Белая ночь

Глава 1

Белая ночь

Н. Н.Гадаган

Предисловие

Как мне объясниться пред тобою, милый друг?

Вчера я был заклятием для ада,

Сегодня же – я трус. И робок: взрослым стал –

Теперь я сам себе

Своя неправда.

CCBY-NC-ND 4.0

I

С берега итальянского города Атбир то и дело, что смотрел вдаль, как бы выискивая надежду вновь вернуться в свои края. Месяц назад он со своей семьей бежал от войны в Алжире в соседний Тунис, а оттуда, договорившись за вознаграждение, семья переплыла на европейский берег, в Италию, ставшую пристанищем для сотен людей, чьи края были залиты кровью с порохом пополам. Здесь у отца семейства был давний знакомый, который промышлял изделиями из дерева. По приезде он помог беженцам с жилищем, а также договорился о работе для новоявленных.

Работа была не самой тяжелой физически, однако Атбиру это легкости поначалу не прибавляло: от механических действий по перекладыванию бревен из одного места в другое он начал было чувствовать себя щипцами или же простейшим незамысловатым механизмом, но никак не живым человеком со своими переживаниями и мыслями. На следующий день после первого дня работы ему, как он рассказывал матери, почувствовалось, как его мозги начали медленно замедляться. По скромным подсчетам Атбира ему предстояло дойти до полной неспособности к мышлению уже к третьей неделе работы в этой кустарной лесопилке. По происшествии полного календарного месяца он, однако, изменил свое мнение относительно данного вопроса: теперь он допускал мысль о том, что механическая работа освобождает голову человека от суетного многословия, тем самым приближая его стиль и образ мышления на новый, более абстрактный, широкий уровень. Одновременно с этим он все же ставил под сомнение полезность механической работы, противной творческому началу человеческой фигуры. По крайней мере, его человеческой фигуры.

В Алжире молодой человек пребывал в первых рядах французской колониальной школы, жадно впитывая науки из уст белых господ. Делал он это и после своего выпуска из этого училища, получив разрешение от своего учителя на посещение занятий, поскольку возможностей для поступления в высшее заведение у него не было. В семье он считался многознайкой, неспособной в реалиях жизни добиться хоть каких-то благ: все, что умел делать их сын – учиться наукам и придерживаться строгой, собственно сформированной морали, которая мешала использовать знания для обогащения семьи: парень еще в отрочестве отказался учить грамоте сына именитого бедуина за то, что последний помогал французам искать своих соплеменников, не желавших видеть власть европейцев на своей земле. «Что же получается, – объяснялся он перед отцом, – я буду учить того, кто будет продолжать дело своего отца-предателя?». Также он наотрез отказался учить сына женщины, сдавшей своего мужа колониальным властям. На подобные упрямства его отец, всю жизнь проработав разнорабочим, всегда относился с недоумением, считая подобную моральщину со стороны своего старшего сына признаком слабого духа. «Мужчина, — говорил глава семейства, упрекая Атбира, — не должен бояться ни огня, ни смерти и ни самого дьявола, поэтому сделка с последним возможна… и даже нужна – важен лишь расчет! Я иногда даже жалею, что раздобыл тебе возможность учиться у этих французов, слишком они мягкотелым тебя сделали».

Несмотря на разногласия, юноша продолжал посещать школьные занятия и делать мелкую работу по школе, получая за это небольшую плату.

II

— Атбир, к вечеру к нам подъедет помощник начальника порта, — окликнул отец сына. — Я слышал, он хочет построить в прибрежном районе целое поселение для приезжающих арабов и бедуинов. С городским управлением он уже договорился. У синьора Каллисто есть к тебе дело.

— До чего же смешно! Кхалеб из пригорода Джельфы, обычный араб, чистивший сапоги французам в Алжире, будет иметь ко мне дело!

— Полно! Не Кхалеб, а Каллисто. Это я попросил его подыскать тебе работу, вот он и сказал мне об одной возможности. Через полгода или меньше в поселении нужны будут переводчики, где будут останавливаться арабы, бежавшие со своих краев. Ты очень хорошо владеешь французским, а значит, сможешь легко выучиться итальянскому, чтобы вести дела. Я бы и сам не против, но слишком уже стар для обучения языку, хотя с итальянским, как ты недавно слышал, у меня выходит неплохо. Прошу тебя больше не язвить по поводу Каллисто, его имени, рода или еще чего-то. Хотя бы в знак благодарности за то, что он для нас сделал.

— Человек, сменивший имя, не желающий зваться своим народом, стесняющийся своих родителей, не признающий их – такой должен быть погоняем. Такой – безродный. Пришел безродным – сгинет безродным!

— Да что с тобой?! Ты, кажется, хочешь тут нас всех заставить гнить до конца дней с этими бревнами. Сказано – делай. Думать будешь тогда, когда своя крыша будет над головой. А вот и Каллисто, молчи и хоть раз подумай о нас, о своей семье.

Во двор лесопилки вошел Каллисто. Это был мужичок лет сорока, может быть, пятидесяти, наружностью не очень приятной, но смышленой.

— Здравствуй, Атбир, папа тебе уже рассказал о нашем предприятии? – спросил Каллисто, прощаясь с отцом Атбира, спешно возвращавшемуся к рабочему месту.

— Да, Кх… Каллисто, отец мне все сказал, а в чем смысл этого поселения, я так и не понял. В благотворительность, как вы понимаете, верить не приходится.

— Какая же тут благотворительность, Атбир. Ты умный парень, должен понимать, что наше поселение строится для того, чтобы быть перевалочным пунктом для тысяч твоих соплеменников, а также других людей из Африки, у которых водятся деньги. Мы будем помогать им с документами, едой и жильем, а они нам за это платить.

— Так ведь какая же это помощь, если все это будет делаться за деньги?

— Атбир, тебе бы в университетах за кафедрой сидеть с таким утонченным чувством языка. Жду тебя через час у входа в порт, там мы познакомимся с нужными людьми. Не переживай, за тебя я слово уже сказал, ты только дай мне слово, что выучишь язык за эти пять месяцев. Отец твой уверил, что ты очень хорошо владеешь французским. От французского до итальянского – два шага. Будь добр, пройди их как можно быстрее.

Атбир усмехнулся.

— Атбир, сколько тебе?

— Двадцать два уж почти.

— Умножь это число на три, а затем вычти столько, сколько ты матери дышал в грудь. Это и будет мой возраст. Я уважаю тебя постольку, поскольку знаю твоего отца, который когда-то уважил меня не только деньгами, но и отношением. Уверен, ты знаешь, на каких работах я истер все свое здоровье, чтобы прокормить трех дочек и ныне покойного сына, и все же это не дает тебе право так вести себя со мной. Я помогаю вашей семье не ради каких-то подачек с чьей-то стороны, а в знак благодарности.

— В знак благодарности и дешевой рабочей силы в купе с будущими связями в больших кругах. Каллисто, не ради тебя или денег, а ради своей семьи… я буду у назначенного места через час.

Юноша вернулся на свое рабочее место и на беспокойное «Ну что?» отца ответил кивком головой.

III

Прошло три месяца с тех пор, как Атбира рекомендовали на должность помощника и по совместительству переводчика в дирекции управляющего поселком. Он уже свободно изъяснялся на разговорном итальянском, испытывая небольшие сложности с литературной грамматикой языка Данте. Работа в лесопилке, наконец, была позади, а нынешняя – была связана с постоянными разговорами на итальянском. Свободное время он посвящал книгам и беседам с рабочими, обустраивавшими поселок для беженцев. Также для изучения языка он ходил в местный театр, ставивший изредка спектакли.

В одном из таких вечеров Атбир познакомился с Марией, дочерью начальника порта. Сама Мария жила в Риме, а приезд сюда, в провинцию, и знакомство с Атбиром были скорее случаем судьбы: девушка пришла навестить свою престарелую бабушку, внезапно слегшую в постель. Новые знакомые встречались для бесед уже неделю.

— Ты говоришь, что скучаешь по родным местам… А как у вас там? Что есть там такого, чего нет здесь? Неужто итальянское солнце, — подтрунивала Мария, прогуливаясь с Атбиром по берегу, — не дает того света, что рождалось там, в небе Алжира?

— Это вряд ли объяснишь. Представь себе, что в один миг исчезла твоя деревня. Нет, даже так: представь, что твою деревню захватили злые силы и путь туда тебе навеки вечные закрыт. Я снова, видимо, слишком серьезно воспринял твой вопрос… Слышал, что у вас в Италии проходят книжные выставки, а еще есть театры, в которых некогда выступали гении актерской игры. Как ты смотришь на идею посетить что-нибудь вместе? В том же Риме, например.

— Так вся Италия – одна сплошная игра! Конечно, Атбир, я только за. За денежную сторону вопроса не беспокойся, руки моего отца дотягивают до многих мест.

— Это, выходит, мы будем частью какой-нибудь взятки? Я против. Деньги у меня есть. Ты лучше бы разузнала, где тут и как. Первым делом в Рим? Или?..

— Какие взятки, что за глупость, Атбир, ты живешь в Италии, будь добр жить по законам, принятым здесь. В моей стране никогда не было много денег, поэтому люди привыкли обмениваться услугами: сегодня ты мне даешь два бесплатных билета в театр, а завтра я тебе – бесплатные билеты на пароход. Так завелось издавна. Ты привыкнешь, — сказала Мария улыбаясь. — А, впрочем, как тебе угодно. Не буду настаивать. А по поводу театров я узнаю в ближайшие дни. Можно также пойти на книжные выставки. Ты не представляешь, какие здесь бывают романы, завезенные с Тибета или Индии. У нас в Болонье выставка детской книги намечается и, ты знаешь, мне довелось узнать об одной книжке… Это даже не книжка, просто рассказ детский, про жизнь маленькой рыбки в реке, о том, как она осмелилась задаться вопросами, какими другие почти не задаются. И там... Не знаю, в чем было дело, но я рыдала: все это описывается так невинно, так…

— А как ты прочла еще не обнародованную на выставке книгу?

— Я же говорю, Атбир, благодаря моему отцу мне иногда позволено заглядывать в карманы богам. Но…

— Это да, — перебил Атбир, — деньги – вещь многомогущая.

— Ну не нужно, пожалуйста, я ведь не об этом. Все мы праведны до тех пор, пока золото не коснется рук. Как ты, например, собрался быть помощником в постройке лагеря, в который будут завозить твоих сородичей с Африки в качестве рабов?

— Какой такой лагерь? Какие рабы? Не говори глупостей. Здесь будет построено лишь поселение!

— Ну да, ну да, а еще будет построен Треви. Брось, все ты знаешь! — рассмеялась Мария.

— Я обращусь к Каллисто, если это так, то моей ноги в этом деле больше не будет.

— Какая гордость, боже мой. Вылитый Дуче! — захохотала она.

IV

Прошло пять дней с беседы Атбира и Марии. Юноша был успокоен своим отцом, а затем и Каллисто: ни о каких рабах речи не шло; в доказательство слов были показаны первые гости с южного континента.

— Ну что, поговорил со своим бригадиром? Уволился? — спросила Мария, встретив Атбира в округе порта.

— Он не мой бригадир, — ответил он. — Что ты здесь делаешь, тем более в таком наряде. В припортовой зоне не только грязно, но и пахнет, не жалко свое платье?

— А что жалеть? Платье как платье. Не жизнь человека же. Я иду со своим новым другом, он, не поверишь, художник. Корсиканец. Пригласил меня в музей.

— В Рим?

— В Рим, в Рим. Хочешь с нами? Я думаю, он будет против.

— Нет, не хочу, — ответил Атбир.

— Вот так, значит. Со мной не хочешь в музей?

— С тобой хочу, третьим лишним быть – не хочу. Кстати, что по поводу театров? Узнала о премьерах?

— Ах, нет, я совсем забыла. Ты ведь достаточно хорошо знаешь язык, так разузнай. Мне кажется, что в Риме каждый день какая-нибудь премьера проходит.

— Понятно… Ну что ж, я пойду, приятно отдохнуть.

— Подожди, побудь со мной, пока я жду этого художника. Боже, как здесь скучно, скорее бы понедельник, чтобы уехать отсюда.

— Ага… — вполголоса произнес Атбир. — А как я тебя найду, если ты уйдешь?

—В ближайшие недели буду в Риме, а там как пойдет. Надоело мне это все: учеба, общение, дом. Хочу путешествовать, видеть разности, чувствовать жизнь. Я буду гостить у тетушки, она живет вдоль красной дорожки недалеко от центра, оттуда и вышлю тебе адрес почтой в порт. Быть может, я даже и там не задержусь. Надоело. Ей-богу, надоело все.

— Хорошо, значит, так и быть... Смотри, кажется, твой корсиканец идет.

— Не мой он. Просто поживее некоторых будет, — проронила она.

— Ну пока, — попрощался он, сделав вид, что не услышал сказанного.

V

Прошел год. Атбир во всю работал в поселении беженцев, дослужившись до правой руки Каллисто, который в свою очередь неизвестными Атбиру путями завладел половиной прав на поселение. Заработок позволил юноше нанять частный дом, где и начала жить вся его семья. Выкупив место управляющего у Каллисто для отца, Атбир начал думать о том, как приобрести все производство по дереву у знакомого, поскольку приближалась сделка по выкупу Каллисто всего поселения. Все эти вопросы занимали большую часть мыслей юноши.

— Тук-тук, а вот и я, — это была Мария.

— Приветствую-приветствую, — бросил юноша, не переставая заполнять какой-то отчет.

— Мы можем прогуляться? Я здесь ненадолго.

— К вечеру я буду свободен, встретимся у стоянки неподалеку. Там еще фонарь мигающий.

— Хорошо, я буду ждать тебя там.

После окончания работы Атбир двинулся к остановке, где никого не встретил. «Да…, — подумал он, — то она мне почтой свой римский адрес шлет, то она ждет меня у остановки… Как я легко покупаюсь». Сказав это, он вдруг увидел через дорогу приближающийся силуэт девушки.

— Ах, ты тут уже. А я своего отца встретила. Он тут дела какие-то решает. Мы с ним, правда, мало общаемся. Я даже думала, что он не заметит меня.

— У тебя все хорошо?

— Да. А к чему вопрос?

— Интересно стало. Присядем здесь в кафе, ты не против?

Знакомые сели на веранде старой кафешки, в которой не было посетителей.

— Ну что, как тут у тебя? — спросила Мария, рассматривая лицо Атбира.

— Тебе ведь это даже не интересно, Мария. Все ли у тебя хорошо? Не будет же человек появляться вот так внезапно, чтобы просто спроситься о делах.

— У меня все хорошо, Атбир, ну а так… Помнишь корсиканца? Который художник…

— Да, помню.

— Какая у тебя память. Хотя, подумать, это не память. Тебе это было важно… Да… Скажи, ты был в меня влюблен тогда?

— Я не знаю, какое значение это имеет сейчас, Мария. Так что с этим корсиканцем?

— Нет, ты скажи. Интересно же.

— Было дело, может. Я, честно сказать, не хотел бы об этом говорить, да и желания нет вовсе, очень устал после работы. Кто знает, вдруг это и вовсе не было влюбленностью. Симпатия, может. Душевная судорога.

— Как ты изменился, Атбир. Деловым таким стал, что даже по голосу чувствуется. Неужто так быстро окостенел?

— Все может быть, не знаю. Как ты говорила? «Устала! Устала!». Вот и я что-то подустал.

— А как же тут не устать, — усмехнулась она, — тут продать людей, там выручку посчитать.

— Ха-ха, очень смешно. Так что там с твоим корсиканцем?

— С моим корсиканцем… Больной он был. Что-то от меня хотел в первый же вечер, я ему исцарапала лицо, а потом и вовсе убежала. Очень испугалась.

— А что тебе пугаться? У твоего отца, небось, вся полиция Италии в руках, чего бояться?

— А отец мой причем? Не могу я себе позволить пожить, подурачиться и, если надо, испугаться нормально, по-человечески? Я, можно сказать, ушла из дома на несколько дней и встретила другого. Художник, он…

— Художник?! — рассмеялся Атбир.

— Не смейся! Ну чего ты смеешься? Да, художник, но не как тот корсиканец, а по-настоящему: картины, рассказы, умение влюбить...

— Ну что ж, счастья тебе.

— Ну хватит перебивать, его ведь уже и нет в живых…

— Что?

— Ну не то чтобы… В общем, он убил себя.

— Странно. Он был сумасшедшим?

— Не будь так категоричен. Это был его выбор. Кто мы такие, чтобы судить человека? Ты ведь ничего не знаешь.

— Хорошо. Как ты вообще после этого?

— Я все еще в терзаниях и в смятении. И пришла просить у тебя помощи.

— Да, конечно, но скажу заранее, что не силен в поддержке, особенно тем, кто любит дурачить напротив стоящего.

— Ты, верно, думаешь о том, почему я не прислала тебе адрес? Все ты помнишь, Атбир, я смотрю.

— Как и ты.

— Как и я, да. Вообще, я смотрю, разговариваешь ты очень быстро и складно. Лучше меня. Это все французский, которому тебя в детстве научили. Так ты будешь свободен на несколько дней?

— Сейчас я занят целыми днями. Могу встретиться завтра и еще в субботу вечером. А так, я действительно занят здесь, в порту и в поселении. На следующей неделе выбью для встреч с тобой время, если смогу, там как раз должны темпы работ уменьшиться.

— Нет, Атбир, так не пойдет, я уже решилась. Неужели у тебя нет нескольких дней для меня? Мне нужно полная уверенность в моих мыслях.

— Решилась на что? Дурачься!

— Атбир, ты такой серьезный с виду, а как тронешь – так рассыпаешься. Мне нужно хотя бы два дня. Три, если сможешь. Не знаю, смерть Эннио… Она как будто дала ответы на все вопросы. Все будто прояснилось.

— Эннио это…

— Да, художник мой. Философ. Мудрец. Мне кажется, что ты даже чем-то похож на него. Взглядом, может. Движением рук. Ты побудешь со мной? Я ведь многого не прошу.

— Мария, эту неделю я ждал последние шесть месяцев, решается один важный вопрос, ты…

— Хорошо, Атбир, я поняла, — сказала Мария, закрыв ладонями глаза и просидев так полминуты. — Все! Прощай! — резко бросила она и ушла.

Атбир молча смотрел на нее, выпрямившуюся, статную. Найдя в себе силы не идти за ней, он остался сидеть минут десять, после чего поспешил обратно в поселение, где он забыл какую-то бумажку.

Наступала ночь.

VI

На другой день Атбир встретил Каллисто.

— Атбир? Ты это, не уходи, сегодня большой день. Отца своего тоже позови!

— Что-то важное? Вижу, вы очень довольны! Хорошие новости по сделке?

— Нет, не хорошие – лучшие! Сделка завершена и перед тобой полноправный владелец поселения! Тебя я тоже поздравляю, с сегодняшнего дня все производство по дереву переходит в твои руки. Стоимость – та, которую ты мне предложил еще тогда.

— Какая неожиданность, а разве не к завтрашнему дню назначались главные переговоры?

— Нет, так получилось, что у главы порта появились срочные дела, поэтому он не стал мелочиться из-за трех-пяти процентов, которые и были предметом переговоров. Зови отца, ты не представляешь, как я рад. Ну а ты, как понимаешь, становишься моей правой рукой по всему поселению. Атбир, мы богаты! Атбир! Ты богат! — неожиданно обнял Каллисто юношу.

Атбир, годом ранее бежавший из своей страны с ворохом бумаг и рваной верблюжьей сумкой, занял место управляющего поселением, по уровню доходов догонявший смежный с портом городок. Однако полной грудью он не смог вдохнуть радость: слова о срочных делах главы порта, который являлся отцом Марии, грянули громом: «Неужто это как-то связано с ней?».

VII

К полудню следующего дня Атбир смог разузнать, что отец Марии улетел срочным рейсом в Берлин. Каких-либо других подробностей он узнать не смог. К ночи он встретил Каллисто, ходившего вдоль берега:

— Что это ты?! Гуляем, Атбир! Гуляем! Держи вино! Угощаю! — пьяный Каллисто, казалось, только и искал человека, чтобы выпить за свою исполнившуюся мечту.

— Нет, Каллисто, это не ко мне. Тебя я поздравляю еще раз! Не подск…

— Кого-кого? — перебил он Атбира. — Мне кажется, тут два победителя, дорогой мой! Мы оба богаты! Я к этому шел многие годы, Атбир, понимаешь? Да что ты можешь понимать? Дитё!

— Я не хотел ничего такого сказать, Каллисто, мне надо идти.

— Какое такое зло? Я зла не держу! Я-то – нет. А вот твой отец отказался выпить со мной. Больно, смотрю, он религиозным стал у тебя. К Господу подался. Ну-ну. Будто Господь его сюда за шкирку приволок… Да ну вас всех… — пробормотал мужичок, толкнув со своей дороги Атбира.

— Каллисто, — окрикнул Атбир уходящего Каллисто, — перестань! Ты случаем не узнал, куда все-таки глава порта уехал?

— Глава порта, глава порта! Не знаю, мой дорогой, спроси у его дочери, она как раз сегодня искала тебя, когда ты был в городе.

— Мария?

— Откуда мне знать ее имя? Ростом примерно с тебя, с темными волосами и небольшим шрамиком под губой.

— Да, она, — проговорил тихо Атбир. — Она что-то еще сказала?

— Нет, мой дорогой. Но если тебе так надо, ты можешь спросить в архиве данные главы порта, уверен, они там будут. Только представься в новом звании, иначе откажут и пошлют куда подальше. Взрослеешь, я смотрю. Это хорошо! Трезвее будешь!

— Спасибо тебе, Каллисто! Я тогда пойду…

— И даже не выпьешь со мной? Хотя бы за то, что я тебе помог советом… Ну хоть немного…

— Каллисто, спасибо тебе еще раз за все, но мне правда надо идти. Завтра рано вставать и идти в архив.

— Архив-шмархив! Ну хоть малый глоток, Атбир! Вот столько! Атбир, я рабом на галерах ждал этого дня! Этой ночи! Атбир! Был у меня сын, да, как видишь, Богу было угодно другое! Так выпей же ты хотя бы со мной, Атбир! Ну что ты так стоишь, словно впервые признал во мне человека, выпей же… Не хочешь? Ну да и ладно, черт вас всех дери! Идите вы все к черту: ты, твой отец и ваш народ вместе со своей аравой многоликой! Тьфу на вас всех!

Атбир, не умевший поддержать людей в минуты отчаяния, побежал домой за отцом, чтобы помочь успокоить бедолагу и привести его в дом. Придя к берегу, они не встретили Каллисто и вернулись обратно, надеясь встретить его по дороге к порту и поселению.

Наутро прибившее волной к берегу тело Каллисто обнаружили рыбаки. Не признав в чертах трупа главу припортового поселения, рыбаки сбросили изуродованное морским прибоем и скалами тело в яму, сообщив об этом под вечер главному по причалу.

VIII

Добыв адрес проживания Марии, Атбир отправился в Рим. По названой в архиве улице стояла незамысловатая вилла с воротами и охраной. Атбир представился сторожу в будке и попросил встречи с хозяином дома.

— Синьор, хозяин дома отбыл по делам и будет не скоро. Впрочем, пропустить вас мы и так не смогли бы, поскольку у вас должен быть пригласительный от личного помощника нашего господина.

— Хорошо, а Марию я могу видеть?

— Синьор, прошу перестать занимать наше время, все интересующие вопросы вы можете узнать у помощника господина.

— И где мне его найти? — спросил Атбир, осознавая безответность сказанного.

Вспомнив слова Каллисто о важности представления своего статуса, Атбир, не долго думая, предъявил страже:

— Это что за дела, получается? Мне, представителю партнера вашего хозяина, нужно искать теперь по всему Риму и по всей Италии какого-то там секретаря? Предоставьте мне связь с ним или укажите место, где его можно найти. В порту, в котором у вашего синьора проходит крупная сделка, срочное дело, которое требует немедленной связи с ним. Ну же!

Услышав привычный, понятный для своего разумения повелительный тон, сторож прибрал свой официозный слог и обратился к, как ему теперь казалось, представителю важного портового промышленника:

— Синьор, прошу простить меня, не признал, сами понимаете, наш господин важный человек, каждый день кто-то да придет за монетой или услугой, вот и велено нам пресекать подобное. А вы, сразу видно, человек деловой, хотя и, не в лесть будет сказано, молодой… Про припортовое поселение мы знаем. Поезжайте в ратушу, там должно быть адвокатское бюро, а напротив него такое узкое здание с желтыми ставнями в окнах. Сейчас даже адрес напишу. Там и будет скорее всего помощник господина. Я бы послал кого-нибудь с охраны, но, понимаете, велено нам строго-настрого охранять синьорину, ее покой, особенно в отъезде господина, в прошлый раз она сильно испугала нас всех своим поведением.

— Мария?

— Да, синьорина Мария, постоянно пугает нас.

— Мария… Нет, мне… Велите горничной передать Марии, что Атбир принес билеты, он хочет вручить их ей лично сегодня вечером на улице… вдоль красной дорожки недалеко от центра.

— Там вы будете ждать с помощником господина?

— Что?

— Ну красная дорожка ведь, это как раз в центре, можно сказать, в двух шагах от ратуши, адвокатского бюро. Видимо, сначала вы встретитесь с помощником господина, а потом с ним же пойдете встречать Марию. Небось, господин попросил вас помочь ему в деле сближения этих двух… Но, опять сказано будет не в лесть, вы подостойнее будете для синьорины, нежели этот стручок, за которым уже третий десяток.

— Это да, это… В общем-то, я пойду, — кротко ответил Атбир.

— Понимаю, синьор, это я из безопасности спрашиваю, не подумайте ничего. А вот и горничная, сейчас ей передам ваше послание. И да, вот адрес. А про стручка, ну… Это между нами, надеюсь, но ведь что в самом деле думает этот стручок? Синьорина наша не из бесхарактерных картофелин, на следующий ведь день же его в петлю загонит. Что-то я заговорился, приношу свои извинения…

Атбир одобрительно кивнул и направился к ратуше.

IX

— Чудный Рим, не находишь? — окликнула Мария Атбира, стоявшего вдоль красной дорожки, выкрашенную, видимо, для привлечения внимания посетителей музея и театра.

— Да, чудный.

— И чем же чудный?

— Много здесь всякого...

— И все-таки, я не услышала, чем же именно чудесен Рим?

— Например, я шел сюда и видел по дороге много красивых зданий, а еще фонтан большой.

— А люди?

— Что люди?

— Людей ты не приметил? Какие все важные тут, не заметил этого?

— От величия архитектуры, наверное, не заметил.

— То-то же: камни приметил, а людей и не заметил.

— Нет, я бы не сказал так. Давай зайдем внутрь театра, а оттуда в соседний музей?

— Идем.

В музее Атбир был в первый раз. Он был в музее у себя там, на родине, но то был не настоящий музей – зал французской военной славы и что-то о мировых войнах. Здесь же, в центре Рима, стоял музей искусства и истории, не знавший каких-либо конкретных наций или империй: все созданное казалось Атбиру достоянием всех людей, а потому он чувствовал себя не чуждым здешним творениям.

— Красиво, — проговорил он.

— Здесь все красиво. Я здесь часто бываю. И я бы не советовала обходить здесь все за один вечер. На каждый зал требуется год-два-три. Десять, если хочешь. Все эти картины, скульптуры – это ведь не для того, чтобы любоваться.

— А что с ними еще делать?

— Этому меня научила моя тетушка, муж которой общался с каким-то художником. Имя не вспомню, но он научил своего друга, а он свою супругу, что, дескать, искусство – это для нахождения себя. Ну знаешь…

Атбир внимательно слушал.

— Ты смотришь, — продолжала Мария, — на творение искусства не для того, чтобы увидеть его, оценить его. Ты смотришь на творение, чтобы увидеть в нем себя. Картины и скульптуры, музыка и танцы – все это может помочь нам откапать себя в этом засилье тоски. Ты вот зачем живешь?

— Вот тебе и вопрос на вечер… Так сразу и не скажешь. Может, оставить хоть какой-то след в мире, пусть даже в виде семьи.

— Вот видишь, копни поглубже, ты уже и не поймешь, а зачем конкретно тебе эти цели в жизни. Мне Эннио открыл на это глаза.

— Я могу сказать, что эти цели выбрал я.

— Да разве ты выбрал это местечковое счастье? Твое существование – вот что выбирает твою цель. Потому что мы и не выбираем цель – она нас выбирает. Тебе было лет семь или тринадцать, к этому ли ты стремился? Как ты там сказал? Оставить след? Да тут помимо тебя уже оставили следов, что на века хватит! Это ли разве след?

— Мы не слишком молоды для таких больших раздумий?

— Да стары уже, Атбир, причем с самого первого дня, как перестали задаваться вопросами. Да разве ж кто-то доживает с такими вопросами до конца своих дней?

— Я мало могу сказать что-то про это еще. Давай все-таки про искусство… Ты хочешь сказать, что оно – суть наше зеркало?

— Наше зеркало, да, Атбир. И зачастую оно у нас просто затуманено. Посмотри на эту картину.

— Да?

— Моя тетушка – мне было тогда еще лет пятнадцать – сказала обратить внимание на глаза этой святой. Каждый день, смотря на полотно в надежде увидеть в этом хоть какой-то смысл, оканчивался для меня ничем. Через года два или три, когда я подросла, она снова вернулась к этой картине, попросив меня внять взгляду этой женщины вновь – напрасно: я снова смотрела и снова ничего не видела, не понимала. А теперь, веришь, дней десять назад, когда ни дня моего не проходило без мыслей об Эннио, я поняла, что имела ввиду тетушка.

— Ты поняла настроение в глазах?

— Да, Атбир, я увидела в картине то, что в самой во мне было. Художник, видно, писал картину с натурщицы, пережившей потерю близкого человека, а может, и самого близкого. А я это увидела. Разглядела.

— Или же он пережил нечто сам, что смог передать этот взгляд, верно?

— Да, это как-то не приходило ко мне в голову. Хорошо ты мыслишь, Атбир, это, может, и не только твое французское образование, но и твое чуткое нутро. Значит, ты понял, о чем я рассуждаю. Ты переживал смерть кого-то близкого?

— Не приходилось. Разве что потерю дома и разлуку с родней.

— Может быть, это даже хуже потери близкого человека. Теперь я поняла, почему ты был не мил, когда я расспрашивала о твоих краях.

— Скажешь тоже, — улыбнулся Атбир, разглядывая полотно.

— После смерти матери меня многие утешали. Знаешь… А я была такая маленькая, что сразу и не поняла, что я потеряла навсегда целое звездное небо. Смерть же Эннио я встречаю в трезвом возрасте. И так мне плохо, что он так… Нельзя его судить, нельзя, я знаю, но неужели не было в мире чего-то, что смогло бы его удержать от своей безудержной мысли?

— Да больной твой Эннио, забудь эти рассуждения, Мария, брось и не возвращайся к ним.

— Прекрати, Атбир, не нужно тебе так отзываться о мертвом – тебе чести это не делает.

— Чего не делает?

— Не делает чести – это выражение такое. Означает, что сказанное или сделанное не прибавляет чести тому, кто что-то сказал или сделал.

— Надо будет запомнить. Ладно, прости, это действительно не делает мне чести. Идем в театр? — предложил Атбир.

— А музей?

— Здесь много интересного для одного посещения, ты и сама это сказала. Думаю, это теперь тоже станет моим любимым местом по выходным.

X

— Как тебе спектакль? — спросила Мария.

— Смысл примерно понял. Это что-то из итальянского?

— После одобрения руководством здесь ставятся спектакли местных любителей. Этот парень, если мне не изменяет память, ставит уже второй раз. Сам пишет, сам руководит труппой и сам же играет.

— А актеры?

— Они тоже в основном из любителей. Театр этот не самый главный в городе, он был построен когда-то то ли одним банкиром, то ли политиком. Да и в Риме, я заметила, после войны театры мало популярны, сейчас всех тянет в кинотеатры. Ты запомнил это выражение главного героя про войну?

— Не-а.

— Он сказал, что война – это от желания мира внутри, а жажда мира, миролюбие, все светлое, не потаенное страхом, – от войны в сердцах.

— И как это понимать?

— Я и сама не совсем поняла. Но звучит красиво. Мне это напомнило записку Эннио в его дневнике. Он жутко рассердился, когда узнал, что я прочла его заметки. Написал в один из дней что-то вроде: «На то он и безумен, чтобы дать вам ума». На первый взгляд непонятная фраза, а если подумать, озадачивает. Я тогда еще всю ночь у него спрашивала, что он хотел этим сказать. А он и сам будто не понимал, что написал. Ну или делал вид.

— Долго ты с ним была вместе?

— Какое это теперь имеет значение? Все дни прошли как один, и он сам прошел как один единственный день. Тебе не совсем приятно слышать постоянно мое упоминание, знаю, но он действительно был загадкой. И остался загадкой.

— Женщины любят загадки.

— Все ты знаешь, Атбир. Это тоже твое французское образование?

— Нет, — усмехнулся Атбир, — это нам еще наши старцы твердили, когда мы, бывало, проходили по дворам местных старейшин. Я их в глубине душе даже презирал за то, как они легко на своей земле покорились французам. А они постоянно то и дело говорили, что земля того, кто на ней живет. И эта кочевая бедуинская логика как будто и во мне сейчас зародилась: прошел год, а я, кажется, ощущаю себя на своей земле. Но с… с… как это слово… тоска! Тоска о тех краях все так же отдает болью. Странно это. И вообще странно то, как мы совершенно не похожи на себя в прошлом.

— Да. Я здорово изменилась, если смотреть даже по двум-трем последним годам. Да даже с нашей последней встречи… Какой я была открытой душой!

— Это я тоже заметил. Когда я понимаю и осознаю себя в прошлом, мне становится так неловко за то, что я в чем-то сегодня, как мне кажется, уверен. Как непросто осознавать, что мои убеждения через год-другой могут стать полной противоположностью моих воззрений там, в будущем. И выходит из этого рассуждения, что не стоит быть в чем-то уверенным полностью. И если это так, то как же нам защищать свои убеждения? Как придерживаться принципов, которые строились на воззрениях, к сегодняшнему дню полностью потерявших смысл и значение? Неужели мы обречены либо на ярую туполобую приверженность, либо на тусклое мудрствующее сомнение?

— Хорошо ты говоришь, Атбир, мысли у тебя явно богаче моих, ибо твои мысли – от твоих измышлений, от тебя самого, а мои – из уст Эннио. По правде говоря, мне эти философствования мало когда нравились, они мне казались признаком занудства и слабой воли. Я и сейчас так думаю, но извести их из своей головы не могу. А прибавить к ним что-то… Откуда такое счастье. Я не в силах, я слишком глупа для этого. Но жить с такими мыслями – жалкое зрелище.

— Ты устала. Лучше проводить тебя домой. Может, тебе увидеться с подругами?

— Мне с ними не о чем говорить. Проводить меня не надо, я сама. Завтра увидимся?

— В порту нужно доделать кое-что, если освобожусь к полудню, то смогу возвратиться в Рим к вечеру. Если не смогу, то поищи меня в порту, адрес ты ведь знаешь. Я забыл сказать, меня назначили помощником главы припортового поселения.

— М… поздравляю, ты заслужил... Ну тогда пока?

— А почему бы тебе не побыть в нашем городке ненадолго? Тут же всего пару часов. Даже меньше.

— Не хочу, Атбир, да и отец, наверное, будет против. Хотя он, кажется, даже и не заметил моего отсутствия.

— Я слышал, он улетел куда-то.

— Да, улетел. Мне наша помощница по дому сказала. Сказала, что у него что-то срочное. Если подумать, всю жизнь у него что-то срочное, вся жизнь – одна срочность, — рассмеялась Мария. — Разе я не права? Что там может быть настолько срочного, что нельзя прийти домой и попрощаться с домашними, когда из домашних только одна дочь? А потом делать вид, что беспокоишься. Не понимала и не хочу понимать – все это одна сплошная игра в нескончаемую работу. Работать, чтобы что? Семью прокормить? Дом построить? Да все ведь уже есть, что еще надо? На десять поколений вперед собрано денег, а жизнь проживается зря. Впустую.

— Женщины мало смыслят в работе.

— Тут тебя надо бы прибить за эти слова, потому что ты даже не слышишь, что именно я рассудить хочу.

— Разве я не прав? У нас в архиве работает одна, так она там делает все, кроме работы.

— Потому что умная. Потому что поняла уже, что и к чему. Это мой отец – одна сплошная мануфактура. Да и ты не далеко ушел. Работай женщина во всю силу, так она бы добилась таких высот, что вам и не ведомо.

— Пусть работают, кто им мешает?

— Работать как мужчина, чтобы самой в конце статься мужчиной? Ладно… будь здоров, я пошла, — сказала Мария, ущипнув Атбира за руку.

XI

Атбир возвратился домой ночью.

— Как пропал? — спросил он отца, с порога сообщившего о пропаже Каллисто.

— Наверное, убили. Он ведь всем подряд болтал, что стал главой поселка. Бедолаге даже не с кем было поделиться, видно.

— А семья? Жена, дочки?

— В семье он был несчастен. Ну ты же знаешь, после смерти сына…

— Что?

— Ну, — неохотно продолжал отец, — он много выпивал и бил то жену, то дочек. А они уже, кажется, совсем сбежали от него.

— Вот осел, а я его приличным человеком начал считать… Я пойду к рыбакам, если надо, заплачу, пусть ищут, вдруг в море его бросили.

— Нет, Атбир, брось, завтра с утра займешься этим, нечего тебе по ночам в тех краях бродить. Да и откуда тебе знать, пропал он или сам исчез. Судить его не надо, сыном он очень дорожил. И да, чуть не забыл, на время отсутствия Каллисто главой поселка по уставу портовой зоны считаешься ты. Завтра с отчетами от администрации придут, прими их, иначе Каллисто потом ругаться будет.

— Какая еще администрация, человек пропал!

— Найдется он, этот хитрый жук так и из наших родных берегов в один день исчез. В конце концов, можно поискать его в борделях Рима.

XII

Назавтра новость о смерти Каллисто дошла и до Атбира. Не поверив слухам, он направился в полицию, чтобы узнать точную информацию. После документов, записки, морга и увиденного в нем трупа, у юноши не осталось сомнений.

Прошла неделя или две, как юноша не выходил из кабинета Каллисто, встречаясь то с партнерами поселения, то с чиновниками, то с полицией, разрешая каждодневные проблемы и вопросы. В один из дней к нему пришел худощавый молодой человек, представившийся как Эрнесто и назвавший себя помощником главы порта, отца Марии:

— Мой синьор хочет видеть вас у себя сегодня в шесть вечера.

— Увы, я занят до одиннадцати. Сможет ли он принять меня после одиннадцати?

— Синьор, вы молоды, поэтому вашу ошибку, конечно, можно понять. Но вы понимаете, что сам синьор Луиджи хочет видеть вас? Это, знаете, не каждому такая удача выпадает. В шесть он будет ждать вас.

Не зная, касается ли разговор с отцом Марии отношений с Марией или же дел с поселением, он посчитал нужным явиться в назначенный час.

В полседьмого вечера, перенеся свои некоторые дела на завтрашний день, Атбир, чуть опоздав, стоял у кабинета главы порта.

— Добрый вечер, синьор…

— Атбир.

— Да, Атбир, точно, — улыбнулся Эрнесто, — мой синьор очень недоволен вашим опозданием, у него каждая минута на вес золота, поэтому, к сожалению, он отказал вам в приеме.

— Что? — удивленно спросил Атбир.

— Но, благо, великодушие моего синьора не знает границ: он выделил для вас еще две минуты своего времени. Заходите.

Зайдя в кабинет, юноша увидел одетые в дуб стены, несколько картин и большой нефритовый стол, за которым сидел синьор Луиджи, отец Марии.

— Что ж, Эрнесто, оставь нас наедине с юношей, — не успел промолвить Луиджи, как помощник уже удалился из комнаты.

— Вы, значит, новый глава припортового поселения вместо синьора Канисто?

— Каллисто, — поправил Атбир. — Нет, я не являюсь главой поселения, я лишь исполняю обязанности главы до решения суда, после которого будет известен наследник покойного синьора Каллисто, который и даст…

— Постойте-постойте, молодой человек, слишком много слов для одних уст. Вы в эту секунду являетесь главой припортового населения?

— Исполняю обязанности, да.

— Я удивлен вашей манере общения. Я не об акценте, нет. Вы, смотрю, говорите грамотно… так скажем, фактами. Синьор Каллисто был не дураком, раз взял к себе такого умельца. Это хорошо он придумал, да… — закончил Луиджи, постукивая пальцами об стол. — Я слышал про вас и Марию. Мне, честно сказать, не радостно, что ее выбор пал на человека ваших кровей, но раз хватка у вас имеется, то... Собственно, а кто ваш отец, чем он занимается?

— Он простой рабочий.

— В самом деле простой рабочий? А что его сын делает на таком посту, который вы занимаете сейчас?

— Синьор, разговор наш становится похожим на допрос. Мне охотно хотелось бы поговорить с вами еще о чем-то, но у меня дела. Насчет Марии… Если вы действительно сожалеете о ее выборе, то не стоит переживать, между нами ничего нет, наверное, и не могло бы быть. Мы просто знакомые, имеющие общие темы для разговоров.

Луиджи молчаливо покачивал головой.

— Ну, я пойду, — произнес Атбир.

— Идите.

Вернувшись к себе, Атбир был чем-то даже рад прошедшему диалогу: ему, год прожившему в рабочих заботах, почти что потерявшему чувство значимости своего слова в своей судьбе, удалось сказать что-то вопреки кому-то в важном, как ему казалось, в его жизни деле. Ощущение того, что он влиял на свой удел, представилось ему чем-то давним, из прошлого беззаботного алжирского юношества, когда он умело отказывал делать что-либо, согласно своим, как ему думалось, твердым убеждениям. Мария, отношение к ней сделались на фоне этих измышлений меньше: трезвость сказанного сделала трезвым и мышление. С этой минуты он стал тяготиться своим не до конца понятым чувством к девушке: нужно, думал он, точно решить, может ли у этих двух быть будущее. Самым странным для него было то, что мысль о разлуке давала ему тягчайшую легкость.

Одержимый этими мыслями, он не смог продолжить работу. «Нужно, — думал он, — поговорить с ней так, чтобы она не чувствовала изъяна и вины на себе». С этими мыслями у Атбира проскользнула мысль о своем наигранном, поверхностном благородстве.

XIII

— «Вы готовы из-за своей идеи загрызть любого, я же – загрызть любую идею ради вас!», — процитировала Мария, — ты не находишь в этом высокую ноту лести и хвальбы автора самому себе? Будто он так и упивается от своей исключительности.

— Есть, наверное, что-то в этом, — ответил Атбир, пригласивший Марию к кафе у места прошлой встречи. — Мы можем поговорить о чем-то очень важном?

— Да, Атбир, конечно. Ты о разговоре моего отца с тобой?

Атбир удивился:

— А откуда ты узнала про разговор?

— Да помощник отца все время болтает и важничает перед охраной, вот они и между собой проронили слова о «главе поселения», а я, как услышала, – сразу в расспросы.

— Значит, ты все знаешь?

— Что?

— Ты знаешь, о чем мы говорили с твоим отцом?

— Не-а. Знаю только, что он зачем-то вызвал тебя к себе. Наверное, он то и дело грузил тебя об ответственности за поселение, о важности каких-нибудь свойств управленца? Знаю, он тебе не приходится главой, но так уж сложилось, что весь городок этот портовый если и не слушается его, то хотя бы прислушивается. Но вообще, это должно быть что-то важное, раз ты начал об этом разговор. Если это не так, я продолжу тебе читать выписанные цитаты. Ты даже подумать не можешь, сколько бахвальбы у некоторых писак. Ощущение, что все разом решили кричать, не совсем поняв, что именно.

— Важный был разговор, Мария. Твой отец заговорил о нас с тобой. Сказал, что озабочен этим вопросом и не совсем как бы рад, что выбор твой пал на меня. Хотя я совсем и не понял, о каком выборе идет речь, если мы с…

— Ну прекращай-прекращай, я поняла. Любит мой папа оправдать свое безразличие к делам дочери порывами серьезной озабоченности. Он эти беседы и нравоучения любит. Не бери в голову. А что ты ему ответил все-таки?

— Я ответил, как оно и есть: между нами нет ничего, что могло бы называться…

— Влюбленностью? — перебила Мария, — любовью? А я, шалунья, подумала, что вот он мой единственный, понимающий, спасающий меня из лап экзистенции и пустоты. А оно оказалось вот так… Ну ладно. — Увидев вырисовывающееся почти виноватое выражение Атбира, она продолжила, — да шучу я, Атбир, что с тобой? Что случилось? — продолжала она смотреть на него. — Ну хватит, хватит, по-моему, между нами, кроме философических рассуждений, ничего обещано и не было. Ты хороший, Атбир, я благодарна судьбе, что есть такой знакомый. Но, отдавшись Эннио, я предрекла себя на единственно возможный исход, — поменялась в лице Мария. — Ты знаешь… Я скоро уезжаю. Куда? Пока сама не знаю. Знаю только, что это будет моя собственная дорога. Скучаю по маме. К Эннио хочу. Первая дала мне любви, второй научил меня осмыслять жизнь. Узнай ты меня несколько лет назад, ты бы ни за что не поверил, что я, столичная синьорина, имеющая защиту высочайших из итальянцев, так вскоре задумается о том, а зачем, собственно, все это? Ты не поверишь, но даже молодые люди из папиного круга видят во мне лестницу, с помощью которой можно достигнуть еще больше власти и денег. А спроси у них, что они с этой властью и деньгами будут делать, так напридумают тысячу причин, ни одна из которой не будет стоить и дня жизни. Этой благословенной небом жизни…

— А твой отец? Он же будет против.

— Почему? Я уеду из этих краев, но буду ему писать. Изредка, но буду. Он все равно меня не видит неделями. Если захочет, то и сам приедет, хотя, конечно, это вряд ли. У него до гроба… да и, если не опомнится, после гроба одни дела. Занятые люди – они такие. Да и в конце концов, он свое прожил, поэтому, если он и будет против, то это только его забота.

— А жить ты на что будешь?

— Буду работать в алжирском Красном Кресте, моя приятельница как раз летит туда на стажировку. Если удастся, выучу французский и стану учительницей для местных сирот, их у вас тысячи и тысячи. Если не повезет, заделаюсь работницей в какую-нибудь конторку для помощи в переезде местным обездоленным. Как только освою местные порядки дел, начну организовывать сборы денег с европейской университетской молодежи. Благо, уже есть знакомые в двух студенческих газетах.

— Я удивлен твоим планам.

— Удивлен… — невольно усмехнулась Мария, — Атбир, а ты бы поехал со мной? — внезапно бросила Мария.

— В Алжир?

— Ну хоть куда. В Алжир, Сирию, Индию, Бразилию – неважно… Туда, где люди только и живут надеждой, чтобы выжить. Поехал бы?

— А когда?

— А когда я тебя от этом спрашиваю?

— Сейчас.

— Бросив все, оставив полное обеспечение родителям, ты бы поехал со мной сейчас?

— Оставить родителей? Бросить и дом, только-только его обретя?

— Да даже если и бросить, если бы даже и оставить их ни с чем посреди Италии! Поехал бы со мной в дальние уголки мира, чтобы хоть как-то дать людям света? Дать им хоть немного человеческого света? Ты знаешь, я не скрою, об этом я думала и с Эннио, все эти слова я и ему как-то говорила. Тебе я ни о чем таком и не думала рассказывать, но вот что-то меня заставило сказать тебе об этом сейчас. Будто из груди вырвалось, не из уст. Поехали?

— Я думаю, на это нужно время. Собраться мыслями, устроить основательно быт домашних здесь. Да и по деньгам нужно время, я так думаю.

— Понятно, Атбир. Что ж, это твое право.

— В конце концов я могу приехать чуть позже, как справлюсь со здешними делами.

— Нет, Атбир, ты не понял ничего. Раз не понял, думаю, и не поймешь. Ты сажал когда-нибудь цветы? Ухаживал за ними?

— Цветы?

— Да, цветы. У вас в Африке много их, особенно диких.

— Как сказать, видел, как ухаживают за ними.

— Представь, что ты сейчас все бросил, вернулся к себе домой… Да, я знаю, там, может, больше и дома-то нет: война ведь все равняет с землей. Но ведь земля – она твоя, родная. Ты ж сам что-то про это рассуждал. Представь себя, поливающим цветы где-то там, в долине, где окутано все нищетой, горем… Человеческим горем, понимаешь? Посреди этого горя ты поливаешь цветы... В саду ли, в вазонах – неважно. Растишь благоуханье посреди пустыни и смрада. Люди будут заходить к тебе в хибару или шатер за помощью, видя эти цветы, дающие надежду всякому, кто на них посмотрит. Ведь не может быть глух и нем мир, в котором есть такие цветы, Атбир!.. Любовь к цветам у мужчин мне всегда виднелась частью чего-то мудрого. Есть в этом что-то успокаивающее кровь. И вообще, как сказал один из писак, пусть я горю в аду своих иллюзий, чем буду жить в оковах пресных дней. Пусть я буду неправа, Атбир, пусть я даже желаю, чтобы я была неправа: хочу глядеть в глаза своей неправде, видеть детище своего поступка, понимаешь? Моего поступка!..

Атбир, днем ранее почуявший что-то близкое, понимал сказанное Марией, но был смят своей нерешительностью: как же семья, как же дом, как же работа и как же его маленькое благополучие! Страх и переживание за все это сдавливали его колесившее желание покончить с этой размеренностью, с этим тихим мирком, который он только-только создал на руинах своего существования. Не смея сказать что-то против того, с чем он был согласен, Атбир молчаливо смотрел на руки Марии, лежавшие у его ладоней.

— Разве святость не в храбрости? — разрезала Мария тишину. — Ты ведь, помню, не оставил благородных помыслов: все хотел праведной жизни. Вот и праведная жизнь: идти за тем, к чему зовет душа. Неужто ты не больше, чем работа? Ладно… Уже ночь, Атбир, надо нам расходиться. Да и кафе, кажется, закрывать хотят.

— Нет, кафе не закрывают, у них что-то с тем гостем… Если хочешь, можем и уйти. Куда двинемся?

— Уже ночь, Атбир, домой я пойду. Вдруг и отца застану. Я правда должна уехать, иначе я задохнусь в этом комке пыли, называемом столичной жизнью.

— Ты можешь отъехать в провинции Италии, там тоже дети и больные, всем и каждому нужна помощь.

— Да, Атбир, но у них есть надежда. Надежда на то, что придут коммунисты и дадут работу, что придут мафиози и свернут какие-нибудь налоги, что придут какие-нибудь политики и уберут невежество и разбой. Надежда, Атбир!

— Я понял тебя, Мария. Надежда… А у тех, что из далеких краев, разве нет надежды в Боге или в каком-то другом высшем начале?

— Чем больше рассуждений, тем меньше действий, Атбир. Идем ко мне?

— К тебе?

— Да, переночуешь у меня. Куда тебе в такую ночь? Постелют тебе в гостевой комнате, утром тронешься к себе. Такси сегодня вряд ли сыщешь: забастовка у трудяг.

Атбир махнул рукой и согласился.

XIV

— Ну и как тебе здесь? — спросила Мария гостя.

— Большой дом, не привычно. Значит, бросишь это и уедешь?

— Да. Мне в этом паласе даже не уютно. Отстроили дом, а уюта создать не смогли. Будешь есть что-то? Кофе? Вино?

— Нет-нет. Наверное, горничная спит, не нужно никого тревожить.

Мария легко рассмеялась:

— Нет, Атбир, я уже давно не синьоринствую: все стараюсь делать сама. Правда, не всегда, но тем не менее… Так ты хочешь что-нибудь?

— Нет, Мария, не хочу ничего. Может, немного вина. Поверишь…

Мария сделала жест и отошла за напитком.

— Хочу немного тишины, — проговорил Атбир вслух. Увидев Марию, он продолжил, — я, кажется, здорово струсил, когда ты внезапно сказала про переезд.

— Да, Атбир, ты бы видел себя: маленьким мальчишкой замотался и забегал. Но винить тебя я не могу. Дом я не теряла, а семью… Не знаю даже, есть ли у меня семья. Настоящая семья. Кто знает, будь она у меня, может, я была бы откормлена лучами солнца и меня бы не несло в чужие края за ощущением нужности. Ведь это на первый взгляд все эти беседы про помощь обездоленным выглядят благородно. В самом же деле, быть может, мне просто хочется ощутить себя нужной и значимой. Забыла сказать, вон там тебе уже постелено, вставать с самого утра не обязательно, но имей ввиду, что автобус в твою сторону, кажется, едет с семи. Остановка в двух шагах отсюда, от самых наших ворот видна.

— Буду знать… А по поводу сказанного, так это ведь твои мысли, не Эннио?

— Да, это мои раздумья, Атбир.

— Очень глубокие, — остановился он и продолжил, — потому и немного горькие.

— Ночь всегда близка к правде... Тебя я не виню и винить не смею, Атбир: строй жизнь на благословенной земле Италии. Да и кто знает, вдруг ты будешь из тех отчаянных, что возвращаются на родные земли для изменения порядков. Представляю, как через лет десять, двадцать или тридцать я живу в Африке и слышу о том, как некий Атбир возглавил Алжир, стойко и мужественно пройдя через сложности. Тогда ты будешь спасителем не двух, не трех, не ста и не пятисот – миллионов людей и их потомков. Ты подаришь им надежду на будущее и веру в то, что и они могут изменить в своей жизни что-то; что и в их руках тоже есть ключ к лучам завтрашнего дня. Атбир, я не привираю, ты способен на это… В тебе покоится добрый нрав и именно он даст тебе сил помочь обездоленным сородичам. Но ты – не я. И я – не ты. И потому пусть каждый будет на своем пути.

Знакомые молчали.

— Я уж и не помню, — прервал тишину Атбир, чуть опьянев, — был ли это мой дедушка или кто-то иной… Рассказывал он нам, детишкам, о племенном поверье одном: жил старец… Охотник ли, странник ли… Кажется, я и забыл, о чем был рассказ, но помню вот что: верили наши предки в то, что есть в году дни, которые не сменяются ночами. Вместо ночи после заката солнца наступает не тьма, а раннее утро, как бы белая ночь, которая держится до самого восхода солнца. Я спрашивал у своего французского учителя, он объяснял мне, что подобное встречается в северных краях, но это даже не важно… Казалось бы, после заката солнца должна наступить тьма… А тут ошибка какая-то, уловка богов. Должно наступить то, что обещано природой, но в самом деле оно не наступает. Понимаешь? Мы ждем очередной ночи, а она не наступает, мы ждем очередной тьмы, а она не наступает. Нет этой тьмы, Мария, нет ее, как и нет точного исхода там, где мы, казалось, видели и знали этот исход всю жизнь.

Я всему внимаю и всюду вижу этих вечно занятых людей, этих вечных скоморохов бессмысленного, как они это называют, труда и бессмысленных, как они это называют, целей, теряющих себя на этой обезвоженной дороге. Но вдруг я – не они? Вдруг я все же не потеряю себя, проведя десяток-другой жизни на безыдейном пустыре ради заработка благ? И тогда, кто знает, я сумею вовремя заняться своими детьми, помощью близким, соседям… Кто знает, может, и своему народу, своей стране.

Да и ладно я… Ты! Ты, видящая свое спасение в помощи обездоленным где-то там, вдали от великих наций, откуда тебе знать, что ты сможешь почувствовать свою значимость, свою нужность? А гордость ведь не позволит тебе вернуться назад. Да как же ты будешь жить там, откуда все бегут?! Что тебе даст сил и веры, когда вокруг будут неспособные к благодарности люди? Останься ты там одна, без помощи, тебя ведь и не пожалеют! Законы тех краев тебе не виданы, тебе не понятны чувства и мысли людей, выросших в нищете, живущих в нищете и обреченных умереть в ней же. Все понимание, вся учтивость и доброта твоего окружения, окружения других цивилизованных – вся она от образованности, гуманизма и утоленного чувства комфорта. Все эти утонченные нравы – все они от учений, порожденных просветителями и идеалистами, которые есть и сегодня… которых и сегодня тьма народа считает одержимыми, помешанными!

— Но как же ты сам, Атбир? Ты ведь сам с тех краев, но разве твой нрав был хуже нынешнего, когда ты теперь здесь, в цивилизации?

— Оставь, Мария, оставь мысли о тех болотах, — продолжал он, не желая отвечать на ранящий внезапно возникшую убежденность вопрос, — мысли обездоленных – нажива и хитрость. Помести всех тех писак, слова которых ты мне приводила, на безымянный остров, и ты увидишь, как все они забудут о благородстве, чести и достоинстве, завидев первую же тушку рыбы после десяти дней голода. Человека делает высоким не его натура, но его жизнь в цивилизации и ее блага. И только фанатикам, помешанным, обезумевшим есть дело до страдания людей! Только они и готовы на все, чтобы спасти этот мир… Но мы ли они? Ради идеи спасения ли ты говоришь о помощи другим или же из чувства, желания своего спасения? Ты ведь и сама все понимаешь!

— Хватит! — закричала Мария. В комнате не успела наступить тишина, как она продолжила, — да, Атбир… юношам твоей породы поменьше бы упрямств в мыслях и побольше бы смелости в поступках и делах. Кажется, я и не знаю, что сказать больше… Не опоздай на автобус. Спокойной ночи.

Юноша, склонив голову к своим рукам, молчал.

XV

Не дожидаясь утра, Атбир вышел из дома и направился в сторону вокзала, там же сев на попутный транспорт, направлявшийся к соседнему припортовому поселению городку. Ни к полудню, ни к вечеру, ни на следующий день он не встретился с Марией. После той ночи он находил себя трусоватым мещанином, потому еще более сторонился показаться на глаза своей обличительнице.

Мария, разочаровавшаяся в пьяных, а значит, искренних мыслях Атбира, испугалась того, что сомнения, вызванные его вопросами, одолеют ее. Ей было не по себе от того, что в словах юноши она находила умело скрытую ее разумом правду. Не дожидаясь вылета своей подруги, она, раздираемая страхами, села на корабль и отплыла к берегам Африки, надеясь на месте найти пристанище в гуманитарной организации или миссии, где нужны были люди, как для помощи раненым и больным, так и для обучения грамоте детей. После прибытия, она выбросила свой паспорт, окончательно утвердив свое решение перед самой собой.

XVI

Прошло шесть лет.

Атбир стал полноправным владельцем припортового поселения и самого порта, приобретя его у Луиджи, постепенно отошедшего от дел с ухудшением здоровья после отъезда дочери и полностью обезумевшего после вести о ее пропаже. Никакой пропажи в действительности не было: Мария, став медсестрой, была жестоко убита при нападении на медицинский конвой повстанцами-мародерами. Об этом узнал Атбир из дневника, который он получил вместе с личными вещами Марии, высланными за неимением никаких документов организацией по адресу из шапки личного дневника девушки с небольшим текстом: «в случае несчастного случая выслать по этому адресу синьору Атбиру». Похоронили девушку там же, в христианском кладбище, поместив прах в колумбарий, вдоль которого росли цветы бальзамина, поливаемые днем местной детворой, обучавшейся грамоте. О ее смерти он не сказал ее отцу, чтобы у него оставалась немая надежда на то, что дочь найдется. Правда, думал Атбир, окончательно добьет его.

После очередного рабочего дня, по происшествии двух недель, он остался читать дневник в своем кабинете. Прочтя пару страниц, Атбир удивился смелости и стойкости Марии, которая, как выяснилось, в первый же год пребывания была ранена два раза. О первом ранении она писала с гневом и досадой, рассказывая об ужасах, творимых в тех краях не только аборигенами, но и пришлыми европейцами. Ее, писала она, злит повальное равнодушие некоторых работников и медсестер, оказавшихся здесь ради хорошей зарплаты, знаков отличия и доброго имени. Многих военных она именовала лицемерами, не способных ни на что, кроме подчинения команде построиться. Свое ранение в плечо она ставила в вину главному смотровому, который, как позже стало ясно, продал кому-то прожектор, освещавший главный двор лагеря, тем самым позволив повстанцам пробраться за продовольствиями. В Марию стреляли из-за крика, изданного ею при виде кражи, что было против правил, установленных в лагере, где всякое подозрение на преступление должно было докладываться военным. Еще ее злила здешняя безграмотность, по причине которой люди не понимали, кто и с кем воюет, из-за чего на всякий случай они враждовали со всеми. Не было влиятельных людей, сетовала она, действительно сочувствующих временем и деньгами здешним жителям, поэтому вся война сводилась к столкновению интересов горстки богачей, как европейских, так и местных, воюющих руками бедноты.

О втором ранении и последующих приключениях она писала уже не так мрачно, а с легкость, где-то даже с иронией. «Мы, — писала она, будучи в госпитале, — были окружены крестьянами с вилами за пересечение их посевных полей. Я видела испуганных солдат, шедших с нами, и была удивлена этому. Была удивлена я и испугу тех, кто защищал свои посевы, ведь они сами были жутко напуганы, хоть и первыми направили на нас свои орудия. Не видя реакции со стороны командира отряда и желая успокоить солдата, прицелившегося в самого главного из крестьян, я была ранена его же штыком, когда от страха он резко повернулся ко мне. Говорят, здесь нельзя так вольно вести себя, нужно точно слушать приказа. Но, задаю я себе вопрос: какой человек без воли придет сюда по своему желанию? Усмирить волю здесь – значит убить свое желание быть здесь. Да и вообще, дело не во мне, пусть катятся к дьяволу: сюда направляют не военных, а вчерашних школьников, потому и одни проблемы. Что ж, надо постараться найти себе равных и решать эти проблемы вместе. Двоих в дурости точно никто не обвинит».

Пьянея, Атбир зачитывался этими строками в своем кабинете и плакал. Он сгорал от сожаления, что когда-то обвинил ее в неискренности и несерьезности своих мыслей. Не в том он обвинял себя даже, что подобные мысли возникли в его голове, а в том, что сказал он это стоящему своих слов человеку. «В чем теперь разница, — покручивал он, — какие помысли стояли за отвагой и мужеством, если были и отвага, и мужество?».

Горевал он и от того, что, обзаведшись семьей, приобретя большой дом в Риме и строя планы по скупке близлежащих портов, жизнь его стала похожей на беготню, в которой нет никаких идеалов, какие некогда он так яростно защищал. Быт его стал мещанским, а когда он соприкасался с идеями и смыслами, им переживалось чувство бессмысленности своих нескончаемых дней. Суета бесконечных дел вплелась в его сознание и сделала свое и в семье: забота о детях и внимание к жене переросли у него со временем в материальные планы и обязанности Атбира как супруга и отца. Чувства дела и корысти перенеслись с его деловых отношений в его отношение к людям в обыденности: суть любых знакомств и проявлений внимания с его стороны была лишь в том, как бы успешно добиться расположения и суметь расширить свой коммерческий успех. С той самой ночи с Марией он, видно, больше никогда не говорил о том, что думал, и не думал о том, что говорил.

Дочитав дневник, он лег на рядом стоящий диван, закрыв глаза. В сонном образе прошедших дней он вдруг вспомнил, что до этой самой минуты он ни разу и не подумал навестить урну с прахом Марии. От этой мысли ему стало совсем не по себе.

Наутро, навестив отца покойной и рассказав ему всю правду, Атбир вместе с ним двинулся к родным краям, с приездом в которые, кажется, в его жизни начались большие изменения.