Белая шляпа

Глава 1

И стояла эта особая морская шипящая тишина. Солнце поднялось и смотрело теперь оттуда, с перламутровой высоты, и предваряло путь шедшим. Мелкий иссушенный, разгорячённый лучами, золотистый песок, рассыпаясь, лязгая, скрипел под шагами: шкри-шкри, и подошвы белых босоножек с тонкими ремешками углублялись и поднимались из него, оставляя за собой цепочку округлённых следов, которые тотчас замёл бы ветер, если бы не был так тих, как в это исключительное утро. Даже небесная синь казалась особой, глубокой и густой, как будто художник, который придумал мир, отдал этому небу все свои чудные голубые краски, чтобы в него смотрели хоть чуточку чаще. Ленивые волны, шипя, накатывались одна за одной на берег: шшшу, а потом, фыркая, лизали шершавый песок, проникая куда-то вглубь, словно растворяя в себе кажущиеся такими хрупкими, каменные песчинки: ффф, и утягивались обратно в бескрайнее море. Шшуффф…

Слева, дальше от моря, и чуть позади женщины в белой шляпе шла вторая. Они не говорили. Ей и хотелось что-то сказать, мысль уже нагнеталась, созревала для слова, но вдруг отступала назад, как волна, долго тянувшаяся вперёд и не достигшая мокрой береговой полоски, оставленной прежней. Две цепочки следов ни разу не пересекались. Вторая женщина, приподняв правую ногу, чтобы вытряхнуть из коричневого босоножка, который так назывался лишь потому, что в носке из него выглядывало два пальца, и были сделаны две прорези по бокам, дорожный камешек, принесённый ещё из города, пошатнувшись на одной ноге, чуть было не поставила вторую точно в след, оставленный женщиной в белой шляпе, которая продолжала медленным ровным шагом идти вперёд, ни разу не оглядываясь, но, окинув его мгновенным взглядом и о чём-то задумавшись, она сделала шаг мимо и, поправив одной рукой плетёную панаму, пошла быстрее. Она смотрела то на деревья, стоявшие недвижимо над широким песчаным пластом, то на острые гребни волн, которые в этот штиль опадали, не пенясь, и их тонкие края светились на песке, точно золотые каёмки чайных блюдцев, то на лицо женщины в белой шляпе, которая, казалось, вовсе не видела её, а бродила мыслями там, где всякий человек непременно бывает несколько раз в своей жизни.

Взгляд её синих глаз с чуть сведёнными веками, светлые ресницы которых оттеняли ей солнце, лежал где-то на зыбкой дугообразной линии между морем и небом, и только лёгкий, слабый, точно ребёнок, летний ветер шевелил её тонкие волнистые волосы, чуть виднеющиеся из-под шляпы и, нисколько не сопротивляясь ему, отклоняющиеся назад и возвращающиеся обратно. Изумрудная вода в этот час казалась лазурно-синей – в её зеркальной глади колыхалось небо и блики солнца. Чайки слышались редко-редко: острыми краями крыльев со свистом разрезали высокий прохладный воздух и один или два раза вскрикнули, окликая друг друга в полёте. Как долго существует всё? Это море, деревья и такие чайки? Сколько поколений людей смотрело уже в ту самую точку на горизонте, куда теперь смотрела она? Сколько ещё будут? Какой длинной всё-таки кажется жизнь, если подумать, что и подобных этому дней было уже так много. Где всё начинается, и наступает ли всему конец? Был ли для кого-нибудь мир точно таким, каков он есть для неё? Бывает ли мир без неё, или его нет вовсе? Только одно: что она есть, живёт, праведно или грешно, определено ясно… И вся тяжесть, которая обыкновенно бывает от глубоких размышлений, ушла. Осталось только это удивительное, радостное, как в детстве, чувство полноты жизни: дыхания, ощущения ветра и тепла, солёного запаха моря, шуршания волн и скрежета песка под шагами. Переводя взгляд с точки на горизонте в даль, где сливалось всё: и небо, и море, и земля, и зелёная полоса деревьев, она вдохнула глубоко, приподняв подбородок вверх, куда устремились и грудь, и плечи, прикрыв глаза, точно моргнув медленнее обыкновенного, и на беззвучном выдохе едва заметно потянула уголки губ в улыбке. Поля шляпы перестали закрывать её лоб от солнца, и всё лицо, озарённое его тёплым сиянием, стало ангельски светлым, и улыбка выделялась на нём из общего света и искрилась своим. Края одежды бесшумно вились вперёд и назад от шага и ветра, и, глядя на объятую солнцем фигуру издали, можно было подумать, что она, вовсе не касаясь земли, парит над нею, если бы на песке не оставалось череды округлённых следов.

Вторая женщина тоже смотрела вдаль и на небо и жмурилась, улыбаясь, оттого, что солнце щекотало её закрытые глаза, но она не думала и не ощущала того, что позволяло женщине в белой шляпе парить над землёй, а потому шла тяжело, зачёрпывая скрипящий песок носками туфель. И вдруг, в ту самую секунду, когда она сделала движенье стопой, чтобы отряхнуть его, на неё налетела, подобно порывистому ветру, которого не было, череда ярких, сочных, налитых красками, звуками и запахами воспоминаний, которые были у них общими, и мысль о них, точно волна, покрывшая своей водой и последнюю, самую дальнюю, влажную полоску на песке, мгновенно выстроилась в слово и, ни секунды не желая более ожидать, понудила её нарастающим от тихого к звонкому и взволнованному голосом назвать по имени женщину в белой шляпе. Она уже начала говорить, приоткрывая завесу роящихся в её мыслях лиц, голосов и звуков, когда та обратила к ней лицо, которое словно не желало отпускать солнце, не изменив его нежного выражения и не скрыв лежащей на нём улыбки, а только поднимая веки и направляя на неё лёгкий, открытый навстречу её порыву взгляд. Она ещё говорила, но уже не думала о воспоминаниях, которые, видела она, были так же живы для женщины в белой шляпе. Увидев её лицо таким, она вдруг подумала, и в самом сердце её разлилась тихая мгновенная щемящая благодарная радость, о том, что эта долгая дружба, которой она прежде будто не замечала, потому, что она казалась обыкновенной, как воздух, дорога ей.

Они поднялись на дюну и шли по тропинке леса, в котором бело-чёрные тонкие стволы берёз мелькали вокруг. Над головами их робко дрожали листочки молодых осин, а справа, в окружении изящных деревец стояла старая покосая сосна, склонившая острую хвою набок, но будто также, как всё в этот славный день, обрадованная жизнью. В воздухе пахло зеленью, и свежестью, и летом. И где-то в высоте и просторе крон тонко и живо пели птицы: чи-чи-ку, чи-чи-ку. Разговор их давно сменился обыденным, таким, какими бывают все ненасущные полуденные разговоры. И они шли, шли, шли… И, подсвечивая зелёные-зелёные берёзовые листья, в перламутровых небесах разливалось солнце.

Так было. Теперь же была зима, и был шторм, дул холодный порывистый ветер, и лёд оковал берег, на котором было безлюдно. Только старая женщина в чёрном пальто, покрывающем ноги ниже колен, с воротником, переходящим в длинный капюшон, в который она закутала голову в чёрной шапке, в тёмных сапогах, сложив руки под грудью, не поднимая взгляда от земли, шла по песку в ту сторону, где темнело и небо. Там столпились, найдя друг на друга, все тучи, и оттого получилась непохожая на зимнюю фиолетовая чернота без единого просвета. Дюна побелела от снега, гребни волн – от густеющей пены, неистово обивающей собой берега. Собирался и всё не начинал падать снег. Если бы она повернула голову, закутанную в капюшон, и оглядела небо, то видела бы, что тут же, по самой линии, на которой она стояла, проходила черта, после которой густые тучи переходили в белые лёгкие облака, и небо за ними становилось космически пустым и светлым. Там, за её спиной, уже не было нависшего мрака, а на горизонте, куда когда-то смотрел её друг, было солнце. Но она шла, спеша, казалось, не желая слушать весь этот вздор про солнце, к которому она теперь, будто нарочно, ходила спиной. Глаза её были стары и усталы, воспоминания, приходившие в мысли блеклыми и болящими, как ноги, травили сердце. Вся она, изнутри и снаружи, была не та. Только стопы по старой привычке отряхивали с носков снег и песок, и однажды точно в такой день, как этот, глаза её по ошибке поднялись, чтобы окликнуть фигуру, будто бы шедшую спереди, подле неё, и тут же погасли, зарываясь куда-то вглубь, вздыхая и досадуя на что-то.

Белая шляпа в тот день лежала на высоком шкафу, покрытая серой пылью, налетевшей через крыльцо с улицы. Небо снаружи было серое с белесой проседью облаков. Падал сухой, лёгкий крупицами снег, совсем не похожий на тот, что обыкновенно представляется при летнем воспоминании зимнего утра. Земля, чуть занесённая белью, оставалась местами чёрной, стянутой по краям дорожек и троп испачканной в мёрзлом песке ледяной коркой. Во дворе дрожала собака, запорошённая этим сухим и холодным снегом, время от времени взглядывавшая в окна, за которыми никого не было. Она давно умерла, женщина, что гуляла по морю и думала о жизни, в чьих глазах отражалось солнце и бегущие облака. Её теперь не было. А белая шляпа была. Почти такая же, как раньше. Она лежала на высоком шкафу, под потолком, заткнутая подальше и давно забытая. Но она помнила, что было лето и море, помнила женщину, которая укрывалась ею от солнца, помнила, что птицы тогда часто певали в вершинах крон, когда проходишь лесом: чи-чи-ку, чи-чи-ку.