Бедные-несчастные или Истории трёх картин

1

. Когда придёт время, она затворит белые двери с позолотой и больше не вернётся. Следом уйдёт тишина. Silencio.

В зоопарке, бывает, развалится белый тигр, единственный в своём роде, и зевает растяжисто. В смертельной пасти пляшет свет, скребёт язык чечёткой. Воняет удушием, состоянием бесформенного фарса, натянувшего бело-чёрную шкуру. Девочка машет за стеклом и тыкает маленьким пальчиком. Её влечёт замурованная опасность. Хочется подольше разглядывать, как новую игрушку, пока та не попадёт под пресс времени.

Редко кто приходит к нам в поисках ответов и почти никогда — себя. Не всегда могут сформулировать вопрос, но важно ли это в контексте? Варенька, например, подолгу засматривалась на молодых художников, да и вообще на любых молодых, по долгу отстаивающих своё право на искусство напротив нас. Даже когда приходила в рое подружек, всегда отделялась и находила разные углы, чтобы любоваться возможным будущим. Соня не такая — её застенчивостью можно полы протирать. Даже наедине с целым залом она не смеет чихнуть и спешно уходит в уборную. А вот Екатерина II воистину самодержавная, с ней единственной проводили собеседование, прежде чем предать стандартной процедуре. Екатерина I была не в пример мягче, чем и поплатилась; а замена уже ждала, прогуливаясь вдоль залов с дворцовой мебелью на втором этаже. Имена — их особый пунктик.

Пальцы до побеления изжимают подлокотники и, иссыхая, расстаются с первой любовью и последним поцелуем. Пред ними мелькает вся непрожитая жизнь, каждый её завиток и закоулок, и как по щелчку глаза наполняются слезами, что тут же испиваются красками окружающих неназванных существ, мерно пожирающих подношения в кромешной тишине. Ничто не вздрогнет и не падёт к ногам их, поскольку всё мертво задолго до знакомства с этой комнатой. Никто не ведает, каким сегодня будет аппетит. Порою голод настолько нестерпим, что даже искусственные цветы преклоняют листья. Охранники пережидают снаружи, а вопли меркнут, наивные и бесполезные, подобно слепому старцу, объясняющему дорогу к счастью.

Потёртый шахматный пол.

Все бегут мимо, музей стал метрополитеном. Мы декорации суетящихся небылиц, обои пустых духовных хором. Скажете это неправильно? Судить других и наслаивать судьбы на общее веретено, решая, кому быть пищей? Пусть так. Но разве сами вы в состоянии выбрать? Или лучше: не выбирая, отдаться, каждый понемногу. Молчите. В том нет нашего дела или цели, закономерный процесс любого искусства предполагает жертвенность. Воздух не держит вечно даже ангелов и приходится сбрасывать балласт, чтобы оставаться на заданной высоте.

Никто не хочет менять устоявшееся меню. В нём сегодня следующие: аляповатая девушка в плотной юбке до щиколоток. Наклонилась почти впритык, запищал сенсор. Поняла, что это — она, секунд через 30. Никто не подошёл, не отодвинул — Соня постеснялась. Так и стояла на манер барочной вазы, не сказать, что имела смысл. Новоиспечённая пара, у неё лошадиное лицо и пустые глаза на выкате. Ходит за ним, доедает мысли. Скрученный шнурок кеды торчит из-под штанины и лениво валандается из стороны в сторону при каждом шаге, как сигарета в обветренных губах техасского фермера. Ей нужен он, ему — то, что сокрыто в ней и в пределах этой жизни вряд ли покажется. Последним будет тот кабанистый коротконогий в красном спортивном костюме. Грудью наперёд размахивает пустой авоськой, выторговывает внимание — с такими сугубо рыночные отношения.

Не мы — так кто-нибудь ещё. Зачастую они уже приходят пустыми, высосанные альковами бессонниц, разморенные денницей полуденных оков. Ничто им не явишь, поскольку сами они явились сюда разбавить накрепко заваренную скуку. Отбери жизнь — не заметят. О плоские экраны разлетаются шлепки плоских пальцев, перебирающих наряды плоских помыслов. Будто смысл — нечто оседлое, сформулированное и фиксированное, выгравированное для потомков фараонами. Всех увлекает светлое, в высшей степени лживое. Даже в Нуминозном изображении эсхатологического будут искать они надежду, а коли не найдут — придумают и объяснят, дабы не закрадывалась честность. Да только полное ничто и полнится светом, рождает его любовею и волей. Настоящее искусство не малюет тьму и с удовольствием её демонстрирует, ведь для многих это единственная возможность пережить столь дивное свидание.

Рама чешется слева сверху, нависает козырёчно и облаков почти не видно, как ни стой. Кто повесил меня в этом углу — явно имел что-то личное. Идея с натуральным светом не работает в городе, где солнце бывает проездом. Его мандариновая кожа зудит по стене напротив, ровнёхонько замирает над первой Терезой из трёх и будто именно поэтому она отвернулась и прикрыла глаза. Вагоны посетительских ступней скрипят джазом и в этой сугубой, тупой как боль аритмичности, им нет равных. Без пестрот развлекательного аккомпанемента они сжимаются на дне оркестровой ямы, боясь быть познанными чем-то кроме молчаливых глаз в отражении. Не всегда мы себя узнаём. С другой стороны, кто уповает на непозволительную роскошь оставаться собою в момент, когда себя теряет?

Жизнь становится крышечкой от стаканчика с кофе, которую взял машинально вместе с ложкой и сахаром, но она не пригодилась и годами болталась на дне рюкзака, чтобы внезапно быть обнаруженной перед вынужденной стиркой. Их нет сейчас: они обитают прошлым и оттуда помыкают полой упряжью с остатками воспоминаний. Одержимые не тем, что возникает, но тем, что возвращается. Можно сказать, мы делаем одолжение, растворяя их в канвасах. Не брезгуем и подсосать из кого-то живицу прямо в зале. Вам кажется это оскорбительным и аморальным, однако вы с лёгкостью отдаёте жизни ради чужих целей, а после зовёте это долгом. Потерянные в видимости, которую условились величать сутью.

Зачем люди убивают друг друга и отчего тогда нам нельзя доводить их до истощения, удерживая тесто телесности твёрдым постановлением перста? Вот мёртвая крыса на подносе тротуара, вытянувшаяся в непреодолимом желании избежать своей участи. Кто навязал накату колеса роль ката? Ведь только на контрасте с нечистотами чистота становится таковой. Вы убиваете даже тараканов. Из страха? Из совести? Из мимолётного желания гораздо больше вас и любой записанной истории. Тараканы знают всё и всё помнят, они были здесь до всего, что вами принято величать своим. Они были тут, когда своего ещё не было. Они чужды. Может потому так легко и радостно становится от хруста под каблуками? Нет же, есть что-то ещё, дольше животной тяготы.

Жертвенность.

Таракан выползает в вечернем свете на сцену подноса прямо перед носом, пока моешь посуду. Небольшой, янтарный, шевелит усами в ожидании, а ты растерянно тасуешь колоду эмоций. Всем нутром и глубиной своею не желаешь убивать и потому несёшь поднос к открытому окну, чтобы стряхнуть тяжёлый выбор в темноту. Но внезапно, почти механически, подобно марионетке в убыточных руках времени, ставишь его на пол. Таракан не пытается бежать. В отличие от палача ему известен ритуал. Спустя заминку он осклабливается пенящейся кляксой первобытно-стихийной радости. Акт совершенен и необратим. Ему всецело вторя мы, без объяснений и прелюдий, проворно поглощаем подношения в древнейшем из деяний: так шторм перебирает клавиши взволнованного моря в принудительно-непроизвольном соло, взъерошивая пузырящиеся небеса и низвергаясь в первосточную пучину вод. В уничтожении есть та же любовь, что и в объятиях новорождённого. Ведь те, кто жертвует — священны, и помнят их во все века.

Лишь избранные девушки становятся затворницами залов. Для остальных всё зарождается подобно лихорадке в пустом новопостроенном ЖК, где ветра гуляет больше, чем людей. Ходишь на равных с домами и они тебе не отвечают, созерцаете друг друга в полнейшем безразличии. Выстраданная персона в череде геометрически выскобленных дизайнов. Вы узакониваете угождение как способ выживания: их безжизненные планы и твои — на ипотеку. Нагулявшись вдоль рядов шкафов с отверстиями для бытовых междоусобиц, вмираешь в скамье широкой набережной. Мысли скользят набегами по рябой воде, солнце запекает ноги сквозь толстые джинсы, ветер противопоставляет ему унизительные упрёки холода. Одинокая утка пережидает пористый след парома, расчётливо держится в метре от кончика пенистого языка. Перистый свет косяка возвращающихся с юга птиц не может удержать тебя и на минуту: взгляд сквозит по темечкам крыш и прописям заводских труб на другом берегу. Труп зимы изгнил, не оставив завещания. Обнищавшие тучи стыдливо прикрываются облаками. Бесцельность надоедает и ты бесцельно возвращаешься в лабиринт домов из чувства голода, заходишь в кафе. Подобные заведения разбросаны повсюду, поддерживая иллюзию подогретой жизни. Всё здесь намекает на ценность: плотные кашемировые пальто, нарочито счастливые пары, строгие охранники при каждом помпезном входе, дорогие автомобили. Всё здесь выглядит брошенным на посмешище богатству и делает вид, что идёт по плану; полные до краёв мусорные баки на фоне омытых тротуаров помахивают бумажными ушами переработанных пакетов. Ты заказал обед: вымученный пласт пирога и треугольник торта в два раза больше. Именно сладость явит причину. С первым же кусочком, когда морковный корж бесцеремонно и вяло плюхнулся в ложку вместе со сливочным кремом, убогой пародией на карамель и провокационной корицей — тебя застигает озноб, что сразу выливается в насморк, неконтролируемый как желание заговорить с симпатичной девушкой весной, преодолевает вершину за вершиной и оседает глубоко в скважине правой ноздри. Слабость впечатывает тяжестью, подобно детскому осознанию того, что у тебя будет сестрёнка. Отныне везде обретается пустота. Кожа на руках начинает шелушиться, под глазами вытемняются ямочки, кости сдают оплоты былой нерушимости. Прошло пять минут, а ты расстался с несколькими непрожитыми месяцами и пережил клиническую смерть души. Эго не даёт слабину, до последнего мельтешит перед лицом вырезками фотообоев, бывших будущим. Кондиционеры и эмоции — всё выражает общую морозь и дрогнет в каждом шаге. Нос буйно фонтанирует залежами чего-то первоприродного, остающегося липкими воспоминаниями на кончиках пальцев. Сиплый дождь преданно слюнявит языком спичку желания расстаться с собой навсегда. Симфония потери знакомого и знакомства с новоиспечённым ничем.

Является ли являющееся?

Во дворе через дорогу мужчина держит собаку за короткий поводок и бросает ей палку. Диск нарастает и желчно размазывается в мареве тикают косточки под клювами голубей на заречном подоконнике. Последний снег забрался изнутри на забор спортивной площадки, спасаясь в тени. Соня жмурится от резких лучей и аккуратные кружочки румян превращаются в две кляксы на поизносившемся лице. В зал выкинуло пригоршню китайцев. Чавкающие звуки шлёпанец и ртов пробуждают аппетит. Они уткнулись в брошюрки, заучивая роли моноспектакля тупого созерцания. В дни особого ажиотажа не хватает вешалок и сотни рыночных пуховиков служат подстилкой для дорогих пальто в сокрытой задней части гардероба.

Редко когда попадаются люди, заполняющие пространство между и вступающие в диалог. Так маленькая Варенька однажды уставилась в меня и долго смотрела, как заводи старушек заводили в прямоугольник бассейна, растворяя прошлость в угоду фонтанирующей приходящей юности. Венера провожала каждую влюблённым взглядом, потеребливая купидоновы кудри. Облагаясь смыслом, старость избегает волчьей участи. Всех их приводят родственники, после — одиночество, желание укрыться. Покой находится не быстро, проступая сквозь поры холстов. Гоген вопрошает: Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идём? Климт вторит утраченной Философией, де Кирико оппонирует Меланхолией и тайной улицы. Биатриче мерно расчёсывает волосы аккурат напротив припавшей к стене купавы, стремящейся вдохнуть Душу розы. Наши скрещенные взгляды пересекаются, пресекая клубки зрителей, снедая следствия их дум. Мы отбираем будущее и вместе с этим отмирают горести о несвершённом, страх потерять и нудность повседневности, ранний Альцгеймер и опоздавшее познание себя. Мир пользует вас много жёстче.

Испита сласть предвечного — в ней женщинам нет возраста. Воспротивляться означает обречь себя наваристым бульоном бытия, собирая по буквам макаронную быль. Матери сбагривают дочерей тоске, невыразимость мира подталкивает ближе к книгам и картинам, в них позволительно забыться без причин. Зависимость врастает скоро с осенними тенями и беспробудные залы чужих запечатлённых страхов отныне пища юных. Но верно и обратное. Билет на выставку становится путёвкой к архетипическим пляжам мироздания, прибоем носит мутноватый примитив белка. К ним начинают подходить костюмные мужчины, слуги любовного обычая, в котором безотказность исполняет правила игры без нотной грамоты, по памяти. Как кубики без точек, они катаются в потных ладонях нулевого выбора Вселенной, приданное алгоритмической агонии. А позже их приводят в комнату свиданий. Всё это не убой, о нет, то протовыбор, рождённый первым яблока укусом. Настолько древний, что неведом времени. О, как прекрасен таракан в смиренных бликах первобытного греха!

Оглушающая слякоть страниц упала на пол и свернулась в обложку вместе с убывающим дождём. Соня встрепенулась от дрёмы и улыбнулась мне. Солнце оставило еле-различимый набросок тепла в её открывшейся ладони. Я улыбнулась в ответ. Пришла пора, мы обе это знали. Она прошолкала вдоль нас и с каждой напоследок пошепталась, сомкнула двери с позолотой, щёлкнула ключом. Мы пили из её следов и более не спали, а после разразился бал на впалых щеках вечера и трепетало всё аплодисментами белёсых рам. Мы танцевали в молниях, плескались чудесами, играли в салки голышом у подножия отжитого, поджидая происки нового дня.

2

. В бетонных коробках было даже поуютнее, так мне толковали.

Особенно в том борделе на Таймс-сквер в 80-м: четыре этажа хаоса, секса, политики и искусства. Не приходилось выковыривать отсутствующие взгляды музейных проходимцев из стен и уж тем более умаляюще ждать хоть чьего-то внимания в казематах пустующей роскоши, как теперь. Мясо выварилось до пресного в городе который официально был банкротом (bank rotten); Нью-Йок гнил и вонял искусством так, что мэрия воротила носы подальше от сквотных дворов. Всего было поровну потому что ни у кого ничего не было.

LOW, WoRM $ TOTALLY CoWBOY WILD WEST

BLoW YOVR BRAINS OVT BREAK DOWV THE DOOR

WATER + ELECTRICITY DO N OT MIX

Даунтаун оккупирован найденными субъектами. Ты мог вывесить холст, рядом кто-то ставил ведро с мусором и называл это инсталляцией а все кивали, потому что грань была тоньше лезвия, делившего дорожки в толчке Mudd Club.

153 RK ESRPOD1009337RE627800E

SAMO декларировал себя уже на объектах и всего через год оказался перечёркнут под Кадиллаковой Луной во имя Жана. В бэйсменте было баззово; телек дичует на фоне пилит фри-джаз, а он гоняет в задрипанных джинсах по огромному залу потрясывая пальмой над распластавшимися полями идеями. Алхимия знаков и символов. До босоногого трофи-шота в заляпанном нами костюме от Armani ещё три года, а хлебушек с хастлом уличного хаоса уже сменил помазанный чёрной икрой подлинный сточный вопль. Он был в таком кумаре, обсаженный сверху-донизу коллекторами, что вообще забей даже входить в этот ринг без грамотного спарринг-партнёра и уж тем более принимать роды.

SURROVNDED BY SNAKES

Чего рассказывать; текучий депрессией по холстам, сэмплирующий всё подряд спонтанными всплесками интенсивности деталист. В башке — что на полотнах: ощущение кусочничества и кусочничество ощущений. Выглядел чужаком на собственных выставках, по уши запараноенный в любимый Walkman. Аннина да и все они чуяли свежий мит и стремились поскорее распять его на канвасе, продать барыгам с Верхнего Ист-Сайда пока краска не высохла. Восемь картин в неделю. Чистый колониализм грязного NY.

"WHAT PRICE PORKY" -1938- "WHAT PRICE PORKY" -1938-

SILENT CARTOONS WEREINBLACK - AND WHITE A NAME IN PERENTHESES FOLLOWING AN EPISODE ' TITLE U D ICATESTHE DIR ECTOR: THE DATE LISTED IS THE EPISODE RELEASE DATE" |

Ни к чему квадратить тут и так всё понятно было. Эй, если не пускают смотреть на любимого таксующего Де Ниро за десятку, потому что ботинки в краске — дело явно не в тебе, кэт. Ты когда-нибудь видел, что 44-й Магнум может сделать с женским лицом? А видел, что 44-й Магнум может сделать с женской киской? Вот это ты должен увидеть!

TORSO STUDY NO, SIXB

LOIN

Ист-Кост набил оскомину, Вэст-Кост набил цену, Жан набил матрас хрустящей зеленью и поднабравшись калифорнийской мечтательности у Ларри к сентябрю порвал с Анниной. Тогда я и проступил сквозь чёрную осеннюю хмуру, заочно спущенный Стефану, а с октябрьским реворком лик мой залило в тон кровяным прожилкам неутолимой родительской взгляди.

ORKOK

Прощание было пустым, как обещания любого дилера. И вот я уже среди косметичек и нескольких приятелей; 8 500 маловато конечно, а теперь и все 30. В аппарты к Джей Ло (про -Зи впереди) попал к нулевому, да так и провисел интерьерно, скукота зевотная/// зато за десять с лишком годиков какой-никакой жирок нагулял и пеночку пора было снимать, так что свичнули тихонько пару буквиц в документиках и я уже у Джо Лоу, а через него — у самого Ди! Дигуешь?

DARIVS HOMER ILLIAD TROY (HECTOR) ACHILLES HYPATIA VIRGIL

_________________

HYPATIA CLEOPATRA

ANAXAGORAS ARISTOPHANES SOCRATES SOPHOCLES CARTHAGE JULIVS CEASER ALEXANDER THE GREAT.

IL REPUBLICO. (RUBICON SCIPIO SECOND AND THIRD PUNIC WAR HANNIBAL JESUS CHRIST. BEN-HUR JERUSALEM VESVVIVS POMPEII

Стоимость всегда коренится в покупателевой родословной. LLC работали как швейцарские часы: наш малазийский котёнок шёл низко под радарами на своём Боинге — ты его и в салоне не узнал бы; эталонный персонаж очередного кон-муви. Стопори, стопори, куда так разогнался? Уже за отмыв начали, а почему рыночек зарешал даже не поговорили.

SCVLL WITH MEAT ON IT

Айт, сейчас растолкую! Жана юзали в хвост и в гриву ещё до художественных поделушек, не зря батя пыранул в зад аккурат после проникновения кузена. Да и Энди нашёлся дэдди: амбивалентность в нашем артистическом мирке дело стандартное, тут даже краснеть не стану — всё равно не заметил бы. Проститутский огонёк перекинулся на арт, богачи разом загорелись аки в Бостоне, маняще натянули силиконовые облицовки, законопачивая безопасным плюшем стены популярных галерей. Нашего чёрного Пикассо держали на плаву чисто символически, пока сам он дотлевал в героиновом тумане огромного лофта на Грейт-Джонс-стрит.

MOST YOUNG KINGS GET THEIR HEAD| CUT OFF.

Жан же в трипах буквально дримил висеть в одном ряду со старыми мастерами, особенно Леонардо; засыпал с его блокнотами под подушкой и вот тебе пожалуйста: новости свели вместе, даже дома побывал, да не у того. Ди правда пришлось возвращать презенты дяде Сэму когда начали стучать в двери, потому что три буквы на три буквы он посылать очковал. Первым побежал сдавать, поджав хвост, когда гнойник малазийской заварушки начал раскрываться: к чему этот ворошняк? Никакого джаза, ровные по струнке 4/4. Недаром в последнее время избрал роль тряпочки, которой удобно стирать отпечатки — то его истинная натура.

PLVTO NERO

Бэк ту зэ трэк. Всю дорогу Жан оплачивал чьи-то счета и продолжает из могилы. Пустился во все тяжкие с молотка, оценивается нынче в сотку, удобный и мёртвый удобряет почву для последующих. Примоститься к великим ему в общем-то удалось: по обе стороны от меня брешут былью Брейгель с Сезанном, а вон Ван Гог и Малевич торчат. Только клал Джо небольшой и маринованный на все эти нео-экспрессионистские замашки; для него и других мы лишь профитный высоколиквидный фЛипец под безналоговый фрипорт в Женеве. Дэдли стафф. Он вообще красиво зашёл, раздаривая классиков, так ещё и заставил Мартина по-волчьи выть на заднем вместе с Ди, когда из тех же денег 1MDB забашлял за их кинцо о финансовых махинациях.

HEAD OF A WOLF CIRCVS PROMOTER©

ALCHEMY OF SWINE

KINGFISH.

TM REGISTARED TRADEMARK.

(SAPHI SAPPHIRE),

Эл-Эл-Сишки хороши: наплодил их море и влёгкую кредитуешься под 1% годовых, закладывая работы и прочую недвигу. Имён покупателей чаще всего никто не знает, да и все там на перекладных. А знаешь что ещё занятно? Была бы Джей Ло не кисой на передержку — могла спокойно за меня выручить 5-6 полотен и опять пустить через прачечную. Ценность растёт, налоги не платишь, по 1031 двигаешь прямо до пересечения с профитом; всегда есть варик обменяться с друзьями и перенабить ценник повыше, даже если картины куплены вскладчину. Паршивый прикол.

OLYMPIA SIX AMERICAN DOLLARS

SEVENTEEN PERCENT MONALISA FOR FOOLS

DEBT STILL LIFE.

Джо так и не поймали, зато феды быстренько состряпали компашку и аматорский сайтец по указке Минюста и перепродали своим же через подставных. Так чёрное искусство попало к мистеру Блэку на очередной пит-стоп. Леон и до того не раз вальсировал Матильду в лице Джеффа, просчитывая, через какой аукционный дом выгоднее ликвидировать ту или иную работу. Настоящие шарп-шутеры, близко не рядовые чапы, так что надолго у них вряд ли задержусь: Джо бабки нужнее.

GOOD MONEY IN SAVAGES VERSVS MISSION NOBLE

GOD TUSK$

$KIN$

I WON'T EVEN MENTION GOLD.(ORO)

Никогда не объяснишь тем, кто пользует Божий дар для порабощения, что используешь дар этот освобождения ради.

GOOD VS SAMSON MCLMVXIII ST.AARON GOLDEN BONES

Можешь браниться отхаркивая несправедливость искать правосудия, даже называть персонажей своей выдуманной каляки в честь великих джазовых ансамблей — погоды это не сделает. Сам ты что?* Считаешь картины стоят или созревают? Необходимый блеф обоих. На обоях творят сколько бы ни было лет, и вся эта порезь чистого света лоснится в зареве слепо-глухо-немых манящих художников банковскими знамёнами хотя то очередные холсты и ты хостайл их, да притом даже не шелкографией перенапечатанный, и смысла́ несут что открытки на 8 марта заказанные в ближайшем почтовом отделе.

VINIVIDIVICI 1000 PEOPLE FED LIONS TO THE BLEACHERS XE" ROX

Ценности присваивают те, кто прикарманивает право не обладать, но определять. Настоящие рабы покупают, а не продают, не устанавливают цену — платят.

SEPARATION OF THE "K".

AOP|K|HES AOPKHES ¡¿ AOPKHES?

DISEASECVLTURE.

¿DISEASECVLTVRE?

Латентное узнавание всего кроме себя у каждого в крови бурлюкает, они прямо бегут со всех ног за дип катами к смыслам скрытому духовному бог весть знает чему забаркодировать бездонный манхэттенский войд, а с ними бессознательно играются творящие забияки, обложась символьными ссылками культурно-исторических вырезок разных эпох в погоне за выразительностью; книжки с пластинками у Жана тогда отбери — и в тишине останешься: недалеко учапали по тем же рельсам где мастер у машины выиграл и только голову преклонил пред галереистыми составами властьимущих во все тамбуры. Критика последней стоит на подсосе: либо чувствуешь либо двоично раскладываешь на бипы и бопы, итог один. Ты теперь имя, как и все слова на твоих полотнах. Имеешь вес, если так того пожелают неназванные хозяева неназванных работ.

COTTON-MAN-HOURS IIIII POTATOES-MAN-HOURS TOBACCO-YIELD PER ACRE TEN OATS (TONS) TAR

NO SOLDIER SHALL IN TIME OF PEACE WITHOUT CONSENT OF OWNER

На афишах поди Джей с Молчаливым Ди скалятся вспышкам временных солнц под которыми нежиться совсем что не жить. Не зная какой год город день ночь, пряча за тёмными очками потроха отчаяния проснуться в любой момент от осознания что владелец давно съехал предварительно продав всё что было собой. А то ведь когда Богом изливается то через край спать не можешь, строчишь делаешь без понуканий под отвесями грома раскатного что пробивает до неустановимой дрожи и ты не у него на пути, ты этот путь и есть.

ORIGIN OF COTTON

Рабы переизбирают идолами рабов; Джей среди почётных обладателей стокгольмского синдрома ритуальничает с кандалами Бигги перед каждым новым опусом, добровольно кутается в цепи нео-индустриальных плантаций. Жан удобный мешочек со смыслом: всегда можешь позвенеть у простолюдинов перед лицом или пощеголять авангардной причей кумира в кругах влиятельных белых друзей. Никакого равенства в безмятежности Tiffany Blue и только стенографист© припишет Equal Pi этому продажному пиршеству. Жёнушка до одури рада побыть Одри, называй как хочешь: за что уплочено должно быть проглочено; дочери сразу нацепили инципит: на рынке по бирке ориентироваться легче. Блюпринт. Чёткие сигналы, по которым выкупают при первой возможности: и вот на тарелочке уже сахарится кусочек Супербоул.

KNC KNOWLEDGE OF THE CONE TEN YEN AMORITE

Рабство как выбор тянущих искусство на поводке по беговой дорожке, но паводок текучки никоим образом картины не меняет. Подсекаешь и плывёшь, а собьёшься — подправят и даже хмыкнуть по курсу не удосужишься, потому что прибиться ≠ пробиться. Вернёшься как миленький к своей мазне, а те понапихают полный дом таких оберегов и сидят фараонятся на таможне, желая откупиться от пустоты. Ждут голенькие когда Осирис пожалует и всё твердят, что здесь бессмертны, и веруют в имя, и им прикрываются. Все они, солодуи. Кроме Джо: таких не находят, они сливаются в сплошное ничто и ничто это Немо.

Прекратилось в прорезь, через которую разок в вечность посчастливится подглянуть другую сторону искусства, да так и остаться зрителем.

3

. Она не хотела всего этого. Так получилось. Ещё когда вышла от него на крыльцо и повеяло осознанием — уже решилась. Не полностью, но гораздо яснее. Только-только май, ветерок треплет пальтишко — одёргивает, будоражится, ёжится в рукавицах последнего часа. Не смотрите на платьице, не наслаждайтесь ногами. Они в костюмах, вальяжно спешат на работу. Звук ботинок втаптывает её всё глубже в убеждённость: сейчас.

Нью-Йорк красивый отсюда. И вниз. 86-й этаж, превосходный обзор. Он всего в трёх метрах, такой статный, синяя форма опоясывает мышцы, значок хранит Солнце, в тёмных авиаторах отражается весь наружный мир. Фуражку держит в руках, чтобы ветром не сдуло. Её он подхватит и понесёт. Что-то настойчиво продолжало звать в беспредельность. Аккуратно сняла и сложила пальто, рядом положила бумажник. Сейчас?

Она была сразу недостойна, просто боялась себе признаться. Волосы от матери и это тоже от неё. Солнце слепит неистово и каменный жар здания заговаривает колени. Холодные руки, смертельно холодные. Зачем ты выбрала его, зачем устроила всё это, почему нельзя было просто — одной? Одной ведь так хорошо и только взгляды носятся вокруг, но ты не отдавайся ничему кроме темени, закутавшись с головою в собственное нутро. Там, где в кромешности тлеет лучинка безнаказанности. Оттуда они и ползут, роятся потом, так что вонь учует за версту любой падальщик и прискочет, прогорцует на белой лошади. Ржёт и умиляется и сквозит взглядом по длинному полю насквозь, в полость давно ушедшего. Сейчас там пусто, оттуда налево и направо выдёргивают чистоту стирать ухмылки похоти. Как салфетница в кафе Longchamps. Пересечение 5-й и 34-й.

Забралась, а внизу — только текучая кровь города, без мысли и повода, мельтешит чёрными точками расчерченная ими клеть: стрит к стрит, авеню за авеню. Пора. Ноги связала оторопь. Так и получается, что если сама не спохватишься — никто не спохватится. Ничего и не нужно было, всего-то дождаться своего счастья. Только что, если оно не придёт и в следующей жизни? Или вдруг. Придёт. Сейчас.

Полицейский обернулся на пустое от неё место. В бумажнике шевельнулась записка, застенчиво высунулась уголком. А Эвелин уже баюкал толстый металл величавого Cadillac. Даже он был насквозь пропитан их волей, кресла дышали влажностью чресел важных господ, их седь оседала в каждом кабинете. Схлопнувшие надежды дипломатией, запудрившие свежей штукатуркой изуродованные судьбы мира, они перебирали требовательными пальцами каталоги в поиске новой модели бытия. Серия 72 1940 года была несколько меньшей по размеру, нежели 75. Она также имела кузов серии Fleetwood и размер колёсной базы 3500 мм, но не прижилась и попала под сокращение, отправившись к остальным на музейную свалку. Кому-то пришлись по вкусу такие габариты и по сей день эти модели околачиваются содержанками в частных коллекциях.

72 имени и ни одно не отозвалось внутри. Бедная Эвелин. Ей безудержно сигналила машина любящей благодати, но она не желала с ней говорить. Мысли сдавили грудную клетку сильнее притяжения, люди сгрудились. Ей шептали, чтобы она растворилась в любви, но вина была громче. Голоса слиплись в сплошной нарастающий шум, а потом… Пресытилось. Очнулась 12 мая на 43-й странице LIFE. По телу еще извивалась боль, ожоги от касаний их синих рук. Не так она хотела, желала тихо, без церемоний, улетучиться золой из памяти и больше не возвращаться. А теперь запечатана здесь навечно, пристыженная миллионами взглядов, раз за разом переживающая последний вздох.

Самый красивый суицид. Изображение носит иллюстрационный характер, как и каждая жизнь в объективе свидетеля. Поклонение перформансу, на который мало кто способен решиться и о котором каждый потом будет сожалеть. Мечтают скинуть натирающую действительность и убежать босиком до самой сути, хотя достаточно просто ослабить шнурки. Нет ничего страшнее, чем перестать принадлежать себе. Эвелин поняла это напрямик. Она носит другие имена. Матильда. Лиза. Руслана. Так звали ту, что впиталась в мой канвас.

Наряду с безымянной свидетельницей, собачонкой увязавшейся за мечтою. Из тех, кто машет хвостиком всю дорогу до места, где её усыпят. Перемазюканная в красках и концептах щепочка оторвалась от пригорода и затесалась в PAFA. Всполохи резвились средь слипшихся волос и глаз и только парочке хватило опилок заняться в полную силу. Я не одна из них. Меня заказали, намеренно вымучили.

Да, мистер [Redacted], это было на эскизах, которые я вам высылала в прошлом месяце, но вы же сами сказали… Нет, мистер [Redacted], я всё поняла, закрасить и добавить больше серого, а на фоне — здания Финансового района. Да, хорошо, мне приятно, что вам понравился стиль. Это тонализм, как раз сейчас экспериментирую со светом. К концу недели будет готово, просто у меня ещё сессия. Да, вышлю на почту Наде. Отлично, до свидания.

Всё тело ломило от нежелания писать себя. У неё случился срыв и мусора на картине стало больше, а серый сгрустился. Тогда она и добавила марионетку в груде миниатюрных деревянных рам. Надеясь, что мистеру [Redacted] не понравится и он откажется. Так и не поняла правила игры. Нужно подмасливаться и без толку акварельничать. Нельзя позировать в классах друг для друга, но можно — в частных студиях для учителей. Мастер сказал ей тогда то же, что мистер [Redacted] после повторит не раз, хотя верить в это не хотелось. Обнажённость родилась из отсутствия того, что могло бы её скрыть. Все они попросту были контурами обнажённой пустоты. В европейской традиции подобной натуры главный протагонист отсутствует на картине, потому что предполагается, что он является зрителем и всё обращено к нему. Ради него фигуры обнажились, но сам он всегда одет и никогда не привязан к объектам на полотне. Его манит сама возможность остаться незамеченным.

Арт-школы буквально построены вокруг культа тела, ведь именно подлинное изображение его считается фундаментом мастерства. Здесь настаивают, что голый человек стесняется себя, а обнажённый становится идеальной формой для искусства. Но она быстро уловила истинный посыл. Быть голым — значит быть собой. Обнажённым ты становишься в момент, когда тебя воспринимают как объект. Нагота являет себя сама — обнажённость выставляется напоказ.

Раз в год, в ночь перед заключительной студенческой выставкой, в PAFA съезжаются солидные любители искусства. Фабрика дешёвых нюдсов работает бесперебойно и именно такие работы услужливых художниц пользуются особенным спросом. Похотливые пропитанные слоёные лица не перестают крутиться в поисках удобоваримых непотребств, пока жёны выбирают пейзажи для спален. Юные дарования вешаются всюду и непременно так, чтобы подолгу можно было обгладывать наготу со стороны. По-разному слепленные состояния ради подобных развратных растрат. Циничный карьерный бартер, густым ошмётком прилипший к нёбу. Столь гадкую закономерность не сплюнешь, как ни старайся. Остаётся бездейственно сглатывать, пока спазм не отпустит сам.

Она долго плакала в заводях узенькой мастерской, грызла собственную наивность, но картины отдала. Обе: сырую вторую сторговали как неустойку за долгие перипетии с отправкой. И как последнюю волю, повязала к марионетке красный шарик и утянула такую же ниточку в нескончаемое запределье холста от правой ноги навсегда уснувшей девушки, носившей её судьбу и чуждые волосы. Спи спокойно, моя Рапунцель.

Почему ты вздрагиваешь? Разве локоны твои не вызывают восторга? Разве успех не ласкает нарумяненные щеки? Первые месяцы Руслана забивала собою угол, забываясь в таких чужих, но собственных, объятиях. Её вырвали гнилым зубом из Алма-Атинской клацающей пасти, подальше от коренных, соскоблили боязнь, напудрили и вменили вину за венерианскую красоту. Обмацанное вспышками матовое лицо, глаза просятся домой с обложек, а на соседних страницах влиятельные мужчины развалились в креслах и ослабили ремни, блистая винирами. Глупо скулить в такой компании, потому она хранила молчание. Тихонько копила на переезд в Москву, хотя уже повидала половину мира и нигде не нашла себе места.

Морось переступала с капли на каплю, тучи накрадывались безмолвным покрывалом. Оставаться нельзя, невмоготу. Уходить? Через поля, окольными путями, ноги вязли в грязи и всегда возвращали на обочину, а там неизменно подхватывали под руку. Перебегала сама себе дорогу и потерянно скреблась в закрытые двери. Зачем открываться, если некому читать между строк? Прилюдные ласки неумело драпировали пронзительный лай. Тогда ей и подобрался котёнок на пересечении Worth и Church, напротив здания AT&T. Принесла ему как предлог пообщаться и потом множество раз приносила. Ты следи за ним, когда я уеду, Артём. Пожалуйста. С ним молчала не из надобности, а по обоюдному желанию. По-дружески обнял, посидели на дорожку. Минут 5 на циферблате висело 9 вечера, а потом время широко перешагнуло в сегодня.

Погода дурманилась и одновременно захватывало дух от неминуемого предрешения, что ещё не явило себя. Она уже давно потеряла веру и теперь начала терять вес; казалось вот-вот обретёт невесомость и сумеет выпорхнуть из смеркающихся над головой обстоятельств. Подвешенная в неопределённости, покорно улыбалась судьбе, суетно ища выход. Страхи прошлого расцветали в «Розе Мира», былая решительность увядала. Марк говорил, что любит, одновременно представляя её всё большему числу мужчин на частных вечеринках. Ложь лилась подобострастной патокой и всегда караулила сзади, легонько подталкивая к неминуемому выбору. 19 уже через 4 дня, пора решаться.

Он прижал её к парапету балкона и тёмно задышал. Наждак щетины щекотал само нутро. Мякиш тьмы комочком свернулся в ладошке и что-то шепнуло, что нечего бояться и сомневаться не в чем, потому что всё навеки останется таким. Она ступила в негу и черноглазые ангелы кружили её. Тёмная луна полная звёзд и астральных машин, и все фигуры, что она когда-либо видела. Светало. Вынырнули из нор первые поезда метро. Их бережливое перестукивание отдавалось в каждой косточке. Соринки и бумажки вальсировал ветер. Было даже удивительно, как легко они дают увести себя в беззаботное кружево. Мерно шипела улица сквозь немытые решётки. Сирены послышались нескоро.

Я вынашиваю этих каменных детей, оставленных пустоте на попечение. Укачиваю их воспоминания, пока время поёт колыбельные. Расхристанная на цепях для взора любого, подвешенная ради мимолётных удовольствий. Сколько юных сердец было осквернено в пределах этой маленькой комнатки и только нескольким удалось унять пленящую истому. Их никто не принуждал — они сами хотели потеряться в лживом лабиринте сладкоречивого соблазна.

Очевидно, почему мистеру [Redacted] позволяли овладевать собой. Опрятно одетый, плотные рубашки с расстёгнутыми верхними пуговицами, прямые джинсы, приталенные короткие куртки. Приятно пахнущий мужчина на бесконечной прямой жизни, позирует у серого Mulsanne напротив роскошной недвижимости. После каждого предложения будто слегка улыбается. Глаза светятся, готов веками обсуждать науку, литературу, экономику, математику. Таких любят. Школьницы проходят и хихикают, бабушки здороваются, собаки дают себя погладить. Этого не купишь. В конце одного из коридоров семяэтажного особняка обнажённые девушки на матрасах парят над рекой, будто блаженная стая наяд, не ведающая о смотрящем. Очередная добыча истосковавшегося по молодости хищника. Недалеко от ванной дальше по холлу голая первокурсница Лимор моется в душе, повернувшись спиной. Вы смотрите, мистер [Redacted]? А сейчас? Он всё реже ласкал нас взором, боясь увидеть себя, пока мы рассматривали короля, наперебой обсуждая его новое платье. Так кто кем владеет?

Его семя рождало ничто, чадил острый приказной взгляд. Плечи надломились, утратив повелительный размах. Никогда и не было в нём монументальности, но отыгрывал он её блистательно. Мало кто понимал, чем и куда их заманили, даже когда оказывались в одних трусиках перед массажной кушеткой. Ты просто отдаёшься обстоятельствам и потом очень тяжело унять кисло-сладкую заискивающую опухоль. Она питается вниманием, подарками, деньгами. Девочки спрашивают, откуда новые вещи, а тебе стыдно и одновременно лестно и ты продолжаешь насыщаться их завистью, прикупая сумочки и потрясывая на тоненьком запястье палёными подаренными Apple Watch.

Подруга говорила: "не бойся" и "всё будет хорошо", когда они пересекали сюда улицу по пешеходному переходу, но она не знала этого "хорошо" и его боялась. Девушка вела их уверенно и без устали улыбалась. Тяжёлые дубовые двери пристыдили с порога — напротив она казалась такой незначительной. Сверху над фонарём взирал грозный лик, гроздьями свисала борода, по обе стороны раскинулись трубы. Позже и он смотрел на неё так же победоносно, сдирая остатки невинности. Девушка провела их через кишечник входа, каждая ступенечка до вторых дверей отзывалась в пятках точкой невозврата. В холле напрямик через коридор в большую комнату с перфорированными медными панелями на стенах, словно кто-то навсегда замуровал Солнце и снисходительно оставил ему возможность подглядывать. Толпящиеся вокруг массивного обеденного стола пошлые леопардовые кресла и матовая кухонная скатерть с японскими цветами, тянущаяся до его больших тёплых рук. Он взвёл холодный взгляд из-за крышки ноутбука, взор тотчас заплясал по платью и перестал быть резким, превратившись в детскую усмешку. Некуда было деть себя от дурманящей скверноты. И опять тот грозный старик, на сей раз раздувшийся, как шаровары, от грандиозности собственных умыслов, висел прямо за ним в золотой раме над камином. Справа задумчиво клонился коричневый бюст мальчика. Не к месту на стойке блестел гонг, пожирающий каждое слово и отправляющий искажённые подделки обратно владельцам. Вопросы, приятный мягкий смех, снова вопросы и подобие улыбки после каждого предложения. Необходимая прелюдия.

Обратно в холл и направо, а пока поднимались по лестнице, кислым расклешённым взглядом их провожал принц Лимон. Небесная перина опоясывала голову и сводила с ума, кружила бренной лёгкостью. Но выросшая из ниоткуда большая зеркальная панель на стене выдернула из неги и вогнала обратно в тело. В ней они поднимались вместе, его рука уже лежала на талии, а когда миновали уродское отражение, её одарила мраморной неизбежностью статуя дикой кошки, вдавливающей и терзающей нежную лань. Ниже не к месту голубая ваза и снова эта роскошная безвкусица леопардовых кресел по бокам.

Как это часто бывает, они сразу поднялись на третий. С лестницы их встретил терракотовый воин, взирающий на голую девушку, реалистично написанную в полный рост на мусорных задворках, стеснительно скрестившую руки за спиной и выжидающе поглядывавшую на гостей. От неё — налево по коридору, ноги переступали нелепо по синему ковру, будто только училась ходить. Улыбающееся фото мистера [Redacted] со смеющейся школьницей на плечах: он нежно держит её за белые кроссовочки. Подруга таинственно подмигнула и скрылась в проходе. Речи лились спокойно и приторно, слова стекали по заранее заготовленному канвасу, занимая места в общей картине. А потом всё ускорилось и стало очевидным, пугающим и завораживающим одновременно, как если бы она близко любовалась горящим зданием в последние минуты перед обрушением. Смеялись колбочки в большом деревянном шкафу, плясали скляночки и тюбики, радовались затейливые игрушки. Никто не пытался остановить происходящее и вытащить её оттуда. Одна пуговичка, две, три. Картины и фотографии надменно наблюдали, пока он располагался на массажном столе. Ни одна девушка не смотрела на неё напрямую, но каждая понимала. Гипнотический узор на стенах соединял их в общем таинстве. Рыжеволосая нагая со смурным восточнославянским лицом нейтрально глядела в зеркало, прильнув к колонне. Слева от неё послушно улыбалась большегрудая модель в одних чёрных трусиках, а напротив голая девушка немногим старше её раскинулась в груде мусора на фоне Нью-Йоркских небоскрёбов. Все они были здесь для него.

Изящные, жестокие игрушки изнеженных властолюбивых рук.

Мраморные вены чёрной ванной комнаты гадко пульсировали в голове, хотелось выплюнуть, выблевать последний час и саму себя, смыть в унитаз. Она утёрлась пёстрым выцветшим восточным халатом, висевшим у душа. Зачем эти ступени в помывочной? Не стерпела и дёрнулась плутать в поисках выхода. Очередная ванная, спальня, кухня. Отбившись от подруги стремилась прошмыгнуть незамеченной, но одновременно и хотелось, безумолочно хотелось, чтобы он обнял, обласкал напоследок, приятно пощупал и прижал так, чтоб не вырваться, а сразу умереть. Пуховик подарил — что на вешалку набросил. На, носи, не привередничай. А она бы за ним всё сносила и выносила. Десятки разбросанных статуй грозного старика в углах и на тумбах провожали насквозь. Вся жизнь теперь Пан или пропал. Двери выплюнули её в новую реальность. И ласково, так ласково было, потому что ветер щекотал, проходя в рукава, до самых локтей.

Со всех сторон со зданий смотрели теперь эти головы. И все мужчины как будто знали, чувствовали, проходя мимо, самодовольно пинали её взглядами. За каждым можно увязаться и найдись потом, как отказать. Они будто присутствовали в той комнате каждый раз молчаливыми зрителями и даже похлопывали мистера [Redacted] по плечу, как бы утверждая его власть и задабривая буйство, беспредельное животное желание разбить хрустальное безрассудство очередной жертвы. Всем не было дела до неё, но до того, что она сделала. Вензеля улиц тоже знали и даже не заискивали: растянувшись километрами подле её ног частенько заворачивали не туда и заводили в тупики, где разглядывали, хлопали окнами и гудели переулками.

Теперь она стала замечать их всюду. Закутавшиеся в отрывистые постыдные воспоминания, они боялись смотреть друг на друга и уж тем более — на мужчин, чтобы ненароком не подать сигнал. Не в силах упрятать меж ресниц осаживающуюся глубже с каждым прерывистым вздохом тьму. Когда врождённая жестокость вырывается наружу — всё вторит одному принципу: секс есть власть. Паническое преклонение сменилось созерцанием мира со стороны. Он был донельзя мужским, не оскорбительным и не сентиментальным, достаточным для выживания и услужения и в то же время таким громадным, благодаря их величавым умам и соединениям мускулов. Прошли двое, заглянув в лицо толкнули друг друга. И эти наложили на неё тавро. Но что, если всё действительно так и нечему сдаваться — достаточно признать? Что, если Джеймс Браун прав и шпагатами раскидывался в 44 года нарочно, лишь больше ёрничая, тыкая носом, где место её? Однако зачем тогда Адам винил Еву за свой выбор и почему не остановил?

Наступило пьянство стыда. Поначалу сладостно, когда храм свой предаёшь, закладываешь огню на поруки. А потом приходит понимание и вместе с ним — слабость остаться. Потому что идти некуда и сказать другим запнёшься: презренно охаят и обхаркают. А в особняке мягко можно сидеть на коленках у мистера [Redacted] или мистера [Redacted] и его друзей, болтать ножками и изредка задавать глупые вопросы, а когда сами спрашивают — рассказывать немножко о школьной жизни и увлечениях. И они будут кивать и умиляться, а ты краснеешь и хочется ещё что-нибудь сморозить, лишь бы оставаться подольше под созерцанием. Они же обсуждают действительно важные вопросы, толкуют о невозможности науки постичь невозможное и делятся новостями рынка, который тоже невозможно предугадать. Все спорят, порою докрасна, иногда соглашаются, едят заказанную еду из ближайших ресторанов и пьют заказанные напитки. Мистер [Redacted] любит подзывать её, протяжно чмокая губами, отрывисто целуя воздух, а мистер [Redacted] кличет Дочей. Потом приходит черёд идти в одну из комнат и готовиться, а после — желание сгинуть навсегда. Но потом затихает, свыкается. И сызнова.

Без воли стало привычно тепло. Одной любви хватало, пускай даже односторонней. Решения слишком тяжелы, чтобы водружать их на такие хрупкие плечики. Затем есть мужчины и эта жизнь так красиво ими устроена. Кажется, даже язык донельзя их: агрессивный, проникающий, присваивающий. Но вот в нём появляется мягкость, слова становятся длиннее и чувственнее, приходят в танец от еле-заметного движения невесомых губ. Чей он теперь?

Её выпустили в ночь, казавшуюся солнечной под взглядами города. И слышалось, как хлыщут пустоту: кто прутиком, кто розгами — рубцуют тёмну спинушку. Полосуют матерь до самой материи и наутро помыслы их запекаются сургучом в прокаленной земле. А ты запрячься в ней утайкой и не выходи, что тебе этот фонарь? Да не можешь, влекомая зудом инфантильного света, и нравится, как он отчуждённо поглаживает чулочки и мигает по туфелькам. Свет повис искрящимися косами брошенного на путях троллейбуса и затих. Сердце ревело оглушающим мотором внутри оставленной посреди улицы ночи, мигающей аварийкой в безнадёжном монологе с пустотой. И как бы ни манил тебя сейчас салон — не садись.

Задержись и загляни в эти синие бархатные глаза. Кто смотрит на тебя в ответ: он или она? Вспомни, кому принадлежит забота, кто вскармливает каждый росток с первым взблеском жизни? Из чьего лона вышла любая цивилизация и культура, кого так ревностно пытаются забить комплиментами вседержители этого мира? Посмотри, как промялись их дорогие костюмы и беспомощно свисают сопли узорчатых галстуков. Всё это время своими сильными руками и выверенными умами они возводили огромную стену, дабы забыть лик Её. Стереть любое представление, замуровать себя в бесконечном шуме гигантской стройки нового мира. Но как бы громко ни воспевали свои деяния, сквозь лживую завесь отчётливо и ровно звучит первобытный гул самого нутра: твёрже земли, продолжительнее самой зимней ночи. Ничто не греет в бездумном сражении с ним и никакие гаремы не закроют нагими телами ту пустоту, где когда-то была она. Мама.

Ты пела мне колыбельные, расставаясь со сном затем, чтобы моя бессмысленная и потерянная жизнь оформилась во что-то настоящее. Мечтала, чтобы я почувствовал её, нащупал своими маленькими пальчиками в горе песка, рассмотрел получше и запомнил навсегда, как твоё лицо. Может, твоё лицо и есть моя настоящая жизнь? Тогда улыбайся мне всегда, мама. Я хочу, чтобы ты смеялась вечно.

Зачем тебе формочки, [Redacted], если ты мечтаешь о космосе? А как иначе я сделаю ракету?! Я обязательно полечу на Марс, мама, ты будешь мной гордиться! Я и так тобой горжусь, глупенький, иди наверх и скажи сестре, что ужин будет через 10 минут.