А вы?

- Ого, живете. Прямо как мой друг. Бежит, бежит наш брат за бугор. Вот у него-то я и был. А я как приехал на нашу малую родину, так и живу. Для меня в свое время это был ого-го какой прогресс. И ого-го какой холод. Я же в Узбекистане родился. Да-да, во мне ни капли узбекской крови, - Вадим повернул лицо к Тале и зачем-то погладил себя по темным волосам с лысиной на лбу. - А жаль. Узбеки бывают очень красивыми мужчинами.

- Наверное, - сказала Тала.

- А чем вы занимаетесь, там, в Черногории?

- Я повар.

- Ух ты! Женщина, которая умеет и любит готовить. Вот уж редкость в наши дни, - Вадим не переставал широко улыбаться. На мгновение он напомнил Тале этой манерой Игоря, только тот посмеивался житейски, тихо, а Вадим улыбался очень уж довольно, ему нравилось привлекать внимание, показывать себя.

- А вы? – в который раз задала встречный вопрос Тала. Неужели нет другой формулировки, что она как попугай повторяет, «а вы», «а вы»…

- А я скучный офисный работник. В водоканале. Когда вы платите слишком много за воду, знайте, это мне не хватает на отпуск в Черногории.

- Вот как, я учту, - Тала шутливо развела руками. Ребенок опять зашелся плачем, родители запричитали ему что-то на своем, черногорском: русских в самолете было много, но, конечно, далеко не все.

Вадим и Тала болтали еще с полчаса, и проводница на трех языках объявила, что скоро капитан начнет заходить на посадку, и нужно отключить все приборы, пристегнуть ремни, когда на табло появится соответствующий значок.

- Дайте мне свой номер телефона, пока не пришлось все отключить, - попросил Вадим. Тала засомневалась, поперебирала в голове возможные варианты отказа, а потом взяла и продиктовала цифры. Когда тебе сорок и у тебя лишний вес и морщины, жизнь слегка прекрасней. Ты просто даешь номер телефона интересным мужчинам, потому что желание наслаждаться сильнее страхов.

Тала навестила даже больше людей, чем планировала. Она увиделась с мамой, с сестрой и ее детьми, с подругами, бывшими коллегами.

Так как одна из подруг, Марина, все еще жила в той же многоэтажке, Тала увиделась с дедом Кириллом и дедом Василием. Они хвалили ее загар, хотя и у них самих грубая, шершавая кожа рук и шеи обгорела почти дочерна от сидения на лавочке и поездок на дачу. В пожилых людей солнце прямо-таки въедается, дубит их, как жестокий, расчетливый мастер кожевенных дел.

Во дворе дома Тала видела повзрослевшую за год девочку со шрамом на лице. Неровным, рваным пятном пес пометил ей щеку. Малышка возвращалась домой, видимо, из детского сада, что-то восторженно рассказывая матери. Тала в это время искала место для парковки. Она всматривалась в щебетавшую девочку, еще или уже не замечавшую своей необычности, и в ее высокую, худощавую мать с усталым, потерянным взглядом, устремленным прямо перед собой. На поводке женщина вела белого пушистого щенка. Он вился вокруг девочки, подпрыгивал, привставал на задние лапы, а она ласково трепала его по холке, не прекращая говорить.

- Да принесла с улицы. Так упрашивала, говорила: «она хочет остаться со мной, я ее люблю». Сначала Инка испугалась, мол, опять покусает, да и вообще не нужна им была собака…А потом какой-то знакомый психолог сказала, мол, наоборот, чтобы у девочки загладить травму, ей бы оставить этого щенка, подружиться с ним, - отвечала на вопрос Талы Марина.

Только в последние дни пребывания дома Тала вспомнила о Вадиме. Решила, что, в общем-то, хорошо, что он не позвонил. А он позвонил. Извинился за задержку: мол, после отпуска разгребал дела на работе, да и с детьми нужно было повидаться.

В день назначенного свидания Тала порылась в вещах, оставленных у матери. Нашла блузку небесно-голубого цвета и белые брюки. Критично осматривая себя в зеркале, в очередной раз решила, что ей бы сбросить несколько килограмм… А, впрочем, через несколько дней уезжать, и они с Вадимом все равно больше не увидятся. Да и сам он не Ален Делон.

Мужчина предложил заехать в какое-нибудь кафе, но Тала сказала, что ей бы очень хотелось погулять по родному городу, посмотреть на него. Так что решили, что Вадим заберет Талу, они доедут до центральной улицы, а дальше пойдут пешком.

Когда Тала села в серебристую «Лада Гранта», и Вадим, сияя улыбкой, приветственно чмокнул ее в щеку, словно они сто лет знакомы, внутри у Талы тревожно ворохнулось. С тех пор, как она узнала от общих знакомых, что Игорь сделал предложение какой-то другой женщине, коллеге, с которой они вместе проработали больше десяти лет, на душе у Талы было тоскливо. Да, она сама сделала выбор, и это-то и удручало ее: то, что решение отняло у нее дорогого человека, а она все равно не поменяла бы его ни при каких обстоятельствах. И вот сейчас, отвечая на полушутливые вопросы Вадима, небрежно положившего основания ладоней на руль, она думала, что, возможно, кто-то другой однажды сможет быть ей так же дорог. А она снова сделает выбор в пользу своей мечты.

- Ну что, прогуляемся по университетской роще. Ты тут училась? – Вадим подал Тале руку, когда она выходила из машины.

- Да, здесь, - Тала вздохнула.

- А я нет. Я сюда только за девчонками бегал, - Вадим подмигнул. Он был одет в джинсы и белую рубашку-поло. Они неплохо смотрелись вместе.

Университет, где прошла часть молодости Талы, окружала достопримечательность городка, роща. Пара шла через устремляющиеся ввысь сосны, кедры, пихты. Студенты со смехом и цоканьем приманивали темно-рыжую белку, недоверчиво застывшую на выщербленном светлом стволе. В воздухе витал травянисто-еловый запах, к которому примешивались терпкие нотки парфюма Вадима и волнующий, свежий дрожжевой запах – неподалеку располагался пивной завод. Самые разные птицы свистели, чирикали, клекотали, цвиркали.

В стремлении уйти подальше от гуляющей тут и там молодежи Вадим и Тала вышли на мостик. Под ним уже не было никакой речки, ее, и без того обмелевшую, давно засыпали. Так что, перегнувшись через белые, облупившиеся балюстрады, Тала увидела только буйно заросший овражек.

- Ну что, где лучше, в Черногории или у нас? – спросил Вадим, облокотившись на перила. Второй рукой он теребил воротничок рубашки.

- Везде хорошо. Там…там то, о чем я мечтала всегда. А здесь дом, - Тала горько усмехнулась, хотя от этого признания почувствовала себя счастливой. Места ее молодости, общение с престарелой мамой, расспросы знакомых: все это всколыхнуло волну несвойственного Тале самокопания. Она думала о том, как ее счастье непохоже на то, чего от нее ждали окружающие, и как оно отдалило ее от всех, кого она любила.

- Дом есть дом, - согласился Вадим.

Тала перевела взгляд на него. Он глядел ей в лицо изучающе, словно пытался понять, что же она на самом деле имела в виду. Его очки поблескивали на солнце. Вдруг у Талы в сознании промелькнули картины: она и Вадим на черноморском берегу, куда она так любит ходить с коллегами по стажировке, на неровной, местами скользкой, местами острой гальке; он в смешных плавках, она в слитном, скрывающем пару лишних килограмм купальнике, и она больше не одна, он – соотечественник с малой родины, всегда пахнущий по-сибирски сдержанно, а не душисто и мускусно, как южные люди…

Наверное, у Талы в этот момент было открытое и радостное выражение лица, потому что Вадим наклонился и поцеловал ее. От соприкосновения губ ее щекотно ударило током.

- Почувствовала? – сказал Вадим, когда они плавно разъединились.

- Что?

- Ток. Ну, брось! Я кадрил девчонок этой легендой еще тогда. Если на этом мосту во время поцелуя между вами пробегает электричество, то любовь – настоящая.

Тала смотрела за Вадима, вглубь пестрящей оттенками зеленого рощи, откуда они пришли.

- Не переживай, я же так…пошутил, - Вадим провел ладонью по лысине, видимо, испугавшись, что сказал что-то не то.

- Да нет…Я…почувствовала, - Тала снова смотрела на Вадима, неловко улыбнулась. – Там, между деревьями, промелькнуло что-то белое. Я подумала, вдруг снег еще где-то лежит, я бы посмотрела на снег…Но не сейчас же, какая глупость.

- Так это собаки те самые, - Вадим быстро оглянулся. Он снова улыбался очень широко, так, что почти не было видно тонких губ. Наверное, он был доволен, что ничем не испортил момент.

- «Те самые»? – Тала нахмурилась, и тут же усилием воли разгладила лицо. Не хватало еще выглядеть старой.

- Вот так дела, женщина. Ты точно здесь выросла и училась? – Вадим поправил очки.

- Да, точно.

- Да не будь такой серьезной, охотно верю! Это я, балбес, всякую фигню слушал, ты-то явно занималась чем-то полезным.

- Когда как, - Тала озорно подняла бровь и деланно равнодушно пожала плечами, вспомнив приключения юности. – Так что за собаки?

- Старая легенда. Еще одна. Тут же был…как его…лаборатория здесь была, при университете.

- Она и сейчас есть.

- Тогда другая была. С тех пор, уж не знаю, откуда, ходит поверье, что по роще бродит стая белых собак. Подопытных. Мол, им ставили эксперименты на мозге, и эти собаки то ли телепатией обладают, то ли возле них люди начинают делать, что им вздумается. Вот почему тут постоянно эксгибиционисты ошиваются! Снова шутка. То есть, не совсем то, что вздумается, а то, что человек действительно хочет. Мне бы такую собаку. У-у-у-у! – Вадим, видя, как Тала поджимает губы, как темнеют от задумчивости ее глаза, решил разрядить обстановку забавным якобы пугающим воем.

- Белые, говоришь?

- Кто? Собаки? Почему-то белые, да. Поди зимой, в снегах мерещилось всякое студентам, вот и выдумали.

- Да, на снег я бы посмотрела, - повторила Тала. Вадим сжал ее руку в своей. Они оба повернулись к ощерившейся крупными иголками пихточке, на которой нервно вертел головкой воробей.

- А я на Черногорию. С тобой. А то с Лехой, с товарищем-то моим…С ним особо романтику не разведешь, - после некоторого молчания сказал Вадим.

В кафе с простым названием «У Талы» вошла стройная блондинка лет тридцати с лишним под руку с такого же возраста кудрявым мужчиной.

- Здравствуйте, я Вадим, - опережая официантку, направился к гостям совладелец заведения. – Проходите, какой столик желаете, у окна, в центре?

- Все равно. Вадим, очень приятно, я - Марина, подруга Талы. Она здесь, можно ее увидеть?

- Подруга? Как здорово, конечно! Она работает над заказом вон для той очень привередливой пары, - Вадим понизил голос и покосился на пожилую чету, ждущую заказа, - но сейчас попробую ее выцепить. Садитесь, садитесь.

Марина с мужем выбрали один из аккуратных круглых столиков, покрытых клеенчатыми клетчатыми скатертями. Они рассматривали беленые стены с цветочным узором, пересекающиеся под потолком балки, на которых висели этнические куклы, фотографии - как Черногории, так и России.

- Здесь ничего. То есть, видно, что малобюджетно, но мило, - наклонился к Марине муж.

Через несколько минут вышла раскрасневшаяся Тала в поварском халате. Она пахла тестом, специями и мясом. Они с Мариной заулыбались, обнялись.

- Не обманула, правда открыла ресторанчик! Что предлагаете? Какое лучшее черногорское блюдо?

- Марин, я ж говорила, у нас русское кафе. Пельмени, блинчики… - Тала развела полными руками.

- Ах да, точно. Помнишь Тимура? – муж Марины и Тала поздоровались. Вадим, довольно покивав, словно это он свел старых знакомых, ушел на кухню. – Тимур, Тала уехала в Черногорию, чтобы открыть тут русское кафе для русских.

- Можно убрать русского из России… - начал Тимур. Женщины прыснули.

- Я закончу с парой заказов и присоединюсь, поболтаем, – пообещала Тала. Что вам?

Спустя двадцать минут она действительно передала бразды правления Вадиму и двум другим своим поварам. Тимур по большей части ел, изучал обстановку, потягивал из большого бокала с пивом. Марина клевала пирожки, пила холодный сок, рассказывала, кому они оставили ребенка, где поселились.

- Я сразу подумала: если отдыхать, то там, где Тала накормит! И еще тур подвернулся,- подмигивала она.

Когда исчерпали все личные новости, Тала стала спрашивать про знакомых. Спросила и про стариков Василия и Кирилла.

- Ой, там такая история… - протянула Марина и махнула рукой, как женщина, которой хочется сообщить сплетню, но не хочется выглядеть болтушкой. Тимур, отлично знавший повадки жены, едва заметно ухмыльнулся, делая очередной глоток пшеничной жидкости.

- Какая? – подбодрила подругу Тала.

- Ну, я думаю, на него повлияло…в общем…с чего бы начать…

- Мужчина просто делает то, что он хочет, - вставил Тимур, видимо, уже обсуждавший поведение деда Кирилла с женой.

- Да я против, что ли, кто я ему. Странно это только, в его возрасте. Дед Кирилл, Тала, обзавелся у нас мотоциклом! Теперь, если слышу «у-р-р-р-р», это он приехал. И пропадает в гараже целыми днями. Дед Василий от скуки с ним там сидит.

- В общем, тебе обидно, что у тебя отобрали собеседников на время прогулок с ребенком, - засмеялся Тимур. Марина ласково отмахнулась.

- Это же все после чего произошло…когда он байк купил… Инкина дочь, та, помнишь…со шрамом, - это слово Марина произнесла тихо и смущенно, как что-то неприличное. – Она Инкиного мужа…

- Несчастная девочка убила этого паршивого пьяницу. Ножом. Защищала мать, очевидно, - Тимур помог жене справиться с тяжелой частью рассказа.

Тала охнула, прикрыла рот рукой.

- Что же теперь с ней?

- Отдали детским службам. Сложно сказать. Инка ни с кем, сама понимаешь, не общается теперь. Мы все в шоке были, что такое случилось, знаешь, прямо у нас, в соседнем доме.

Установилось молчание. Под потолком жужжали мухи, покачивались глянцевые фотографии. На черногорском болтала группа посетителей, чернявых молодых людей.

- И что…причем тут дед Кирилл-то? – вспомнила Тала.

- А…да он с малышкой очень подружился последние пару лет, после школы с ней играл во дворе. С ней и с щенком этим ее. Когда Инка выкинула пса на улицу, он его забрал себе. Неразлучны теперь. Даже почему-то жалко смотреть, как преданно за ним трусит эта собака. Мы ему, зачем это тебе? Сказал, бедное животное ни в чем не виновато. А я так думаю, оно ему каждый день напоминает эту историю, вот старик и сошел с ума, на накопленную пенсию мотоцикл купил…

- Это мопед, строго говоря, - отметил Тимур.

- Мопед. Такие у нас дела, дорогая.

- Да уж… - Тала подперла щеку рукой, уставилась в уже пустые тарелки с причудливыми, словно снежными, дорожками сметаны.

- Между прочим, сейчас дед Кирилл махнул на мотоци…на мопеде своем в гости к родне, в Красноярск. В его-то возрасте! – вспомнила подробность Марина.

- Еще и собаку оставил сыну поухаживать. У них, по-моему, своих проблем хватает, - сказал Тимур.

- Да уж, внук у деда Кирилла… Надеюсь, наша Дашенька будет менее трудным подростком. Странный он мальчик. Видели его пару раз на улице. Дед ему замечание, а он сразу грозится сбежать и стать музыкантом. Мечтает группу создать, только представь!

- Я тоже таким был, Марин. Куда он денется, у него тяму не хватит… - Тимур погладил жену по волосам.

- Что это? – Марина, глядевшая в окно, на каменистую улочку, вздрогнула, выпрямилась. – Черное что-то…

- Кошка, наверное. Тут их предостаточно, попрошайничают, - ответила Тала.

Из кухни вышел Вадим. Он поймал часть разговора и подмигнул Марине:

- Черная – это, по местным поверьям, к удаче. Надейтесь, что она вам еще и дорогу перейдет на обратном пути, тогда - к двойной!