Белая крыса

Глава 1

БЕЛАЯ КРЫСА

Второе испытание подряд провалилось. - Если всё будет так продолжаться, из института попросят уйти, - думал профессор, доктор наук Громов.

Он сидел на заднем сиденье служебного автомобиля, смотрел в окно, но ничего перед собой не видел. Даже если бы мимо пролетел ангел и помахал ему рукой, то Громов просто бы его не приметил, целиком погружённый в расчёты.

- Почему Эльза до сих пор выглядит лучше? Ганс давно должен опережать её! Вся надежда, что в этот раз картина будет иной, - бормотал он про себя и хмурился.

- Какие результаты? –

На ходу надевая белый халат, спросил Громов у ассистента.

Высокий, пахнущий излишне парфюмом – Шверцман – раздражал Алексея Григорьевича. Подчас, в зависимости от погоды, мог вызвать у него одним только своим присутствием головную боль и пробудить, казалось, прошедшую экзему.

- Эльза – первая. Марго – вторая, ну а Ганс последний.

Брови Громова поползли. Будто кто-то невидимый зацепил их крючком и медленно потянул вверх.

- Не может быть! Мы же урезали дозу Эльзе. Чертовщина!

Выгнав всех из лаборатории, Громов уселся напротив клеток с подопытными грызунами.

- Что творишь, глупая? – шепотом спросил единственную среди них белую крысу. – Эльза, я не хочу на пенсию.

Три последних месяца он жил на работе и считал, что почти справился. Сумел создать витамины удачи. Дело застопорилось на финальном эксперименте.

Всё упиралось в одну только Эльзу. Даже капля препарата делала её удачливее других подопытных, и это не находило никаких объяснений.

Громов открыл клетку, осторожно вытащил её и посадил на плечо. Подошёл к зеркалу.

Отметил старческую впадину щек. Кажется, ещё только вчера этого не было. Отогнал мысль, что Яночка может бросить его. Улыбнулся крысе так же, как, желая понравиться, улыбнулся бы хорошенькой девушке, которую уж если не целовать, то хотя бы кормить конфетами.

- Эльза, Эльза...В чём твой секрет?

Та ткнулась носом в его шею, а затем, будто решив, что испачкалась, принялась вылизываться.

Громов ещё раз посмотрел в зеркало. Он тщетно пытался разглядеть в отражении будущего триумфатора мировых симпозиумов. Не получалось. Может быть, оттого, что слава была ему не нужна. Больше всего на свете Громов хотел продлить текущий момент. Чтобы изо дня в день всё было так же. Любые изменения пугали тем, что могли привести за собой конец. Так спичечный домик рушится от одного лишь движения. Такого движения профессор боялся больше всего. А оно — Громов чувствовал это — медленно уже зарождалось, и плотное, будто распухшее предчувствие скорых перемен передавливало тонкие невидимые струнки и позвонки его отмирающего бытия.

Внезапно двери открылись, и Громов увидел в зеркале Шверцмана с его вытянутой фигурой гимнаста и вульгарно чёрными волосами, какие могут быть только в молодости.

- Коллега, вы могли бы не душиться перед работой? – ворчливо спросил Алексей Григорьевич.

Тот сделал вид, что не расслышал, Громов смутился и вопроса повторять не стал. В зависшей неловкой тишине ему послышалось неумолимое приближение головной боли.

- Профессор, зачем вы вытащили крысу из клетки?

Разве ещё три года назад этот сопляк осмелился бы так нагло к нему обратиться?..

Неожиданно Громов вспомнил свой старый портфель. Кожаный, потрепанный – Яночкой было решено, что ходить с ним в институт неприлично и надо его выбросить. Громов вытащил из него все свои нехитрые вещи. Поставил у двери, чтобы унести на мусорку, да так и не смог. Никогда не отличавшийся сентиментальностью профессор украдкой утащил его на балкон и пристроил в настенном шкафу между трехлитровыми банками, оставшимися ещё от первой жены, и ящиком с елочными игрушками.

Глаза Шверцмана смеялись, словно бы тот знал про портфель. Про страхи Громова, про мигрень, которая приходила всё чаще и оставалась не меньше, чем на день. И тогда хотелось заткнуть уши и спрятаться куда-нибудь в угол, как прячутся в темноте больные собаки. Но на работе было нельзя, а дома всегда была опрятная, свежая Яночка, и Громов мог лишь тихонечко улыбаться, и не было ему иного укрытия, как лишь за своими набрякшими от усталости веками.

- Профессор, подопытных животных запрещено выносить из лаборатории, - повторил Шверцман.

- А я и не выношу, - медленно проговорил Громов и добавил:

- Неужели нечем заняться, и вы решили отнимать моё время глупыми замечаниями? –

Шверцман вспыхнул, однако тут же собрался и по-привычному мягко, успокаивающе, словно обращался к больному ребёнку, сказал:

- Алексей Григорьевич, надо вывести Эльзу из эксперимента. Наблюдения за другими крысами позволяют вывести чёткий алгоритм, который неизменен в любых обстоятельствах. Вся работа…

- Замолчите! Вы не руководитель проекта, - вышел из себя профессор. Этот покровительственный тон вчерашнего молокососа, который ходил в детский сад, когда он читал в университете лекции, сводил Громова с ума.

Ему хотелось истошно кричать. Топать ногами. Только на всё это безобразие у него не было сил.

- Выйдите, - тихо, с нажимом сказал он. Оставшись снова один, рухнул на стул.

Будто он сам не рассматривал этот вариант. Дурачок этот Шверцман. Благородный какой — подсказал старику решение. Эта молодежь, как она будет строить мир?.. Без интуиции, без наития и куража?.. Самоуверенные кретины, фотографирующие себе во время занятий. Куда они заведут человечество?.. Из них ведь — Шверцман — лучший вариант. Он стремится к чему-то, жаждет открытий. Большинству же подавай одно только удовольствие: от еды, от планомерной и скучной работы, когда по звонку можно будет пойти домой за сытным ужином, или в театр, где опять же станут улыбаться на камеру, запечатлевая себя в тех или иных позах. Будто они жертвы своего же собственного эксперимента и ведут бесконечное наблюдение за собой. Только что наблюдать-то?.. Тьфу-ты…

Оставив Эльзу сидеть у себя на плече, Громов после некоторых колебаний направился в столовую. Ему мало где так хорошо думалось, как там, под разносящееся со всех сторон бряцанье приборов и запах котлет.

Премиленькая Валя лишь невразумительно пискнула, когда он с подносом встал у кассы.

- Это крыса? -

С колечком в носу она походила на нелепую и смешную куклу. Даже ужас в её голосе показался профессору притворным, каким-то ненастоящим.

- Что вы, милая. Это не крыса, а неофит, - брякнул первое, что пришло в голову, - удивительно редкий и ценный зверь!

- Правда? А вы можете меня с ней сфотографировать? - спросила Валечка. – Как вы сказали? Нифит?..

С телефоном в руках Валя выбежала из-за кассы и осторожно встала рядом. Было видно, что крысу она всё-таки побаивается.

- Зачем вам фото, лапушка? – не сдержался Громов. - Вам ведь не нравится мой питомец.

- Ну что вы! Очень даже нравится. Вы только напишите мне, как он называется. Вот здесь, на салфетке.

Ухмыльнувшись, Громов большими печатными буквами написал: «неофит» и, оплатив гороховое пюре, котлету и компот, уселся за стол в самом углу столовой.

Он уж было почти расправился с обедом, как почувствовал, что Эльза что-то чересчур нервно перебирает коготками на его плече. Плюнув на приличия, он посадил крысу на стол и подвинул к ней тарелку.

Эльза тут же ухватила остатки котлеты. Ела она аккуратно.

Следя за ней, Громов не отвлекался на размышления о проекте, мыслях о том, что принесет завтра. Видел лишь то, что было перед его глазами. И это принесло ему облегчение.

- Разрешите?.. палеонтолог Таисия Михайловна Будько, отпраздновавшая в прошлом году 80-летие, уже поставила на стол чашку кофе и теперь усаживалась сама. Сухонькая, со свежей, будто всегда новой улыбкой. Громов лет сорок назад не спал из-за неё. Будучи на двенадцать лет старше, она была утонченно красивой, авторитетной в научном мире дамой. Потом он привык не замечать её схожести с Джокондой, сфинксом и Анной Ахматовой одновременно и даже с неким злорадством обращал внимание на намечающиеся усики над верхней губой и отсутствующую грудь.

Последнее же десятилетие будто вообще не видел её ни разу. И сейчас с неожиданным удовольствием смотрел на эту пожилую даму, умеющую улыбаться только тому, кому она хочет понравиться. Громов мог бы поклясться, что удостоился её улыбки первый раз в жизни.

- Совсем невесело, так что с подопытной крысой обедаете? Знаете, Алексей Григорьевич, меня всегда поражало наше с ними сходство. Я о том, что мы в меловой период были кем-то вроде них. Бегали себе без штанов, виляли хвостами и радовались, что не попали в лапы какому-нибудь птеродактилю.

Таисия Михайловна отпила кофе и ехидно улыбнулась: «Впрочем, некоторые и сейчас бегают без штанов и боятся попасться кому-нибудь на обед.»

Громов почувствовал, что краснеет. Несмотря на то, что без штанов он никогда не бегал, услышанное воспринял как справедливый упрек.

- Несладко живётся с той, кто моложе вас? - пытливо спросила старая стерва. Нет, не стерва — умница, с тоской подумал профессор.

- Мой последний муж был младше меня на восемь лет, и я подала на развод через восемь месяцев, восемь дней и восемь часов.

- Какое нумерологические совпадение, - ядовито заметил Громов.

- Что вы, какое совпадение. Уже через пару месяцев я поняла, что нужно разводиться. К восьмому это превратилось в решение, и оставшееся время мне понадобилось, чтобы завершить эту личную непростую историю красиво.

Молодой человек был не виноват. С возрастом мы уже не хотим много пряностей. А жить с тем, кто моложе тебя, значит есть пряность ложками! Оттого отношения слишком громкие и при этом плоские. Надо объяснять то, что могло бы сказать молчание. Причём не только в дневное время. От этого, согласитесь, устаешь быстро.

Таисия Михайловна улыбнулась и, отпив кофе, в упор посмотрела на Громова. Словно бы ждала, что он улыбнется ей тоже. Не дождавшись, ледяным тоном сказала:

- Впрочем, я не о том хотела поговорить.

Таисия Михайловна ткнула горбатым артритным пальцем в сторону Эльзы, которая давно закончила с трапезой и теперь умывалась.

- Ваш эксперимент совсем провалился?..

Громов покачал головой.

- Нет. Но я не знаю, что делать. Витамины работают, удача благодаря правильно подобранной комбинации гормонов повышается, но почему-то у всех по-разному, несмотря на дозировку. Отчего так, я понять пока не могу.

- Птеродактиль говорит на всех этажах, что достаточно вывести из эксперимента одну только крысу и дело пойдёт. Он имеет в виду её?

Профессор хмыкнул.

- Этот юнец — значит, птеродактиль, а я что-то вроде крысы? Впрочем, и правда. Да, Шверцман судачит про Эльзу. Нет грызуна удачливее. Даже если другим я волью в три раза больше препарата, а ей единственную каплю.

- Не верю, что у тебя нет хоть одной мало-мальски стоящей версии, Алексей Григорьевич.

Он виновато развёл руками и, вымученно улыбнувшись, выдержал её пристальный, обвиняющий взгляд.

Будько ушла, оскорблённая им, будто он отказал ей в свидании. Вот женщина… Впрочем её финальное «ты» было ему приятным.

Профессор, вернувшись в лабораторию, не стал выпускать крысу в клетку. Засунул её в карман и всё поглаживал пальцем по голове, стоя у окна. Шел снег, первый в этом году – мелкий, суетный, нервный.

Эльза - первая жена - бросила его примерно тогда, когда Громов стал доктором наук. Он и не сразу заметил: на тот момент серьёзно занимали его лишь собственные научные изыскания. Когда до него дошло, что Эльза не в отпуске, не гостит у родителей, а ушла навсегда, Громов, конечно, обиделся. Но времени на расстройства у него тоже не было. Даже заявления на развод они подали параллельно друг от друга.

В памяти у него Эльза так и осталась тридцатилетней дурочкой, могущей забыть про всё на свете. Не умеющей быть серьёзной. Вечно теряющей вещи.

Один раз он вернулся домой поздно вечером, а Эльза – Громов так до конца и не понял, – то ли сделала вид, то ли на самом деле не заметила этого. Она сидела на подоконнике, обхватив колени, и смотрела на снег. Громов шумел, топал, громко ел, старательно стукая ложкой о дно тарелки, а Эльза в ответ на это даже не шелохнулась.

Он хотел уже накричать на неё или вовсе отправиться спать. Но неожиданно для себя поставил рядом с окном стул, выключил свет и сел. А когда вдруг начал торжественно декламировать Пастернака, она прошептала, что это пошло, и зажала ему ладошкой рот. Какой же холодной оказалась её рука! И как же тепло им стало потом. Громов гладил её белые волосы, целовал пряди, мокрые щеки, мягкие выпуклости и колючие уголки, которых в Эльзе было больше другого с её сорока пятью килограммами. Она тоненько плакала, уткнувшись ему в грудь. Говорила, что скучает и не может быть вечно дома одна. Он шептал на всё «да», закрывая ей рот поцелуями. При этом ничего толком не слышал, радуясь про себя одному, - что не ушёл молча в кровать и не устроил ссору.

Сейчас же, когда ему было под семьдесят, в лаборатории, стоя у окна, Громов услышал, как наяву, её тонкие острые вскрики. Увидел перед собой раскинувшуюся Эльзу – белую, юную. И ощутил на щеке снег – старческий, солёный, жалкий…

Вытирая рукавом лицо, Громов пытался стереть воспоминания. Удалось лишь притушить, смазать их. Невпопад он подумал, что все-таки эта ведьма – Будько, - будто поднявшись из прошлого, помогла ему. Очень помогла. То, что было неясной догадкой, стало обретать четкие контуры. Ведь версия у профессора была. Но такая, что, озвучь он её прилюдно, сразу заработал бы увольнение.

**

Возвращая вечером крысу в клетку, Громов неожиданно обнаружил, что напевает под нос любимый мотив, что не случалось с ним последние лет десять.

Решение зрело в нём, не встречая никакого сопротивления. Он спокойно положил в портфель маленький сверток, вынутый из сейфа, и размеренным шагом направился к выходу.

Дома он старательно не смотрел на жену, будто бы не хотел её видеть. Когда же остался на кухне один, то быстрым движением извлёк из кармана небольшой флакон, из которого добавил сначала себе в стакан, а потом и супруге пару капель.

Засыпать было страшно. Громов представлял, как перестраиваются в нём цепочки гормонов, как химические реакции одна за другой проходят все стадии, образовывая для него необходимый ресурс. Вот только сможет ли он разгадать его?..

- Яна, - позвал он тихонько, - прости меня, если что.

Та, обычно внимательная к каждому его жесту, не откликнулась. Громов скоро провалился в глубокий сон. Проснулся уже поздно. Будильник давно отзвонил, сквозь шторы пробивался рассеянный свет.

- Яночка, - окликнул жену профессор. – Сколько времени?

Никто не отозвался. Чуть позже выяснилось, что жены дома нет. Наскоро соорудив бутерброды, Громов позавтракал. Крепкий переслащенный чай, толстый слой масла на тонком куске чёрного хлеба, три жареных яйца. Впервые за последние три года он поел, как давно хотел.

Звонить супруге так и не стал. Собравшись, пошёл в институт пешком. Всё было, как обычно, кроме настроения, которое поднималось всё выше и выше.

Профессору внезапно захотелось перепрыгивать через лужи. Вчерашний снег растаял, и на земле в островках воды отражалось городское разноцветье. Громов раз от раза поднимал глаза к небу и радовался всему: однотонному синему сверху, сырому, покрытому асфальтом снизу и бурлящей красной внутри него.

Когда подходил к работе, в кармане запиликал телефон. Долго щурился, читая короткое в три предложения.

- Да...вот так удача, - только и проговорил Громов.

Уже прошедшая мимо женщина обернулась:

- Вы мне?..

- Что вы, извините, - ответил ошарашенный профессор. - Себе. Жена от меня ушла. Пишет, что не любит.

Алексей Григорьевич близоруко сощурился.

- Бывает, - неожиданно подмигнула ему она и невозмутимо пошла дальше. Громов долго ещё смотрел на её полную фигуру, на нелепый шарф с азиатскими узорами и оттянутые двумя тяжелыми сумками руки.

- Бывает, - повторил он.

Институт встретил его улыбкой на лице бессменной и безвозрастной гардеробщицы бабы Люси.

- Голубчик вы наш, - заохала она, принимая пальто.

Ничего не понимая, но предчувствуя многое, он хмыкнул. Кивнул бабе Люсе и направился к себе в лабораторию. Там его уже ждала едва ли не вся кафедра.

Первое, что бросилось в глаза Громову, было расстроенное лицо Шверцмана. Потом только заметил обилие цветов, и то, что клетки украшены какой-то нелепой мишурой.

Не понимая ровным счетом ничего, профессор решил, что пришла именная награда от РАН.

- Уважаемый Алексей Григорьевич…нет, милый наш Алексей Григорьевич, - начала Лерочка. Так за глаза весь институт называл Валерию Александровну Левченко, посаженную три года назад в директорское кресло министром.

Лерочка была из той категории девиц, к которым относилась кассирша Валечка – безвредных, не расстающихся с телефонами, громкоголосых и равнодушно доброжелательных.

- Милый наш Алексей Григорьевич! – пошла на второй круг Лерочка. Разрешите…

- Менделеева вручит? –решил про себя Громов и мысленно поморщился от чувства неловкости. Ему было стыдно принимать какую бы то ни было награду от Левченко.

Он подумал, что всё не зря. Даже уход Яны. Ведь если признать, то никто из них не любил другого. А без любви не может быть веры – этого мощнейшего ресурса, на котором основывается любая удача. Создав препарат, запускающий в ход гормональные реакции, идущие в нужном порядке, Громов понял только вчера, что сотворил одновременно и пустышку, и бомбу. К сожалению, или к счастью больше первое…

Громов помотал головой, стряхивая с себя мысли, и жалобно улыбнулся. Все слова, сказанные Левченко, не коснулись его, и он, услышав лишь последнюю фразу, ничего не понял.

- Как прекрасно, что вы улыбаетесь! – громко, как первоклассница по складам, проговорила Лерочка и, схватив профессора за руки, стала трясти ими.

- Хорошего вам покоя.

Сказав это, Левченко покраснела и заглянула в бумажку.

- Спокойной вам старости, - исправилась она и всучила ему в руки появившийся откуда-то из-за её спины ананас и букет то ли живых, то ли искусственных роз.

Лишь когда следом взлетела пробка от шампанского, Громов по лицам присутствующих понял, что его верно только что проводили на пенсию. Какой уж там золотой Менделеев.

Профессор, отказавшись от «Советского», махнул коньяка, заботливо поднесенного Шверцманом.

В груди потеплело, и этот день, которого он давно боялся, показался ему не таким уж страшным.

Громов отвечал на пожелания и шутил, при этом делал это будто со стороны. Словно бы он сам стоял неподалеку и наблюдал за происходящим. Лишь когда к нему подошла Будько, этот мираж рассеялся, и он снова был в себе и собой – уставший от вымученных улыбок, несостоявшийся триумфатор, пенсионер.

- Молодец, Алексей Григорьевич. Отлично держишься, - шепнула она ему и неожиданно поцеловала в щёку. В этом порыве Громов нашёл вдруг давно забытое, сестринское движение, которое глубоко тронуло его.

Чтобы поцеловать…она, верно, встала на цыпочки – колода старая, - подумал профессор и, не зная, что сделать, протянул ей цветы с ананасом.

Та с возмущенным видом отвергла и кивнула на секретаря Левченко. Громов без слов всё понял. Та приняла, как должное, в её глазах уже проглядывала снисходительно казенная приветливость.

Все разошлись как-то быстро. Громов и не заметил. Он снова словно потерял себя на какое-то время и нашёл стоящим возле клетки.

Эльза была у него уже в кармане, когда позади раздалось вежливое покашливание.

Конечно, единственным, кто решил вернуться сюда сейчас, оказался Шверцман. Профессор впервые посмотрев на него без зависти и злости, заметил, что у него твердый прямой взгляд

- Я так и думал, что вы её заберете, - сказал Шверцман.

Он как-то сразу стал словно бы шире в плечах и будто бы старше.

- Не возражаете, коллега? – стараясь казаться невозмутимым, спросил Громов.

- Нет, Алексей Григорьевич. Думаю, купить белую крысу мне будет не трудно. Всё остальное сделать ещё проще. Вы только скажите!.. Почему именно её делали витамины удачливее? Ведь я сам видел, как препарат работал! - спросил Шверцман, и в глазах его была мольба утопающего, который видит берег, но сам уже не может пошевелиться.

Громов долго молчал.

Сказать честно? Шверцман решит, что он просто безумный старик. Для него сейчас вся эта биохимия первична, не поверит мальчик, что весь мир - это кровь и вода. Препарат всего лишь высвобождает ресурс любви, накопленный человеком за жизнь. При этом любовь переходит в веру, вера в удачу, а удача снова в любовь. И важно тут всё: случайное слово, взгляд, соприкосновение с другим.

Как объяснить, что человек – каждый – обладает бесценной силой и может в любой момент совершить чудо, если поверит в это и если ему хватит любви? Это как иметь в руках оружие, но не знать об этом. Парадокс всемогущества…Поймёт ли Шверцман? Сказать или нет всё как есть?

Эти секунды, когда профессор метался между правдой и фальшью, измучили его.

- Имя… Всё дело в нём, - вырвал он из себя и, не желая казаться позёром, заставил себя добавить:

- Эльзой звали мою жену. Я любил её когда-то давно. У неё были белые волосы. Она любила смеяться и ничего не понимала в науке.

Это всё слишком сложно, чтобы понять. Рано вам. Я вот только вчера доходить начал, - сказал он, не смея поднять глаз на молодого учёного, - что моя та любовь перенеслась на крысу. Цена её удачи в имени. Правда без капли нашего препарата никакого везения и не было бы…Кто знает, может быть, мы зашли на запретное поле и стали изобретать то, что даётся нам изначально, а мы не умеем взять?..

Не знаю…простите меня, я стар и, может быть, только за последние пять минут, в разговоре с вами, вдруг понял, какая удача, что ухожу из института. Может быть, хоть что-то ещё успею?..

Тут он тихонечко рассмеялся. Смотря в глаза бывшему ассистенту, он отчетливо понял, что тот жалеет его сейчас. Сдержав ещё один порыв смеха, Громов с какой-то новой для себя нежностью произнес:

– Вы, Шверцман, старайтесь чаще ходить пешком, смотреть по сторонам и смеяться. Больше извините, сказать мне ничего.

**

Громов сидел на Патриарших второй час. Эльза, выбравшись из кармана, затихла у него на плече.

Сколько прохожих прошло мимо них за это время. Профессор с тайным волнением оглядывал каждого.

Как он раньше не понимал, что всё в жизни зависит от всех?..

Мучительный парадокс…тот, кто хочет править миром, не имеет любви. А познавший любовь ничего не хочет, кроме покоя.

Задумавшись, Громов не заметил, что на скамейку присел ещё кто-то.

- Можно погладить? –

Профессор увидел перед собой мальчонку лет семи. Тот жадно смотрел на крысу.

Громов кивнул. Когда же тот взял её в руки, профессор ощутил странное беспокойство. Ему стало страшно, что ребёнок уронит Эльзу, напугает или чего доброго убежит с ней.

Но мальчик держал её бережно. Потом, достав телефон, попросил:

- Можно сфотографируюсь с ней? –

Громов кивнул и хотел уже было взять у него из рук мобильный и сделать снимок, но тот помотав головой.

- Я сам.

Через секунду сэлфи улетело в сеть.

- Смотрите, как получилось, - сказал ребёнок.

Профессор улыбнулся кадру, с которого на него смотрели два зверька – один белый, а другой рыжий, с курносым носом и хитрющими карими глазами.

- Лайкнете фото? – спросил он.

Громов честно признался, что не понял вопрос.

- Ну вы даёте, - заявил мальчик. – Небось и Инстаграм не знаете что такое?.. Дайте-ка ваш телефон.

Через пару минут второклассник NikOz777 уже учил профессора пользоваться приложением.

- Это весело, вам понравится. Только постить что-нить не забывайте каждый день. Я вас на себя подписал, если что, - добавил он, - лайкайте.

И убежал. Громов долго смеялся, а потом, вспомнив, как это сделал мальчонка, посадил Эльзу к себе на голову, высунул язык и сделал первое в жизни сэлфи.

Первый лайк прилетел через пару секунд от TatBud. С удивлением Громов, открывший страницу пользователя, понял, что это Будько, каким-то образом тут же приметившая его в Инстаграме.

Не прошло и минуты, как под его фото появился и первый её комментарий: «Да здравствуют крыса и динозавр».

Громов долго думал, что ответить. И уже из дома написал: «Все-таки вчера вы были честнее - две крысы» и поставил рядом с точкой хохочущего колобка.