Байки про Михалыча

Хочешь рассмешить Бога - расскажи ему о своих планах

- Афанасич! Слышь! Ты получил? - Сергей Михайлович увидел соседа в огороде и не смог усидеть дома, выскочил на крыльцо как был, в трусах.

- Люба как раз на почту пошла, – голос Петра Афанасьевича дрожал от радости. Он и в огород то вышел для вида. На самом деле ему не терпелось обсудить такое важное событие для всей Макурихи, как выдача пенсии.

- А что, Михалыч, куда деньги девать будешь, а? – он подошел к забору, достал из-за уха самокрутку из собственной махорки, и, пыхнув ею пару раз, с удовольствием затянулся.

Михалыч облокотился на штакетник, глянул на безоблачное небо, обмахнул себя от терпкого вонючего облака, выпущенного соседом, и неторопливо изрек:

- Были бы деньги. А куда их потратить мы завсегда найдем! Ты вот что, - продолжил он, - Сегодня с Любой приходите к нам. Отметим это дело. Моя курицу засолила. Я сейчас коптилку раздую, и к вечеру будет такой мировой закусон – какого министр финансов отродясь не едал.

- До́бре, - обрадовался Афанасич. – У меня для такого случая трехлитровочка припасена. Трехступенчатая очистка, на кедровых орешках – чистый коньяк!

И они разошлись, довольные друг другом.

К вечеру в доме Сергея Михайловича собрались Петр Афанасьевич с женой- Любовь Викторовной, Иннокентий Иванович – или деда Кеша, и Яков Тихонович – или Яша, уважаемые соседи, с которыми он всегда советовался.

Стол выставили на середину просторной кухни-прихожей, заставили разносолами и закусками. Ароматы копченостей, вареной свежей картошечки и малосольных огурцов вызывали у гостей обильное слюнотечение. Соленые грузди с чесноком, селедка в постном масле, обсыпанная накрошенным лучком, большое блюдо нарезанных овощей с пучками укропа и петрушки – все радовало глаз и сулило знатное застолье. «Коньяк», перелитый в хрустальный графин, вместе с рюмками придавали столу праздничный вид.

Первый тост подняли за здоровье президента, который при всей сложности обстановки в стране, выстраивает такую правильную внешнюю политику. Выпили. Набросились на еду, и некоторое время разговоры велись вокруг нее:

- Деда Кеша, как тебе лечо? – громко спрашивала Настасья, подкладывая глуховатому деду всех блюд по-маленьку.

- А? – переспрашивал он.

- Лечо! Лечо! - покрикивала Настасья, тыкая вилкой в тарелку с лечо. - Понравилось?

-А-а! Ле-еча… Хоро-ошая! - одобрительно шамкал он беззубым ртом и кивал головой.

- Настасья, как ты грузди солила? – вежливо интересовалась Люба.

- А мы еще пока не копали картошку. Посадили поздно - не наросла еще, - вставлял Яша свою лепту.

Разговоры шли про политику, президента, напряженную обстановку за рубежом. О том, куда катимся и куда придем в результате. Михалыч поддерживал реформы. Афанасич поддерживал Михалыча. Яша, проработавший всю жизнь на стройке и получавший самую маленькую пенсию, ругал президента и правительство. Доказывал, что при Советах было лучше, и перечислял, что именно, загибая пальцы.

Женщины ушли. Стемнело. Через открытые окна потянуло ночной прохладой, наполненной душистыми цветочными ароматами и стрекотом кузнечиков.

Разомлев от самогона и обильной еды, Михалыч, наконец, решился на разговор, ради которого затеял сегодняшнее застолье.

- Вот что мужики. Вы на меня не обижайтесь. Но решили мы с Настасьей продать этот дом.

Видя, как меняются их лица, особенно Афанасича, он спешил оправдаться, не давая им сказать:

- Вы знаете, что мы с Колей и ребятишками все вместе живем в двушке. Нам тесно. Летом, пока мы здесь – еще туда-сюда. А зимой, когда в квартиру перебираемся, становится совсем тяжко. Вот и решили, что надо квартиру брать, пока в силах еще помогать.

Дачный режим проживания Михалыча сложился годами. Настасья не хотела зимой здесь жить - топить печку, чистить снег и пользоваться уличным туалетом – городское благоустройство перевешивало душевность деревенского быта. Михалыч же, хоть и хотел бы тут навечно поселиться, не мог переубедить жену, а потом и бросил эту затею.

И вот теперь ему, как ножом по сердцу, приходилось соглашаться на продажу дома под давлением жизненных обстоятельств. Он страдал в высшей степени, потому что сейчас, на пенсии, вся его настоящая жизнь сосредоточилась именно здесь.

Афанасич отнесся с пониманием, и только вздохнул горько.

- Завтра и техник БТИ должен прийти, - словно вынес приговор Михалыч.

- Кто? Ба-та-и? Какая ишо Ба-та-и? – спрашивал деда Кеша.

- БТИ, бюро технической инвентаризации, - громко объяснял Михалыч деду, - Придут смотреть дом. План рисовать. Для документов.

- А-а-а, - понимающе кивал тот. – Документ надо, а как же? Куды щас без бумашки?

В подпившем Яше неожиданно проснулся профессиональный строитель, и он, оглядев кухню со знанием дела, недовольно покачал головой:

- Михалыч. раз такое дело, тебе дом-то в порядок надо приводить. А то - что это, посмотри – дверные косяки все скособочены. У тебя никак фундамент поплыл.

- Ты чего, Яша. Какой фундамент! - возмутился Михалыч, но потом согласился – Хотя, ты прав, конечно. Сколько лет дому-то. Уж поди лет пятьдесят-шестьдесят. Может и поплыл.

Помолчал, оглядываясь.

- Что – сильно скособочены? Мне-то не видать, приморгался.

- А то! Сам глянь! – Яша, пошатываясь, встал у входной двери и начал показывать, отмерять и доказывать, что косяк кривой.

- Кто купит-то, а? С такими-то косяками? Кому он нужен – дом-то твой? Ты посмотри-посмотри! – Яша все больше горячился, вытирая ладонями вспотевшую лысину, и обтирая их об штаны. - Придет человек, ударится головой о косяк, и скажет – а что это у вас такие косяки кривые, уважаемый?! А? Никак с фундаментом проблемы, а?!

Михалычу крыть было нечем, и он соглашался. Афанасич, который Яшу знал, как облупленного, всю жизнь, вдруг встал на его сторону, начал поддакивать, привлекая и деда Кешу:

- И правда. Дед, ты видишь, да? Криво же? Криво?

Дед согласно кивал и приговаривал:

- Ды и гвоздей-то не было, когда строили. Лес ишо доставали. А гвозди-то - дифисыт!

Такой неожиданный напор окончательно расстроил Михалыча. И он, чтобы, не дай Бог, не пустить слезу, налил всем по-хорошему. Потом еще.

Но проклятые косяки не давали покоя, и внимание сосредоточилось на этих внезапно выскочивших недостатках!

- Яша! Ну не переделывать же мне фундамент! Ну! Ну что я могу сделать – будь они неладны, косяки эти!

- Да нет, конечно! Что ты, Михалыч! Ты ж себе и представить не можешь – что такое фундамент под домом переделать! Не можешь?! Нет? Вооот. – кричал в ответ Яша. – Это ж тебе не гвозди в стену забивать! Это ж фундамент! Основа! Понял?! – и Яша поднимал указательный палец в потолок.

- Тогда надо косяки править! Раз фундамент нельзя…

Потом, конечно, никто не мог вспомнить, кто это сказал.

Немного подумали, что-то прикинули и выбрали «самый кривой косяк» - на входной двери.

- Ну а что? – задумчиво проговорил Михалыч и принес инструмент.

Дверь сняли с петель, затрещали наличники, посыпалась штукатурка, полетели щепки. В пятнадцать минут косяк аккуратно выломали и поставили у стены. Довольные собой мужики выпили еще. Дверной проем зиял старыми бревнами и уличной темнотой.

- Глянь-ка. Бревно вон верхнее видишь? - показывал Яша на бревно, которое больше всех торчало из стены.

- Ну! - кивал Михалыч.

- Вот в нем-то вся и штука! Его надо править!

***

Сквозь закрытые веки Михалычу в глаза больно светил яркий свет. Голова болела так, что было страшно подумать, чтобы открыть глаза. Мозг тогда разорвало бы на тысячу мелких осколков. Попытки сглотнуть не увенчались успехом. Сахара. Засуха.

- Трехступенчатая очистка, мать ее! Коньяк! – подумал он, но и думалось больно.

Не открывая глаза, он попытался определить, где находится. Не на койке, однозначно, потому что очень прямо и твердо лежал. Сквозь головную боль стала ныть спина, потом руки, плечи, и наконец, ноги. Он застонал. Попытался позвать жену и выдал невнятное мычание. Прикрыв глаза рукой, превозмогая боль от тысяч игл, впившихся в мозг, и тысяч молотов, бьющих по черепу, он встал на карачки и осторожно приоткрыл один глаз.

И уже через мгновение смотрел широко открытыми глазами, не веря им: отсутствовала не только входная дверь, но и полностью стена дома! Утреннее солнце щедро заливало кухню ярким светом сквозь проем во всю стену, обнажая следы вчерашнего вечера. Время остановилось. Михалыч смотрел на крыльцо, лужайку перед домом, и разбросанные по ней бревна, сарайку, и за забором дом Афанасича. Он напрягал мозг, пытаясь вспомнить. Но память выдавала лишь образ Афанасича, который с дьявольским лицом и горящими глазами увлеченно махал ломом и что-то кричал.

И тут в доме Афанасича открылась дверь, и, как в замедленной съемке, вышла Настасья, прощаясь с соседкой, повернулась в сторону дома, и замерла, прикрывая открывшийся рот рукой. Он как был на карачках, молниеносно дал назад и вбок, спрятавшись за диван, замер и даже дыхание затаил. Продажа дома, похоже, откладывалась на неопределенный срок. Мысли метались как караси у Яши в садке. Яша! Мелькнувшая искрой мысль была неожиданной и пронзительной. И он дал себе по лбу, чтобы ее обдумать. И тут услышал запоздалый крик жены.

- Ах Я-я-яша! Ах шельме-е-ец! – проговорил он, тяжело поднялся и направился к шкафу, где стоял Настасьин валидол.

Что нам стоит дом построить

Сергей Михайлович вот уже неделю не спал, а так – кемарил. Просыпался от каждого шороха. Сейчас, в районе стола, происходила какая-то возня.

«Может кот?»

«Десять котов и соседская корова!» - ехидно и зло отвечал сам себе.

Теперь, когда вместо стены дома зияло отверстие, он никогда не знал, что здесь происходит. Не смотря на занавешенный брезентом «проем», в дом все время пробирались кошки, собаки, воробьи и вороны. Тут им как медом намазали! Стоило только отлучиться минут на двадцать, как тут уже хозяйничали хвостатые и пернатые в поисках съестного. Тут же гадили, тут же устраивали визгливые драки из-за добычи.

Настасья, отлежавшись после сердечного приступа, уехала в город. Нет страшней наказания, чем ее молчание. Пусть бы она его ругала на всю деревню, или поленом огрела бы по тупой башке. Все лучше, чем так.

Возня продолжалась, и Михалыч открыл глаза посмотреть – какого зверя в этот раз к нему принесло. За столом сидел незнакомый старик.

- Здорово, дед, - удивился Михалыч.

Среди всех жителей Макурихи этого деда он не знал. Однако вид у него был такой, будто зашел между делом перекинуться парой слов.

Дед кивнул, и продолжал сидеть, словно чего-то ждал.

Кряхтя, Михалыч поднялся с дивана и сел напротив. Отметил про себя, что на деревенском парикмахере Надьке дед экономил, а сам привести себя в порядок даже и не пытался. Седая шевелюра и борода росли обильно, вволю кудрявились, но вид имели чистый.

Глаза деда смеялись. Михалычу даже показалось, что издевательски. Это задевало.

- Ты чьих будешь то? – с вызовом спросил он, однако не сильно нажимая. Но старик молчал.

«Может немой?»

«А может нужда какая?»

И тут только заметил, что руки деда лежат на столе, в одной из них стакан, а в другой ложка. Хлопнув себя ладонью по лбу, Михалыч с облегчением воскликнул:

- Ты есть что ли хочешь? – и бросился на кухню шарить по шкафам. Нашел только вчерашнюю гречневую кашу, полбулки серого хлеба, да трех-литровую банку кваса, которую ему накануне припер Афанасич со словами: «Мой фирменный! Успокоительный!». Именно поэтому Михалыч к нему не прикоснулся – «Успокаивать он меня пришел! Психотерапевт, твою мать!»

Михалыч наложил каши в тарелку, нарезал хлеба и поставил перед дедом. Налил кваса ему и себе. Сел напротив смотреть, как старче будет есть.

Дед ел со вкусом. Помещал ложку каши в рот, и сосредоточенно жуя, смотрел в тарелку. Отламывал пальцами от ломтя кусочек хлеба, аккуратно клал его к каше, запивал квасом небольшими глотками.

Михалыч тоже прихлебывал квас, и чем больше наблюдал за стариком, тем больше он ему нравился. Настроение стало лучше, безо всяких на то причин.

Дед доел, тщательно протер тарелку последним кусочком хлеба и спросил сиплым голосом:

- А где у тебя туалет?

Все, что угодно ожидал Михалыч, но только не про туалет. И не сдержался:

- А тебе поди теплый подавай? – съязвил. - С рукомойником, да с душем в придачу?! Да?!

- Да, - повторил за ним дед, и улыбнулся в кудреватую бороду.

- Э-эх! - Михалыч с досадой махнул рукой, взял у деда тарелку, и отнес ее в кухню.

Вернувшись в комнату, он обнаружил, что дед исчез.

«Хм!» - подумал он. Посмотрел в спальне, выглянул за брезент – деда нет, равно как и следов его пребывания. Посмотрел на банку кваса, которую держал в руках.

«Фирменный? Успокоительный?»

С размаху поставил банку на стол. Квас подпрыгнул и выплюхнулся из банки. Отогнув наискосок край тяжелого брезента, Михалыч вылетел во двор.

Петр Афанасьевич мастерил лавку. Увидев Михалыча, он положил инструмент, и подошел со своей стороны забора к месту, где они встречались по нескольку раз на дню.

- Что за квас ты мне вчера принес?

- А что такое? – насторожился Афанасич.

- У меня от него глюки начались! – накопленный за неделю гнев неудержимо рвался наружу.

Афанасич достал из-за уха самокрутку, прикурил не спеша, затянулся, выпустил густое облако, искусно изобразив при этом пару колец. И с расстановкой спросил:

- Какие еще такие глюки?

Помогло. Михалыч выдохнул и рассказал другу про утреннего гостя и его исчезновение.

- Понимаешь, Петя, я вышел секунд на пять, вернулся – а его будто бы и не было! Но я-то его видел! Кашу опять же ел. Да вот квас твой пил!

Афанасич не ответил. Вместо этого он подробно расспрашивал, как выглядел старик, его одежду, обувь.

- Да не смотрел я на ноги! Одет? Рубаха, такая, ты знаешь. Необычная. Как-будто сами шили, как в старину, навроде косоворотки. Погоди-погоди, - соображал Михалыч, - Так это что – он из самих Ляпок припер сюда?

Афанасич глянул с укоризной и сплюнул.

- Ну при чем тут Ляпки?! Михалыч! Напряги мозг!

Ляпки стояли хутором на тройку домов в глубине тайги. Жили несколько семей, отшельниками. Электричество туда не дотянули. Как жили, что ели - неизвестно. Слухи ходили разные.

- Ну, я не знаю тогда!

- Домовой это был, Михалыч! Домовой! – торжественным полушепотом сказал Афанасич.

Михалыч, открыл рот и замер. Потом с досадой махнул рукой:

- Иди ты в пень, Петя! Я тебе серьезно, а ты! - и повернулся уходить.

Афанасич схватил за руку:

- Да погоди! Темная ты личность, Михалыч! Это ж такая редкая удача в жизни выпала, а ты и не секешь! Увидеть домового, да еще и разговаривать с ним – такое раз, может, в пятьсот лет бывает! Про туалет, говоришь, спрашивал? Так-так-так! А ты, значит ему – про душ с рукомойником? Так-так-так!

- Да что ты за такал-то?! Ну и что? Душ, рукомойник, туалет?! Что это значит-то?!

- Конечно значит, Михалыч! Еще как значит! – у Афанасича был такой вид, будто он только что открыл Эврику. - Просто так домовой никогда ничего не скажет. А уж если сказал, то это очень даже многое значит! Ты говорил как-то, что Настасья не хочет тут жить зимой, потому что туалета нет?

- Ну говорил! Ну и что?!

- Так тебе домовой решение проблемы разжевал и в рот положил?!

- Да какой проблемы-то?! – взорвался Михалыч. - Ты не видишь, какая проблема у меня? Стены у дома нету! Стены! Понимаешь? Целой стены! Причем тут туалет?!

Афанасич тоже поднял градус:

- А такая! Ты хотел тут жить зимой?!

- Ну хотел!

- Вот и сделай для своей жены удобство – построй ей теплый туалет в доме, что бы она жила и радовалась! У тебя уже целой стены нет! Часть работы сделана!

Михалыч замер.

- А что! Мысль! Ты вот что! Давай-ка, ко мне приходи через часок. Надо это дело обмозговать. А я за Яшей. Пусть помогает.

Через час в доме Михалыча собрался военный совет в старом составе – Афанасич, Яша и деда Кеша, который полностью подтвердил догадки Афанасича и добавил полезной информации.

Оказалось, что Михалыч правильно поступил, что накормил домового, поэтому он и помог. Михалыч поставил на печку кружку с квасом, положил на нее ломоть серого хлеба, а рядом поставил полную чашку гречневой каши, отрезал шмат грудинки, и добавил к каше. Накрыл полотенчиком от мух.

Просидели до ночи, рисуя схемы, планы, подсчитывая и прикидывая. Михалыч расстраивался. Заначка, конечно, лежала, родимая. Но на все про все ее не хватало. А затраты предстояли не маленькие. Фронт работ ожидался такой, что Михалыч приуныл.

За полночь у Яши вдруг открылось второе дыхание, и он вспомнил про дальнего родственника из соседней деревни, который мотался шабашником по стройкам. У Афанасича всплыли знакомые личности, которые за трехлитровку первака выроют сливную яму.

- Они за мой самогон детской лопаткой тебе все выскребут! – уверял он.

У Михалыча тоже кое-какие связи нарисовались. И пазлы начали складываться.

Разошлись под утро. Михалыч вздремнул пару часов. Перед уходом глянул на печку каша с грудинкой съедена, а квас выпит. Принял это за хороший знак, и энергично потер руки.

Налил снова кваса, наложил каши и грудинки: «Давай, старче! Помогай! Раз ты тоже здесь живешь – у тебя прямой интерес!»

Завели «копейку» Афанасича. Автомобиль долго чихал и кашлял, возмущенно рычал и кряхтел, и наконец, завелся.

Три дня Михалыч, Афанасич и Яша мотались по окрестным деревням и весям. Поднимались старые забытые знакомства, заводились новые. Ездили по стройкам, базам, базарам, разборам. Торговались, на кого-то выходили, кому-то давали на лапу, преимущественно самогоном Афанасича, разлитым в полуторки.

Деда Кеша включился в процесс – достал из целофанового мешка награды, нацепил на пиджак, и, потея от жары, заявился к Главе сельской администрации. Потребовал немедленно, как участнику ВОВ, выписать три куба леса в том виде, в каком он скажет. И если не дай Бог через три дня лес не будет у него во дворе, он такой шум поднимет – и деда Кеша потряс бодожком.

Не прошло и недели, как двор Михалыча превратился в стройплощадку – брус, цемент, песок, профлист и еще куча стройматериалов. Мужики из соседней деревеньки курили табачок в ожидании разнарядки, готовые за самогон и немного денег свернуть горы на строительстве теплого туалета. Глядя на их опухшие лица, энтузиазм тух, но выбирать не приходилось.

Масла в огонь подлила Люба, супруга Афанасича, сообщив, что в Москве дожди, и недели через две циклон доберется до Макурихи. А это означало, что все наружные работы нужно сделать за эти две недели.

И работа закипела! Дом приподняли на домкратах, фундамент подлили, и добавили новый, под пристройку. Всю работу сделали в рекордные сроки – за четыре дня. Яша метался по стройке, как дьявол, раздавая указания направо и налево. И Михалыч зауважал его еще больше. Не разбирая свой-чужой, Яша щедро раздавал тычки и тумаки, или крепким словцом заставлял работать всех с бешенной, как Михалычу казалось, скоростью. Не давал никому отдохнуть больше пяти минут, двадцать минут на обед. С курами – подъем, затемно валились с ног.

Пока схватывался фундамент, рассчитали и подготовили брус, лаги, стропила, профлист на крышу. Завели в дом канализацию, поменяли старый водопровод на новый.

При деле были все. Михалыч, Афанасич и Яша – вдохновляли мужичков энтузиазмом и личным примером с одной стороны. А с другой помогал домовой - являлся им во сне и, нацепив на нос очки, читал лекции из ЗОЖ о вреде алкоголя. Мужичков пронимало, и запала хватало на следующий рабочий день.

Погода подарила еще неделю, и, когда небо заволокло низкими облаками, дом опустили на фундамент, пристрой поставили, лаги положили, крышу покрыли. Оставались мелочи.

С мужичками рассчитались, как договаривались, и отпустили по домам.

***

Через три недели Настасья Павловна стояла на лужайке перед домом и не верила своим глазам.

Михалыч встречал с букетом цветов, сияя, словно жених. Ловил ее взгляд и волновался. Заведя под ручку в дом, открыл дверь в новенький и просторный санузел - в городской квартире о таких размерах только мечтать. Тут разместился не только новенький сияющий белизной унитаз, но и душевая, выложенная кафельной плиткой, рукомойник, и осталось место для стиральной машинки. Бойлер на восемьдесят литров заставил Настасью сдать оборонительные рубежи.

На печке по-прежнему стоял стакан с квасом и чашка с кашей. Настасья, если и приметила, ничего не сказала. А у Михалыча, между тем, с Домовым был свой уговор.

Баня без пара - что щи без навара

- Давай-ка, Петя, поддай! – Сергей Михайлович лежал на верхнем полке парилки, млея от удовольствия.

- У тебя праздник что ль, Михалыч? – Петр Афанасьевич чутка поддал.

- Тебе, Петя, не понять. Для тебя, деревенского человека, баня – это как душ для меня, городского. Для тебя – это житейская проза. А для меня – поэзия!

- Хе-хе. Загнул! Поэ-эзия!

- Эх, Петя! Я ж мечтал об этом дне последние лет десять, а, может, и больше! С тех пор, как купил этот дом, – расчувствовался Михалыч. - Чтоб зимой в сугроб прямо с парилки, чтоб морозец вот такой, как сегодня! Впервые тут зимую, ты ж знаешь!

- Да-а. Тут ты прав. До сих пор не могу поверить, что Настасья согласилась на зимовку!

- И я о том. У меня теперь каждый день праздник! Вот тебе: снег чистить – рутина. А мне – праздник! Дрова колоть: тебе – проблема. А мне - удовольствие!

- Хе-хе. Романтичный ты человек.

Погревшись, мужики вышли в предбанник и сели на лавку остыть. Накрытый столик в ажурной скатерке притягивал аппетитными разносолами. Гвоздь программы – «коньяк» трехступенчатой очистки охлаждался в сугробе. Для него время не наступило.

Михалыч повозил вениками в тазу, и перенес его в парилку.

- Давай-ка я тебя, Петя, попарю. Залазь на полок.

Начал он с того, что хорошенько встряхнул вениками, подняв их к самому потолку, где больше жара. Захватив ими горячий воздух, он стал опахивать Афанасича, не касаясь его вениками, от ступней к груди, и наоборот, разогревая остывшую кожу. Постепенно Михалыч похлопал самую малость, слегка касаясь листьями, затем провел веником снизу-вверх, и опять снизу-вверх, наращивая темп.

Афанасич не вытерпел прелюдии:

- Ласкаешь, как женщину! Давай, врежь, как следует! А то засну!

- Расслабься! Кто тебя еще так попарит?

- Да уж, так точно никто! Давай, наподдай жару!

- Ну смотри, сам просил! – и Михалыч плеснул на каменку. Душистый пар поднялся вверх, растекся по потолку и опустился на лежащего Афанасича. Михалыч захлопал сильнее. Он высоко поднимал веники, прижимал на пару секунд к телу, опять поднимал, и снова с силой прижимал. Затем снова поддал, и уже заработал вениками вовсю – сначала чередуя их, потом опуская на Афанасича одновременно.

- Ухрр!… Хорррошшшо! – зарычал Афанасич, - Вот это разговор! А то гладит... Как по манде ладошкой!

Михалыч работал вениками, выхлестывая из друга все недуги, болезни, усталость, немощь и злость. Афанасич ухал и ахал, рычал, приговаривая: «Уххх-хххорошшшо!» и «Аххх-хххорошшшо!»

- Все, харэ! – Афанасич поднялся с полка, и, пошатываясь, пошел на улицу. Михалыч сел на полог, отдышался, охлопал себя веником, и пошел за другом.

На улице, вскрикивая высоким голосом: «Ух!.. Ух!..», подбежал к сугробу, загреб обеими руками пригоршню снега и растер о дымившегося Афанасича.

-А-а-а-а! - заорал тот от удовольствия и толкнул Михалыча в сугроб, а потом и сам прыгнул туда, растирая обжигающим снегом горячее тело.

На второй заход Афанасич парил Михалыча. Без всяких прелюдий, он сразу начал жестко хлестать обоими вениками, приговаривая:

- Ты уж извини, брат! Я тебе не барышня! Миндальничать не буду! – и поддал на каменку.

И снова хлестал Михалыча вениками, и снова поддавал, и снова хлестал. Пока сам не стал как огонь! Выдохнувшись, снова пошел на улицу.

Михалыч лежал, отвернувшись к стенке, и наслаждался моментом.

Вдруг ведро ледяной воды обрушилось на него сверху. Кайф исчез.

- Афанасич, ты охренел?! – он повернулся и сел на полке. Но кроме него в парилке никого не было.

-- Не понял! – Михалыч выглянул в предбанник, но и там никого не было. И тут в него вдруг полетела мочалка, пару раз хлестнула по лицу, потом другая, потом ковш, расплескивая кипяток. Михалыч едва успел отбить его рукой, выскочил из парилки, закрыл дверь и навалился на нее спиной. В дверь с той стороны долбились и толкали, так что Михалыч едва держал.

Замерзший Афанасич, съежившись, заскочил в предбанник и увидел, как Михалыч подпирает бьющуюся дверь спиной.

- Кто там у тебя? – спросил Афанасич, наваливаясь на дверь в помощь.

- Хрен знает!

- В смысле?

- Да в прямом смысле! Я не знаю – кто там! – и Михалыч рассказал, про взбесившиеся мочалки и ковшик. Афанасич задумался, почесал затылок, потом почесал нос. Потом, наконец-то, выдал:

- Есть версия! Правда я об этом только слыхал. Сам не сталкивался.

- Да говори ж! Не тяни!

- В-общем делай все как я скажу, без лишних вопросов.

- Ну!

- Беги в дом, я дверь подержу. Как забежишь, скажешь: «Дедушка Домовой, там Банный разошелся. Прошу тебя, помоги успокоить»

- Банный?! - выпрямился Михалыч.

Дверь так сильно толкнули, что она почти открылась. Они вдвоем навалились на нее.

- Я же сказал – без лишних вопросов! Беги, что встал?! Твой Домовой – меня он не послушает!

Михалыч схватил полотенце и, обматываясь им на ходу, поспешил в дом.

- Быстрей давай! Я тут один не справлюсь! – крикнул вдогонку Афанасич.

Минут через пять Михалыч вбежал в предбанник, сказал другу: «Подвинься-ка», отодвигая его в сторонку. Дверь резко распахнулась, а потом со всей силы захлопнулась. И наступила тишина.

Они постояли немного, прислушиваясь. Афанасич первый пришел в себя, выскочил на улицу и тут же вернулся с графинчиком.

- Давай-ка стресс снимем, - совершенно по-будничному сказал он, наливая в рюмки «коньяк».

Выпили. Закусили. Михалыч тут же налил по-второй. Выпили. Закусили.

- Что ты ему сказал?

- Петя, я, конечно, понимаю твое уважение нашим традициям. Но не смог повторить тех инструкций, которые ты мне дал. Ты уж прости.

- Ну. Так что ты сказал ему?

- Я сказал что-то вроде: Слышь, дед! Там, в бане твой родственник разбушевался. Разберись!

- Так и сказал?!

- Ну да. Ну а что это - «дедушка домовой»?! – передразнил друга Михалыч, - Ты за кого меня держишь, Петя? Я тебе что - институтка?

- К-то?! – выронил огурец Афанасич.

- Институтка! Это… - Михалыч посмотрел на друга и махнул рукой. - Неважно! Давай лучше еще по одной. Похоже, на сегодня мы уже напарились, - и они выпили еще по одной.

***

- Вот ты мне скажи, дед, почему ты тут живешь? А? – разомлевший от бани и самогона Михалыч сидел в предбаннике за столиком. Напротив сидел Афанасич, а по бокам – два деда - Домовой и Банный. Им тоже налили, и они тоже выпили. Компания получалась.

- Ты ж, - Михалыч помахал рукой в воздухе, – дух! Можешь жить, где хочешь. Ах, ну да. Извини. Можешь жить в какой хочешь бане! Так вот. О чем это я? А! Почему ты вот в этой бане живешь? – он обвел рукой пространство вокруг себя. – Ей же хрен знает сколько лет! Она старая. Просто самая обычная деревенская баня! А? Дед

Банный, злой с виду старик, растерянно смотрел на Михалыча. Потом пожал плечами, и хриплым басом спросил:

- А где мне жить?

- Ну вот взять, например турецкие бани, - задушевно начал Михалыч. – Ты ж посмотри, какой там ля-мур?!

- Чего-о? – скривился Банный, а Афанасич хрюкнул в кулак:

- Не ля-мур, Михалыч! Хамам!

- Красота, говорю, там какая! - развивал тему Михалыч. - На стенах кафель, даже не кафель, а мозаика – своего рода произведение искусства. Лежаки из мозаики. Подогреваются. Лежишь себе на теплом кафеле, потеешь.

Банный посмотрел на Домового и с отвращением спросил:

- Это что за обормот у тебя живет?

- Анженер! – авторитетно просипел тот.

- Вот что я тебе скажу, Анженер! Ты думаешь – это ты со мной разговариваешь? Нет. Это душа твоя со мной разговаривает. Только чистая душа может разговаривать со мной или вон с ним, – он показал на Домового, - Ни в какой хамами у тебя такой чистоты не будет. Только здесь душа может жить. Я – душа. Душа этой бани. Только здесь мое место. Понял?

- Понял, дед. Душа. Как не понять? Хотя понять то ее как раз и не понятно как! Вот что ей надо? Денег? Нет. Нахрена они ей? Она ж душа! А? – Михалыч глубоко задумался. Потом стукнул кулаком по столу:

- Моей душе вот прямо сейчас ничего не надо! Она получила все, что хотела – баня, веник и настоящие друзья.

***

- Душевно так с мужиками посидели, - доложил Михалыч жене, кладя голову на подушку.

- С какими еще мужиками? – удивилась Настасья. - Ты ж с Петей был? – но Михалыч уже спал, счастливо улыбаясь.

Хэллоуин

Зуб ныл, временами стреляя через верхнюю челюсть прямо в мозг. Михалыч открыл глаза – уже день. Из-за зубной боли спуталось время.

- Ох ты! Что это у тебя?! – посочувствовал Афанасич, заскочивший «на минуту».

- Жуп. Шабака.

- Ай-яй-яй! Болит?

- Уму!

- Это тебе с ним к бабке Марусе надо, - авторитетно заявил сосед, - Она тебе его вмиг вправит!

Михалыч помотал головой:

- Не. Мне штоматолок нужен. Выйвать его к шёрту!

- Ты, Михалыч, того! Поаккуратней сегодня. Лучше не чертыхайся.

- Пошему?

- Хэллоуин! Вся нечистая сила в разгуле!

- Во! Шелоуим! А я то думаю – шо у меня на штоле тыква с глажами и жубами вырежанными штоит! А это Нашташья поделку жделала, а шама в город уехала.

- Ты хоть анальгину на зуб положи, - посоветовал Афанасич, уходя.

Михалыч достал аптечку. Помимо анальгина, который тут же разжевал на больной зуб, обнаружил коробочку под названием «Корень лопуха». На обороте среди целебных свойств нашел «противовосполительное» и «обезбаливающее». Как раз то, что надо.

«Корень лопуха» не был похож на корень - оказался мягким и хорошо жевался. Да и не горький, по вкусу похожий на грибы. Боль немного отпустила.

- Ну вот. Народное шредштво, а дейштвует. Не то, что эта шёртова химия! - проворчал он, и вдруг вспомнил - чертыхаться-то нельзя, и с досады ляпнул: - Вот шёрт! – и тут же зажал рот рукой.

Оглянулся вокруг, и, вдруг, тишина в доме показалась подозрительной. Часы все-же тикали, показывая шестой час вечера. Смеркалось.

Тыква при ближайшем рассмотрении оказалась светильником со свечкой внутри. «Не пропадать же добру» - рассудил он и зажег. Пламя поколыхалось и загорелось ровным светом. В наступивших густых сумерках казалось бы, такая с виду нелепая поделка, ожила и, сидя на столе, скалилась - то ли насмехалась, то ли угрожала.

- Шёрт побери, жабавная штука! – похвалил он, и спохватился - опять чертыхнулся. Испуганно огляделся. В этот момент пламя свечи в тыкве затрепетало, разбрасывая по углам тени. Почудилось, что в них кто-то есть, прячется.

Михалыч струхнул. Подошел к выключателю и зажег свет. Но света не случилось.

- Электришештва штоли нет? – пробормотал он, - Штоб их шерти взяли! – и с раздражением воскликнул: - Да штож это такое, а?! Што эти шерти прицепились ко мне! Это все Афанашич, будь он неладен, шо швоим шелоуимом!

Он вернулся в комнату и, посмотрев на тыкву, громко, чтобы разогнать страхи, произнес:

- Што шьела? Не боюш я тебя!

- А чего ее бояться то? А? Михалыч? – раздался вдруг тихий вкрадчивый голос. - Она ж тыква! Дура бестолковая!

Михалыч от неожиданности так и подскочил на месте. Но потом решил, что как-то не комильфо так открыто бздеть, кто бы оно там ни было.

- Это кто там шлындает? – строго, по-начальственному, спросил он.

Из темного угла буфета отделилась тень о четырех ногах, размером с небольшую собаку. Мягко ступая, прошла пару метров, прыгнула и очутилась на табурете, и Михалыч разглядел черного кота. Он подумал, что голос ему послышался, и с облегчением выдохнул.

- Тьфу ты! Кот вшего лишь! А напугал то как! Привидешя же такое! Ты откуда вжялшя, животное?

- Так ты звал меня весь вечер, Михалыч! Вот я и пришел! – снова послышался голос, и тут Михалыч понял, что говорит кот. Не кот, а котяра. – огромных размеров, с кокера спаниеля. «Да морда то странная какая», - думал он, наблюдая, как морда у кота как-то вытянулась, и стала на собачью вроде похожа. И в то же время не на собачью. Приглядевшись получше, он обомлел – вместо носа пятачок, как у поросенка, только не розовый, а серый! И уши не кошачьи, а собачьи больше, торчком. Глаза хитрые, зеленым светятся.

- Шёрт штоли? – догадался он.

Тот кивнул в ответ и ухмыльнулся:

- Ну ты и тормоз, Михалыч! Вот уж не ожидал!

- Ты какого шёрта припершя? – разгневался Михалыч и сдвинул брови.

- Так праздник. Гуляем! Имеем право!

Михалыч ничего путем про этот праздник не знал, поэтому спорить было не резон, может и правда имеют. Посему конкретизировал:

- Я шпрашиваю, какого шёрта ты ко мне шюда припершя? Иди шебе на все шетыре штороны, и гуляй там школько влежет!

Чёрт поморщился:

- Не чертыхайся, Михалыч! Что за манеры! А еще анженер!

Превратившись в секунду сначала в тень, затем в дымок, переместился на диван, и материализовался рядом с Михалычем. Тот только и успел крякнуть от таких выкрутасов, а чёрт елейным голосом вещал:

- Понимаешь, Михалыч, я тут в этой деревне всех знаю. Скука смертная. Самое большое развлечение – к алкашу Лёне прийти иногда. Да и то. Поначалу забавно было - в первый раз, как увидел меня, месяц не пил. А теперь посмотрит, как на давнего знакомца, да и замахнет сразу полстакана. Тоска! Остальные то жители сразу креститься начинают, святой водой по углам брызгать. Третье тысячелетие разменяли, а они все про свое! Не интересно, Михалыч, понимаешь?

- Ну а какого рожна тебе от меня то надо?

- А вот ты, Михалыч, другое дело, - заворковал рогатый, поглаживая его по коленке, - Ты человек образованный, начитанный. Анженер! Темные предрассудки тебе чужды. «Наконец-то появился человек, с которым можно составить интеллектуальную беседу», - вот как я подумал, узнав о тебе.

Голос чёрта был таким приторно слащавым, что Михалыча передернуло.

- У меня к тебе, Михалыч, есть деловое предложение. Вот скажи – ты же лодку хочешь?

- Ну допуштим.

- Вот. А денег у тебя нет. Ведь нет? – карамельный голос лился ручейком, зеленый огонек в глазах завораживал.

- Может и ешть. Ты говори уже што хотел.

- Так я и говорю. Надо нам на рынок Форекс двинуть, Михалыч! Верное дело! Вмиг разбогатеешь!

- Шего-о? Какой ешо рынок?

А чёрт только того и ждал, подскочил и начал ему описывать валютные пары, котировки, маржинальность, сделки, спреды. Рисовал графики, выводя прямо в воздухе кривым когтем огненные кривые.

- Будем валюту косить, Михалыч!

Михалыч почувствовал, что его разводят. Зуб болел так, что хотелось что-нибудь сломать. Собрав остатки терпения в кулак, он внушительно произнес:

- Шо мной у тебя ничего не выйдет! Хочешь вешелья – поежжай в город. Там тебя, можно шказать, ждут, ш твоими идеями!

- Ну почему, Михалыч?!

- Потому что ты – шёрт! – и он встал и начал одеваться. Надо было что-то делать с зубом, и он решился таки сходить к бабке Марусе.

- Ты говоришь обидно, Михалыч! А еще интеллигентный человек! Я ж к тебе, как к родному, - расстроился чёрт.

- И вот что. Дергай отшюда! Штобы я пришел – тебя тут уже не было, не то рога тебе пошшибаю! Понял? – и не глядя больше на чёрта, он вышел из дома.

Вздохнул глубоко свежего морозного воздуха и выругался, спуская пары:

- Вот шкотина! – и прислушался к себе, - Шволочь проклятая! Штоб тебе пушто было! – и снова прислушался. Чертыхаться не тянуло. И с облегчением вздохнув еще раз, он отправился к бабке Марусе. А за ним по тропинке вился дымок, догнал и залез в валенок.

***

Бабка Маруся была как всегда толста и мучилась одышкой. Глянув на Михалыча, молча указала на табурет, стоящий напротив кресла. Михалыч начал рассказывать, но она резко одернула:

- Сиди молча!

Села в кресло напротив, выдернула из кучи книг на журнальном столике одну, и, отставляя ее подальше от себя, полистала, слюнявя палец. Найдя нужную страницу, пробежала глазами по листу, зажгла толстую церковную свечу в грязном стакане, и размашисто перекрестив Михалыча, зашептала.

Михалыч с большим интересом наблюдал. Бабка Маруся, закрыв глаза, шептала, не прерываясь даже на вдохе, то громче, то тише.

Вдруг она резко прервалась на полуслове, открыла глаза и уставилась на него. Пронзительно так смотрела, потом покачала головой, и вполголоса пробормотала, растягивая слова:

- Не-ет. Эта не пойдё-от. Нехоро-оший зуб! Зло-ой! Ох какой зло-о-ой! - порылась на столе среди книжек, поискала другую. Зажгла еще две толстых свечи, взяла одну из иконок, и, тяжело поднявшись, заходила вокруг Михалыча, приговаривая вполголоса:

- Встану я, раб божий Сергей, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы дверьми, из ворот воротами…

Одной рукой она держала икону, другой рукой делала какие-то движения над головой Михалыча. Вскоре голова у него слегка закружилась, и пошла на убыль саднящая зубная боль.

Бабка Маруся снова села в кресло, продолжая вполголоса начитывать заговор, наращивала темп. Сначала медленно, потом сильней и сильней раскачивалась, перейдя на голос. Толстые щеки ходили ходуном, губы шлепали со страшной скоростью. Глаза закатились наверх и скосились к переносице. Михалычу стало жутко.

- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Отныне и присно и во веки веков. Аминь. Аминь. Аминь, - громко закончила она молитву, снова размашисто перекрестила его, сплюнула сначала в одну сторону, потом в другую, резко поднялась и как даст в лоб!

Дымок вытек из валенка и проскользнул к выходу вон, никем не замеченный.

От неожиданности Михалыч едва усидел на табурете. А когда пришел в себя, обнаружил две вещи: первая – зубная боль прошла совсем, будто ее и не было. Вторая – у него в глазах стало двоиться.

Он осторожно потрогал щеку – опухоль еще оставалась, но зуб не болел. Оглянулся – все вокруг двоилось и растекалось. Посмотрел на бабку Марусю. Она сидела с закрытыми глазами, тяжело дыша.

- Умотал меня твой зуб вконец! – устало прохрипела она, - Возьми вот, - протянула она иконку. - Носи три дня с собой везде. А теперь иди, мне надо отдохнуть.

***

Подходя к дому, увидел в окне свет. Помня про чёрта и стараясь не шуметь, Михалыч потихоньку открыл дверь и заглянул в дом.

За столом сидели чёрт и домовой. На столе, в свете скалящейся тыквы, лежалирассыпанные корни лопуха.

- Вот за что он меня так? А? Дед? – пьяным голосом жаловался чёрт деду, глотая слезы, - Я ж с ним, как с родным! А он рога, говорит, посшибаю! К бабке Марусе меня потащил! К этой мымре старой! У-у! Ненавижу ее! Ну разве так можно, дед? А?

- А я говорил тебе – не связывайся! Анженер тебе не фраер залетный, а мужик авторитетный - не тебе чета. Его на бзду не возьмешь! Это ты Лёне фуфло гнать можешь, а Михалыч за такой разводняк и огорчиться может! Догоняешь? Возьми вон барабульку еще, раскумарься.

Михалыч вдруг почувствовал чью-то руку на плече, и подпрыгнул с разворотом от неожиданности.

- А я иду, смотрю – корма твоя торчит. Ох, епта! Михалыч! Что это с тобой? – ужаснулся Афанасич, гладя в лицо соседа.

- Что?

- Глаза!

- Что глаза?

- Косят глаза!

- Глаза косят? Не может быть!

Михалыч зашел в дом, отметив про себя, что в доме никого, на столе чисто, а тыква погасла. Щелкнул выключателем – зажегся свет. Он посмотрел в зеркало и, с трудом настроив фокус глаз, разглядел свое лицо со скошенными к носу глазами. Совсем как у бабки Маруси сегодня.

- Петя, как друга тебя прошу. Стукни мне в лоб так, что бы было сильно, но так, чтобы мозги при этом не отшибить! Только в глаза при этом не смотри!

- Как скажешь, - недоуменно пожал плечами Афанасич, и треснул Михалыча по лбу. Тот открыл глаза, огляделся, и снова закрыл:

- Давай еще. Чуток посильней.

Сосед дал еще, приложившись уже основательно. Михалыч опять открыл глаза и просиял:

- Ну вот, теперь порядок! Ну-ка, глянь?

- И правда! Ну надо же! – изумился Афанасич, - А что это было?

- Хэллоин, Петя, - и захохотал на весь дом.

***

Через пару дней Настасья шарила по ящикам буфета, в комоде, сердито бормоча. Просмотрев на один раз, она начала заново, и Михалыч, заметив недоумение в ее ворчании, спросил:

- Что-то потеряла?

- Да, коробка такая, из-под «корня лопуха», не видал?

Михалыч так и подскочил, сел на диване, благо Настасья не заметила.

- Нет, не видал! А на кой тебе корень лопуха?

- Да нет, - раздраженно ответила жена, - говорю же, это коробка из-под корня лопуха. Там вовсе не корень.

Михалыч постарался расслабиться, и как можно более непринужденно пошутил:

- Вот всегда так у тебя: в банке из под сахара – соль, а там, где каша – макароны. Что там в той коробке-то?

- Мухоморы сушеные! Баба Маруся дала, чтобы настойку сделать – ноги натирать. От суставов.

- А-а-а. Вон что, - протянул Михалыч, - Нет, не видал. Засунула, наверное, куда-нибудь! – даже подумать было страшно, чтобы Настасье рассказать все, что приключилось с Михалычем, пока ее не было.

Под Новый год

- Давай, Петя, поднажми! – Сергей Михайлович, тяжело дыша, старался переставлять ноги в охотничьих лыжах как можно быстрее. Но после пяти километров быстрого шага, это давалось с трудом.

- Я сейчас сдохну! – Петр Афанасьевич плелся позади, значительно отставая от друга. Привязанная на спине небольшая, но пушистая елочка, колыхалась при хотьбе. - Как думаешь, дотянем до Ляпок? А то сожрет нас этот волчок вместе с валенками, и поминай, как звали!

- Не сожрет, подавится! Зря я что ли ружье тащу! – Михалыч нес на себе помимо ружья еще и рюкзак с едой и всякой всячиной. Собираясь в дорогу, он вспомнил свое пионерское детство, игру Зарницу, и как бы Афанасич не потешался над ним, он невозмутимо отвечал: «Своя ноша не тянет».

- Волчок-то не отстает! – задыхаясь проговорил Афанасич, - Не уйдем!

- А ты кури самосада побольше - не только от волка не уйдешь, но и от колобка не убежишь! – Михалыч притормозил, поджидая друга. Пропустил его вперед, достал из-за спины ружье, и проверил заряд. Афанасич ухмыльнулся:

- Спецназ, епт!

- Спецназ – не спецназ, а прикладом по морде так огрею, что мало не покажется.

- Так оно не заряжено?

- Заряжено! Холостыми.

Афанасич сплюнул с досады:

- Тьфу ты! Нахрена ты его прешь тогда?!

- Давай, топай! Пру – значит надо!

Пяток километров назад, как раз повернув к дому, они увидели волка, и так перетрухнули, что бежали сейчас изо всех сил в обратном направлении. Волк держался позади, не приближался, но и не отставал. Только близость Ляпок придавала сил двигаться дальше.

Наконец сквозь стволы сосен и снежные лапы елей проглянуло деревянное строение, и мужики вышли на поляну с дом и хозяйственными постройками посреди. Не похоже на хутор.

- Не понял! – изрек Михалыч, - Это не Ляпки?

- Михалыч, не тормози! А то волчок укусит за бочок! – задыхаясь говорил Афанасич, продолжая двигаться к дому.

По двору шел мужик – в телогрейке, валенках, и старой кроличьей ушанке, местами лысой.

- Мужи-и-ик! – заорал Михалыч, - там волк! Волк!

Мужик остановился, и ждал. Когда они забежали во двор, он молча кивнул головой в сторону дома, мол – заходите, и вошел сам. Они скинули лыжи, и завалились, тщательно заперев дверь. Попадали на лавку у входа, некоторое время тяжело дышали.

Михалыч огляделся: изба состояла из двух комнат – та, в которую они ввалились, она же кухня и прихожая. И была еще одна дверь, задернутая по старинке занавеской. Никаким ремонтом живущие здесь не утруждались – бревенчатые стены, да русская печь посреди комнаты, стол и несколько лавок – вот и весь антураж. Электричества, судя по всему, тоже не было.

Мужик скинул телогрейку, разлил душистый травный кипяток по эмалированным черным кружкам, нарезал черный хлеб. К нему прилагалась деревянная глубокая тарелка, наполненная медом, и деревянная же крынка с бесформенным куском сливочного масла.

Примерно их возраста, давно небритый, в вязаной изрядно поношенной кофте, да в армейских штанах, каким-то чудом не истлевших от старости, он выглядел довольно крепким и немного суровым.

Он сел за стол и посмотрел на гостей.

- Мужики, вы чего как не родные? Давайте за стол – чем богаты.

Михалыч с Афанасичем, скинув рюкзаки, разделись и, пожав мужику руку, познакомились. Михалыч достал пряников, тушенки, колбасу и сало. Самое время перекусить. Николай проявил странный интерес к колбасе. Взяв кружок, понюхал, откусил немного, пожевал. Остаток положил рядом на стол, и больше к нему не притрагивался.

- Твой что ль волчок? – спросил Афанасич.

- Да, - немного помедлив, ответил он, - Прибился еще маленьким. Подкормил вот, да обучил кое-чему.

- Так если не знать – перебздеться со страху можно! Он нас километров пять гнал, едва сердце не выскочило!

- Так это не Ляпки? – Михалыча этот вопрос волновал больше.

- Нет. Ляпки севернее. Километра три-четыре до них.

- Видать заплутали, пока от волка бегали.

Афанасич задумчиво смотрел по сторонам, разглядывал простое убранство комнаты.

- Николай, а ты один тут живешь? – вежливо спросил он.

- Да, один, - с неохотой отозвался тот.

- Женат?

- Уже нет. Умерла моя жена, - коротко ответил он.

- Извини, - Афанасич помолчал немного, показывая видом, что соболезнует. Потом сменил тему:

- Лесник?

- Угу.

- Хорошее дело. Полезное. Браконьеров много нынче?

- Хватает. Вы вон тоже, я смотрю… Разрешение есть? – строго спросил Николай.

Михалыч, застигнутый врасплох, моментально вспотел:

- Да оно у меня холостыми заряжено! – стал оправдываться он, - Мужик один за пузырь отдал. Не отказываться же. Собираюсь бумагу оформить, да все недосуг! Ты уж не сердись, Николай, - ворковал он, - я ж так взял, больше для понту!

- Ммм. А елку тоже для понту срубил? – кивнул он на елку.

- Ах-хэх! Елка… - смутился Михалыч, оглянувшись на нее, - Да Новый год на носу! Не сидеть же без праздника! А без нее какой праздник? Сам понимаешь! Не машинами же вывозим – одну маленькую елочку. Для себя исключительно.

Вспомнив про нетопленную печь, Михалыч резко засобирался домой. У Афанасича тоже всплыли неотложные дела, и они, виновато улыбаясь, попрощались и пошли домой, взвалив елочку в этот раз на Михалыча.

Некоторое время шли молча. Афанасич глубоко задумался, и шел, не разбирая дороги.

- Я уж думал все – не выберемся! - наконец, с облегчением произнес Михалыч. Ему не терпелось обсудить ситуацию с Афанасичем. Но тот молчал.

– Это ж надо так было по-глупому спалиться, а, Петя?

- Угу, - только и произнес тот.

Минут через пятнадцать Михалыч не выдержал:

- Петя, что не так?

- А? – тот словно не слышал вопроса.

- Ну я вижу, что что-то не так! Ты скажи мне, не томи! Чего ты молчишь, как истукан?!

- Да ты понимаешь, Михалыч… - Афанасич был так серьезен, что Михалыч забеспокоился, - Я ведь знаю местного лесника. Это не Николай.

- То есть Николай не лесник? А где тогда лесник? Может он уехал куда? Угодья там осматривать, а это его родственник?

- Может быть, конечно… Но…

- Да что ж ты! Вот жеж! Не томи, говорю! Говори! – осерчал Михалыч.

- Дом это не лесника. Лесничество вообще в другом районе находится, отсюда километров около восьмидесяти. Если пешком - дня три. Да и бывал я там – там все другое, и дом другой.

- А это что за дом? Точно не Ляпки?

- То, что не Ляпки – это точно. А вот что за дом – я не знаю! - и Афанасич растерянно развел руками, - Понимаешь, это ты – приезжий. А я тут всю жизнь живу. Я тут все знаю. Кроме этого дома и его хозяина.

Они шли еще около часа. И неожиданно вышли к хутору.

- Не понял! Это Ляпки? – удивился Михалыч, - Домой же вроде шли.

- Похоже, что Ляпки, - наконец-то Афанасич вышел из задумчивости, - Так, Михалыч. Я тебя предупреждаю - народ тут странный живет. Необычный. Так что ты по-аккуратней.

Собаки во дворах зашлись лаем, и, не желая их дразнить еще больше, мужики встали у калитки одного из домов. К ним вышел, натягивая на ходу телогрейку, бородатый невысокий мужичок.

- Петя, - представился Афанасич, подавая ему руку.

- Саня, - ответил тот, пожимая ее.

- Серега, - вставил в свою очередь Михалыч.

- Мы заплутали немного, - начал Афанасич, - Не подскажешь, как на дорогу до Макурихи выйти?

Саня показал и обстоятельно рассказал.

«Нормальный мужик, - подумал Михалыч, - вечно Петя придумает».

- Слушай. Тут километрах в трех от тебя, мужик живет, - спросил он, - Лесник. Николаем зовут. Как он вообще? Ну, как человек?

Саня, непонимающе смотрел на Михалыча:

- Какой мужик?

- Ну такой, бородатый, как ты, только возраст как у меня. Дом такой у него… Ну, простой дом, в избе не белено, - присоединился Афанасич.

Недоумение на Санином лице росло. Он, глядя то на одного, то на другого, пожал плечами:

- Вы чего, мужики? Я тут всю жизнь живу. Ваша Макуриха – самая ближняя деревня. Больше вокруг никого нет, никаких Николаев-лесников. Лесничество отсюда далеко, больше полста километров. Лесник там – Павел, я его знаю. А Николаев тут нет. Напутали вы что-то.

Михалыч с Афанасичем переглянулись.

Они поблагодарили Саню, и пошли в указанном направлении. Сделали несколько шагов, как тот им вдогонку крикнул:

- Мужики, слышь-те! Вы там поаккуратней! Постарайтесь засветло дойти. Тут недавно сосед мой волчицу пристрелил, она у него ярку зарезала. Так волчата остались. И волк рыщет повсюду, места себе не находит. Опасно тут, в общем!

***

Подходили Сергей Михайлович и Петр Афанасьевич к дому, когда уже смеркалось. Пушистый снег шел уже часа два, укутывая землю белоснежным покрывалом. Погода была безветренная и дюже приятная. И если бы не усталость и голод – от такой сказочной красоты можно было бы получать удовольствие.

Всю обратную дорогу они торопились и оглядывались – не идет ли за ними волк. Но все обошлось. Умерили шаг.

- Знаешь, Петя. Вот иду я сейчас и думаю – вот на кой она мне сдалась, эта елочка?!

- А я говорил тебе! –подхватил Афанасич, – Но ты уже уперся! Подавай тебе Новый год!

- А с другой стороны, - продолжал Михалыч, - Какой прекрасный день сегодня я прожил! Как представлю себе – что бы я сейчас делал в городе? В зомбоящик проклятый пялился. Да от безделья бы подыхал. А тут. Ты только подумай - как славно пробзделись сегодня!

- Да уж! Чуть обедом для волка не стали!

- Зато какие острые ощущения! У меня до сих пор адреналин по крови гуляет!

- Ага! А если бы волк напал - адреналином отбивался бы? – поддел Афанасич, намекая на ружье и холостые патроны. - Он твой адреналин быстро бы отхреначил! Моргнуть бы не успел!

- Если бы у бабушки был хрен, то… дальше ты и сам знаешь! – ответил Михалыч, останавливаясь у калитки своего дома. И вдруг застыл, глядя на засыпанную снегом тропинку. По ней отчетливо проходила дорожка собачьих следов. Туда и обратно. Или волчьих? Уж больно крупные.

- Ты это видишь? – тихо спросил Михалыч.

- Да. Думаешь волк? – так же тихо ответил Афанасич.

- Ну а кто еще?

- Думаешь тот самый?

- Не знаю, Афанасич! Но я только одного волка сегодня встречал! Так что думаю, что он!

Спустив рюкзак и елочку на землю, они, осторожно ступая, стараясь не скрипеть снегом, вошли в калитку, и, слегка приседая, оглядываясь, подошли к крыльцу. Михалыч взял ружье двумя руками и держал его как топор – прикладом вверх, что бы рубить.

Тишина.

Вдруг на крыльце, в большом ящике из-под дров, послышалась возня и раздался жалобный скулеж. Мужики, присев еще, замерли.

- Не бзди, Михалыч! – наконец громко произнес Афанасич, и уверенным шагом поднялся на крыльцо, и заглянул в ящик.

- Ну ни хрена себе! Ты глянь-ка какой тебе тут подарочек от Деда Мороза привалил! – радостно воскликнул он, доставая пушистый комочек из коробки.

Михалыч подошел и принял из рук друга маленького щенка. Серая шерстка, более светлая, почти белая на лапах и морде, переходящая в темный серый на туловище, голове и хвосте. Густой короткий подшерсток. Щен дрожал от холода мелкой дрожью и жалобно поскуливал. Михалыч размяк. Его лицо расплылось в улыбке, и он, подняв щенка на уровне лица, посмотрел и окончательно растаял – голубые глаза пронзительно глядели прямо в душу! Он понял, что это теперь его волк! Его самый что ни на есть настоящий, личный волк!

Однажды зимним вечером

«Ай вана би лавд бай ю. Джаст ю», - мурчало радио нежным голосом. Размеренно тикали старые настенные часы. Бросив недоделанный пельмень, Сергей Михайлович подпер рукой голову и замечтался.

Волчонок, которому до сих пор не дали имя, наевши живот, спал на подстилке у двери, подергивая во сне лапами.

- Мерелин Мурло? - уточнил Афанасич.

Высунув язык от старания, он утрамбовывал кусочек фарша в лепешку из теста.

- Манро, Петя! Имей уважение. Мурло ты завтра с утра в зеркале увидишь! – миролюбиво проворчал Михалыч, сделав громче.

- Какая женщина, Петя! Мечта!

Афанасич редко видел Михалыча в таком романтическом настроении.

- А хотел бы ты, Михалыч, что бы эта Мерелин Манро у тебя на кухне борщи варила?

- Хм… Борщи? – Михалыч огляделся вокруг, на простой деревенский дом. - Нет, Петя. Мерлин Монро – это Богиня! На нее молиться и ноги целовать! Это надо быть извергом, чтоб такую женщину и на кухню!

- А как же Настасья? – это был подлый вопрос.

- Сравнил тоже! Настасья – это жизнь. А Мерлин Монро – произведение искусства! Чуешь разницу?

- Не совсем.

- Вот смотришь ты на картину Шишкина, например, с медведями. Что ты чувствуешь? А?

Афанасич смутился:

- Хрен его знает, Михалыч. А что я должен почувствовать? Как мишки нагадили?

- Петя! Я с тобой серьезно! Напрягись и ответь, как человек, – что ты чувствуешь, глядя на произведение искусства?

- Так я и говорю, так натурально нарисовано! Что елками пахнет!

- А еще?

- Ну не знаю. – Афанасичу тяжело давалось обсуждать искусство. За всю свою жизнь в Макурихе, он так и не удосужился ни разу съездить в город и побывать в музее, - Красиво!

- А ты этим красивым сыт будешь?

- Да нет, вроде.

- Но при этом все-таки красиво?! – не унимался Михалыч.

- Ну да.

- А куда тебе это красиво, Петя? Для чего?

- Ну… Для души, что-ль?! Михалыч! Что за допрос спристрастием?! Или объясни свою позицию или отстань от меня!

- Позицию… - передразнил Михалыч, - Тут позиция такая: Мерлин Монро создана для эстетического наслаждения наших чувств, а именно – зрения и слуха! Понятно тебе?

- Ну.

- Каральки гну! А Настасья – это жизнь! Часть меня, как рука или нога. Или сердце. Или мозг. Хотя. Про мозг это я зря, - Михалыч сплюнул через левое плечо, постучал три раза по столу и продолжил: - Если Мерлин Монро в моей жизни не станет – что я потеряю? А?

- Эстетическое наслаждение?

- Верно. Но я буду жить. Спокойно спать, вкусно есть, по-прежнему с удовольствием твой самогон пить. Жизнь моя не закончится. И даже больше, Петя, она не изменится. А если я Настасью потеряю? А?

- Жизнь закончится? – прозрел Афанасич.

- Молодец! На лету схватываешь! – съязвил Михалыч. – И вот теперь ты мне скажи: как можно сравнивать саму жизнь и эстетическое наслаждение?

- Пятьсот! – торжественно провозгласил Афанасич, ловко уходя из западни, и любовно укладывая последний пельмень в заполненный противень. – Михалыч, предлагаю отметить!

- Согласен! – с удовольствием ответил тот, отряхивая руки от муки.

Пока Михалыч выносил пельмени на мороз, Афанасич разлил самогон по рюмкам, нарезал соленый огурчик, сала, черного хлеба, достал с печки дымящейся картошечки. Со смаком выпили.

- Ты знаешь, Михалыч, я тебе так скажу, - хрустел огурцом Афанасич, - вот от того, что мы тут с тобой, вдвоем, зимой, лепим пельмени и закусываем, я получаю эстетическое наслаждение! Мишки на дереве только портят все! Давай ты обсудишь свои эстетические наклонности с кем-нибудь другим, кто тебя поймет. А со мной - будь самим собой. Без этих твоих… завитушек!

Михалыч добродушно хмыкнул:

- Да я сам эти завитушки не очень, Афанасич, ты ж знаешь! Ни дом свой, ни Настасью, ни тебя, ни Макуриху ни на какие Голливуды не променяю.

Радио голосом Михалкова вдруг проговорило:

- Мохнатый шмель… На душистый хмель…

Мужики, глядя друг на друга, по-тихому подхватили:

- Цапля се-е-ерая в камыши!

Кивая в такт музыке головой, Михалыч задом сдал на середину комнаты:

- А цыганская дочь за любимым в ночь…

Афанасич прибавил громкости.

- Так вперед за цыганской звездой кочевой, - набирала обороты песня, и Афанасич, хлопнув в ладоши, по плечам, ляжкам, выбив пятками чечетку и расставив руки ладонями вверх и в стороны, вышагнул высоко подняв колено, за Михалычем на середину.

- На закат, где дрожат паруса…

Они прошлись по комнате маленькими шажками, разводя в стороны руки, словно желали обняться, и поводя плечами.

- И вдвоем по тропе… - Афанасич снова выдал серию хлопков и чечетку пятками, а Михалыч схватил кухонное полотенце, и изображая девушку в платочке поплыл по комнате.

- Так и надо идти, не страшась пути, - при включении в песню цыганского ансамбля, Афанасич, разгоряченный, схватил со стола нож, вставил его в зубы, оскалился, вытаращил глаза и начал выплясывать лезгинку, вытягивая по очереди то один кулак в сторону, то другой, семеня на цыпочках.

Михалыч прошелся перед ним павой. Когда скорость песни достигла максимального накала, упал на колени, и, тряся животом, изобразил сексуальную цыганку в пляске.

Песня закончилась так же неожиданно, как началась. Два друга присели на табуретки, тяжело дыша.

Волчок наблюдал, положив голову на лапы. Любой нормальный щенок на его месте непременно принял бы участие в этой кутерьме. А он лишь молча смотрел на мужиков голубыми глазами.

Сколько волка не корми

- Как думаешь – найдем? – Сергей Михайлович с тревогой оглядывал знакомую поляну. Тут они срубили елочку для Нового года пару месяцев назад. Сегодня они с Афанасичем хотели найти дом Николая, который по предположению Михалыча, был волком, ни больше ни меньше. И подкинул им своего волчонка, оставшегося без матери.

- Не знаю, Михалыч. Давай передохнем. Чайку попьем. Доставай термос.

Пока пили чай с пряниками, Михалыч думал о своем неожиданном подарке. Сначала обрадовался, как ребенок. Это ж надо же как круто – личный волк! Загорелся выдрессировать его, словно собаку. Бился над ним как рыба об лед целый месяц. То ли волчонок был бестолковый. То ли у Михалыча педагогический дар подкачал. Да только смотрел зверь на человека и упорно отказывался выполнять даже самые простые команды. Дошло до того, что, отчаявшись, Михалыч стал показывать на собственном примере, как нужно подавать лапу и бегать за палочкой.

- Вот, смотри Генрих, я кидаю палочку вон туда, - терпеливо втолковывал он щенку, и кидал в другой конец комнаты палочку. - А ты вот так бежишь, - встав на колени, он полз за палочкой, - и вот так берешь ее зубами, и нешешь опратно, - подобрав ртом палочку, он полз назад, заглядывая в голубые глаза волчонка. - Понял?

Настасья, сидя в кресле, отвлекалась от вязания, наблюдая за картиной поверх очков. После третьей ходки Михалыча за палочкой, она похвалила Генриха:

- Молодец, Генрих! Включи в свою программу мытье полов и варку борща. И я тебе обещаю мясную косточку каждый день!

Михалыч посмотрел на волчонка, потом на жену, с досадой швырнул палочку в угол, плюнул и пошел на кухню. Расстроился.

Присев возле печки, открыл заслонку, пошурудил кочергой, подкинул несколько поленьев. Сидел, наблюдая, как горит огонь.

Вдруг подошел волчонок и положил у ног палочку. Сел рядом, и тоже уставился на огонь, словно говоря: «Пустое все это, Михалыч!»

Досада отступила. Он погладил волчонка по голове, потрепал за ухом. На следующий день собрался и уехал в город. Три дня просидел в интернете, читая про дрессировки волков, их жизнь, поведение, и содержание волков в неволе.

Приехал в Макуриху еще больше расстроенный, чем уехал, и сразу пошел к Афанасичу:

- Надо Николая найти!

- Какого Николая? – спросил Афанасич, но тут же сам понял. - Зачем?

- Затем, что нельзя волка в неволе держать. Он - зверь. Опасно. Боюсь я, Петя. Не за себя – меня он не тронет. За Настасью боюсь. Чем старше он будет, тем опаснее. Может и напасть, и задрать. Природа. Никакими косточками ее не исправишь.

Афанасич присел на табуретку, задумавшись. Скрутил самокрутку, набил своей махоркой, и, пыхнув пару раз от спички, затянулся, выпустил из ноздрей, как паровоз, две густые струи вонючего дыма. Михалыч наблюдал за этой процедурой, не мешая ритуалу. Афанасич думал.

- Чертовщина какая-то с этим Николаем, Михалыч. Можем и не найти его.

- Понимаю, Петя. Даже больше скажу – чертовщина и со зверем тоже. Не простой он такой волчонок. Не характерный. Слишком взрослый для своих месяцев, и слишком понимающий. Будто в нем и зверь и человек одновременно. Не знаю, как тебе объяснить… В-общем, боюсь я его.

- Ну допустим, ты найдешь Николая. Что ты от него хочешь, что бы он сделал?

- Пусть волка своего назад заберет.

- Хм. Если ты хочешь от него избавиться, зачем искать Николая? Можно вон фермеру отдать, он его на цепь посадит. Или… - и Афанасич провел ладонью по горлу.

- Ты что, Петя! – возмутился друг, – Ты за кого меня держишь?! Я что – зверь так с волком поступать?!

- Да ладно. Я так, - отмахнулся тот. - Давай сходим, с нас не убудет.

И вот они обошли уже три круга вокруг того места, где, по их предположениям, они вышли на дом Николая, каждый раз делая заход все шире. Весна уже летала по лесу, возвещая о своем присутствии веселым щебетаньем птиц, и восхитительными запахами хвои, коры просыпающихся деревьев, и чего-то того неуловимого, что однозначно свидетельствует о ее присутствии. По плотному насту шлось легко, и, не смотря на пройденные километры, запала хватило бы еще на пару кругов, лишь бы найти Николая.

- А ты не помнишь, куда мы от волка тогда бежали?

- Что ты, Петя! Я тогда совсем о другом думал – как бы ноги унести! Кроме того, я этот лес не так хорошо и знаю. Один бы сюда не пошел.

- Да. Лес у нас с загадками. Одни Ляпки чего стоят.

- Слушай, - оживился Михалыч. - А что вот ты все время – Ляпки да Ляпки? Люди там – не люди? Что там такого в этих Ляпках, отчего слухи про них?

Афанасич, напившись горячего чая, скрутил самокрутку, и, затянувшись, посмотрел куда-то в лес, собираясь с мыслями.

- Странные они люди, Михалыч. Вера у них, вроде старообрядцы. Слыхал про таких?

- Это которых Петр Первый изводил. Да, слыхал. Да только не представлял, что еще остались такие.

- А вот, получается, остались.

- Ну вера, ну и что? Их вон сейчас каких только нет – и мусульмане, и буддисты. К этому у нас сейчас терпимо относятся. Толерантно. Понял?

- Да понял, чего уж. Может и не в вере дело. Живут отшельниками, - продолжал Афанасич, - ни с кем не общаются. Не понятно где продукты берут. Понимаешь, Михалыч? Вот есть у тебя потребности – хоть булка хлеба. Ты идешь в магазин, покупаешь. Тебя видит как минимум один человек – продавец. А если тебя продавец сельмага увидел, да еще парой слов перекинулся, считай, что вся деревня про тебя все знает. А тут – ну вот вообще никакого общения! Их там живет несколько семей. И дети, главное! Детей рожают! А откуда невест берут – никому неизвестно. В округе ни в одной деревне за всю мою жизнь они не взяли ни одну девчину замуж.

- Так может в городе? – предположил Михалыч. - А может, они того – сами с собой, братья с сестрами? А?

- Вот в этом и загадки, Михалыч! Все вокруг себе такие же вопросы задают. И определенного ответа нет. Пытались некоторые с ними контакт наладить. Ходили к ним, вроде за какой-то надобностью. Да только так ни с чем и вернулись. Не хотят они общения.

- Ну а Саню помнишь, с которым познакомились, когда от волка уходили? Ничего вроде мужик. Нормальный. Без всяких там причуд.

- Да, я тоже тогда так подумал. Но факты упрямая вещь, Михалыч.

- А еще, - продолжал Афанасич, понижая голос, - Говорят, что у них старец есть. Как-будто ему больше ста лет. Провидец. Может будущее твое прочитать.

-Хех! Ты чего, в эту ересь веришь? Вот что я тебе скажу! Байки это все! – Михалыч встал, потянулся, и стал топтаться на месте, разминая затекшие ноги, - Вот что за люди у нас! Сочиняют на пустом месте! Живут себе отшельники, своим хозяйством, своим умом. Никого не трогают. Нет же. Надо нагадить им. Не делом, так словом. Нагрести на них такую кучу домыслов, что и вовек потом не разгребешь!

- Люди говорят.

- Говорят, что кур доят! Петя, я столько лет тебя знаю, но не думал, что ты так легко будешь повторять чужой треп!

Вдруг Михалыч замер на несколько секунд, и на лице его появилась хитрое выражение.

- Слушай! Предлагаю развеять нелепые слухи. Раз уж Николая не можем найти.

- Как это – развеять?

- Да очень просто – пойдем сейчас в Ляпки и познакомимся там с ними всеми как следует.

- Да брось, Михалыч! И что мы им скажем – за каким хреном приперлись?

- Да придумаем что-нибудь. Какой-нибудь повод. А? Давай, Петя! Неужто бздишь?

***

На подходе к Ляпкам собаки подняли такой лай и вой, что и в Макурихе узнали, что к ним пришли чужие. Не решаясь войти во двор с беснующимися на цепи псами, мужики постояли около ворот Сани, потом около ворот соседа. Да так и не дождавшись, чтобы к ним кто-нибудь вышел, пошли к самому последнему небольшому старенькому домишке. Собаки во дворе не было, и они, не смело постучались и зашли в дом.

Дом встретил их жарко натопленной комнатой, запахом свежеиспеченного хлеба и сухих трав. После целого дня мотаний по зимнему лесу, сухое тепло приятно согревало.

За столом на табурете сидел дед. Длинные седые волосы забраны в хвост, а борода почти до пояса. Он отламывал от душистой лепешки кусок, заедал его столовой ложкой меда и запивал, пришвыркивая, чаем из большой кружки.

- Здорово, дед! – поприветствовал Михалыч.

Дед, глядя на вошедших, и не переставая жевать, сделал им приглашающий жест. Мужики разделись, присели за стол на табуретки, налили чаю. Дед молча, с любопытством, наблюдал за ними, разглядывал то одного то другого. Внимательный взгляд дольше задержался на Михалыче, и чему-то ухмыльнувшись в бороду, он отломил от лепешки еще кусочек, положил в рот.

- Как сам? – решил нарушить молчание Михалыч.

Дед вместо ответа пожал плечами.

- А мы тут хотели Саню попроведовать. Да, похоже, нет его.

- Попроведовать? Хм. Ну-ну… Это в гости что ли?

- А что? – с вызовом спросил Михалыч. – Почему бы и нет?

- Да ты не обижайся, Михалыч, - миролюбиво сказал дед, - Пойми, не ходят к нам гости. Не любят нас люди. Или боятся. А мы никому и не навязываемся.

- А есть за что не любить? – спросил Афанасич.

Дед снова пожал плечами:

- Да кто ж знает? Образ жизни у нас другой.

- Откуда ты знаешь, как меня зовут? – перебил Михалыч.

Дед хитро посмотрел на него:

- Сорока на хвосте принесла, - ответил он. - О твоем волчонке слухи даже к нам дошли.

Михалыч даже вздрогнул от неожиданного поворота.

- А о чем тут слухам расходиться? – осторожно проговорил он, - Подумаешь, волчонок. Вы вон в лесу вообще живете, у вас тут зверья вокруг, наверное, видимо-невидимо. Что ж такого необычного?

Дед пришвыркнул чаем.

- Обычное – это ты верно сказал. Для нас. Но не для тебя. Если бы кому из нас его подкинули, то это было бы обычно, - он с удовольствием повторил слово «обычно». – А ты – человек… ммм… другой. Хоть и начал жить среди деревенских.

- Другой? Городской – да, слыхал уже я эту байку!

- Да не в этом дело. Ты сам-то в последнее время ничего странного вокруг себя не замечаешь?

- Хм, - Михалыч задумался. Он вспомнил домового, банного. Да и черт этот, будь он неладен. Да и Николай, тоже внес определенную неразбериху. А ведь и вправду. Он попытался все свести к какой-то закономерности, но у него не вышло.

- Ну и что? – спросил он наконец. - При чем тут волчонок?

Дед, пристально за ним наблюдавший, словно бы прочел его мысли:

- А все при том же. При твоей необычности.

Михалыч снова погрузился в мысли. Афанасич, все время сидевший молча и внимавший разговору, вдруг догадался:

- А ты, часом, не дед Иван?

- Он самый, - наклонил голову дед в ответ.

- Говорят – ты-провидец? – несколько сумявшись полуспросил Афанасич, его так и распирало от любопытства.

Дед же повел себя странно. Он так захохотал, и так заразительно и долго смеялся, что слезы навернулись ему на глаза. Михалыч, вынырнув из задумчивости, заразился его смехом, поглядывая на Афанасича. Наконец, и тот хрюкнул в кулак.

- Да-а-а, - проговорил дед, вытирая слезы. - Была бы жива моя супруга, она бы тоже посмеялась. А женщина она была суровая.

- Так и что, дед Иван? – подступился Михалыч. - В чем же моя необычность?

Дед хитро посмотрел на него, и не ответив на вопрос, сказал:

- Уступи мне волчонка, Михалыч? Зачем он тебе?

Михалыч даже рот открыл – так прицельно попал вопрос деда. Но тут же заподозрил неладное:

- А тебе он зачем?

- Охранником мне будет. Видишь, даже дворового пса у меня нет.

- На цепь что ли посадишь?

- Зачем на цепь? Так будет жить.

- А если нападет?

- Я ж один живу, все мои уже ушли из этого мира. Сожрет – так и хорошо. Лучше от зубов волка помереть, чем от радикулита, - и дед испытыюще посмотрел на Михалыча.

Вроде все было логично. Но Михалычу мерещился подвох. Какой – он не мог объяснить. Поэтому не стал так вот сразу принимать решение. На всякий случай, спросил:

- А что взамен?

- Хм, - дед поскреб рукой бороду, немного подумал. - Своим будешь у нас. Добрым гостем. Другом. Всегда сможешь на нашу помощь рассчитывать.

- Хм… Ладно, дед. Я подумаю, - и засобирался в обратную дорогу. - А нам пора.

***

- А что, Михалыч. Хорошая возможность пристроить твоего волка, по-моему.

- Думаешь?

- А у тебя сомнения?

- Да, Петя. Сомнения. Еще какие. Не нравится мне этот дед. Не доверяю я ему.

- Почему?

- Не знаю.

Они шли на лыжах по обочине дороги на Макуриху. Смеркалось, а идти еще километров пять.

Вдруг Михалыч заметил что-то мелькнувшее среди деревьев. Пригляделся и рассмотрел, что кромкой леса сопровождает их волк. Тот самый? Афанасич ничего не заметил, и он решил пока ничего не говорить.

Так они дошли до Макурихи. Михалыч, под видом, что ему надо к бабке Марусе, на окраине деревни разделился с Афанасичем. И когда тот скрылся из виду, вернулся в лесок. Опасно, конечно, искать встречи с волком. Однако не за этим ли он сегодня весь день бродил по лесу?

Дойдя до деревьев, он наудачу побрел по краю леса. Стемнело. Макуриха светила в ночи оконцами и единственным фонарем на всю деревню возле автобусной остановки. Однако полная луна хорошо освещала окрестности.

Михалыч проголодался и изрядно устал. Решил, что если метров через двести никого не найдет, то вернется домой. И в этот момент на белеющем снегу, он увидел темную фигуру, которая шла в его направлении. Взяв в руки на всякий случай ружье, он направился навстречу. И вскоре под пологом леса к нему вышел Николай.

Как и тогда, в телогрейке, валенках и облезлой ушанке. Шел по насту, не проваливаясь – толи наст такой крепкий, толи Николай такой легкий.

- Здорово, Михалыч! – приветствовал он первым.

- Здорово были, - ответил Михалыч, даже не веря, что ему удалось таки его найти. - А я тут весь день найти тебя пытаюсь.

- Нужда какая?

- Да… - Михалыч вдруг немного растерялся. Одно дело – обсуждать всякие небылицы с Афанасичем. А совсем другое – озвучить их вслух человеку, который и есть сама небылица. Как вот он должен спросить Николай – не ты ли тот волк, и не твой ли волчонок ко мне прибился?

- Кхм… Видишь ли, - начал он, подбирая слова. - Посоветоваться хотел с тобой. Ты ж – лесник, с разным зверьем дело имеешь. Знаешь, наверное, все про их жизнь и повадки.

- Допустим. Да ты говори, как есть. Не межуйся, - подбодрил Николай.

- Ага. Понимаешь. Подкинули мне пару месяцев назад волчонка. Хороший такой. Спокойный. Умный. Да только, растет он, взрослеет. Зверь все-таки. Не за себя боюсь – за жену. Что делать – ума не приложу. Отдавать кому-нибудь – не хочу, боюсь – угробят зверя. И себе оставить не могу – опасно. Вот и подумал – спрошу у лесника, может совет дельный даст.

Николай слушал Михалыча, и казалось, что улыбается в бороду.

- Хороший ты мужик, Михалыч, - по-доброму сказал он. Подошел к рядом стоящей елке, подобрал шишку, и, подержав ее немного в кулаке, протянул Михалычу.

- Не переживай так. Волчонок с тобой долго не пробудет. Как снег сойдет – сам в лес уйдет, а ты не мешай. На вот, передай жене, пусть при себе все время держит, - и, не попрощавшись, пошел в лес.

Михалыч, повертев в руке шишку, спросил в догонку:

- Твой волчонок, штоль?

Николай обернулся, и произнес, с чувством в голосе:

- За волчонка я тебе всегда буду особенно признателен.

- Я его Генрихом назвал. Ты не против?

Но Николай только ухмыльнулся в бороду и пошел в глубь леса.

***

Следующий месяц стал, пожалуй, самым необычным в жизни Михалыча. По возвращению из леса, он настоятельно упросил Настасью, положить шишку, которую дал Николай, в карман халата, и следить, что бы она всегда находилась при ней.

Настасья удивлялась, качала головой, приговаривая:

- Совсем ты рехнулся в этой Макурихе!

Однако мольбам вняла и шишку держала при себе.

Поведение Генриха неожиданно в корне поменялось. От флегматичного наблюдателя до обожателя Настасьи, вдруг воспылав к ней нежными чувствами. Таскался везде за ней, опустив хвост, всячески выражая свою преданность. Настасья забавы ради, начала давать ему небольшие поручения – то тряпку в зубах понести, то поварешку какую. Объяснять долго не надо было – он итак понимал с полуслова. Выполнял все ее поручения, и лапу подавал, и палочку приносил. Правда делал это не как щенок собаки, с радостью включаясь в игру. А словно ухаживающий мужчина -хотел сделать приятное.

Михалыча это задевало чрезвычайно. Он ревновал. Правда сам не понимала – кого к кому ревнует. То ли жену к Генриху, то ли наоборот – Генриха к жене. Но терпел. Пусть лучше так, чем агрессивное поведение.

А Настасья, уловив такие настроения, почувствовав свою власть над зверем и его защиту, перегибала палку:

- Вот мой настоящий помощник! – говорила она Генриху, - не то что некоторые – ни за хлебом сходить, ни снег почистить.

Михалыча корежило, и он, плюнув с досады, брал лопату.

- Генрих, пойдем, поможешь, - язвил он. - Раз уж ты такой помощник!

Но волчонок словно и не слышал его. Он вообще его присутствие игнорировал – словно Михалыча и не существовало, сосредоточив свое внимание на Настасье.

Михалыч уходил, громко хлопнув дверью. А Настасья ему вслед кричала:

- Дверь сломаешь – кто ремонтировать будет?

- Генрих, - зло отвечал он.

И вот, наконец, в апреле, когда стаял с полей последний снег, настал тот день, когда волчонок, окрепший за зиму на харчах Михалыча, исчез. Подождав пару дней, и не дождавшись, Михалыч понял, что волк ушел в лес. Он тяжко вздохнул. И были в этом вздохе и облегчение, и грусть.

Рыбалка

- Вон он, Михалыч! Вон, у того бревна! - вполголоса возбуждено говорил Петр Афанасьевич.

- Да тише ты, спугнешь! - шептал в ответ Михалыч, сливаясь с природой.

- Ты ружье взял?

- Конечно, - прошипел Михалыч, - я всегда на рыбалку с ружьем хожу!

- Так кто ж знал, что тут такая рыба будет! - Афанасич махнул рукой с досадой. - Эх! Вот так всегда.

- Да на кой она тебе, эта рыба?! - громко сказал Михалыч и встал, отряхивая штаны от налипших травинок. Пара жирных лоснящихся бобров, вспугнутых шумом, нырнули под воду шагах в двадцати.

Теперь прятаться было не зачем, и Афанасич тоже поднялся из засады. Они пошли дальше по реке.

- Может я коврик возле кровати сделать хочу. Да и жир, говорят, полезный, - размышлял Афанасич.

- Чем он полезный? Полезный… Скажешь тоже.

- Ну как. Раны, говорят, лечит.

- Петя! Ну какие у тебя раны на пенсии, а?! Вот ты ответь мне! Если только геморрой треснет.

- Твоя правда, Михалыч, - почесал затылок Афанасич, - хрен его знает, чем этот бобер меня зацепил. Понимаешь, как увидел я его, так сразу и подумал - вот его бы сейчас кааааак! - и Афанасич треснул кулаком о ладонь. - Может инстинкт? Как думаешь?

- Инстинкт? Размножения что ли? Это на тебя, Петя, так свежий воздух действует?

- Охотника инстинкт! Размножения... Ты не очень то!

- Ладно, Петя. Извини. Но ты тоже - инстинкт...

- А что. Наши предки охотниками были. На мамонта с голыми руками ходили.

- Ох ты! Ёп ты! Охотник! Что же ты на бобра с голыми руками не попер, а ружье у меня спросил? Инстинкт подговнил?.. А вот и наша заводь!

Начиналось раннее июньское утро. Солнце подбиралось к горизонту, подсвечивая легкие перьевые облака, готовилось к дневной смене. Над водой слоисто туманилось.

Сергей Михайлович бросил на траву рюкзак, удочки, потянулся руками в стороны, выгибая спину, и крякнул от удовольствия:

- Эх, Петя! Красота-то какая!

- Успеешь еще насмотреться! Нам сейчас нельзя время упустить!

- И то верно.

Мужики достали банки, мешки с наживкой, принялись за дело. Накидав прикорм, закинули удочки.

Прошло минут пятнадцать. Не клевало. То есть не то, что бы совсем. Рыба-то в заводи имелась – вода расходилась кругами и случались редкие поклевки. Но в основном безрезультатные.

Так прошел час. Солнце выползло до середины, утро набирало обороты.

Мужики пробовали разные варианты ловли. Меняли снасти, насадки, кидали больше прикорма. Но из всего улова - пара таких окушков, что в садок стыдно складывать.

Наконец, Михалыч торжественно достал маленькую коробочку, в которой лежали три мармышки, сделанные одним его знакомым, увлекающимся рыбаком. Собственноручно. Афанасич восхищенно присвистнул. Из коробочки смотрели букашки с настоящими крылышками, мохнатыми хвостиками и даже лапками.

- Ювелирная работа! Сам бы съел! – одобрил он.

- Еще бы! Знал бы ты сколько я денег за них отвалил!

- Знала бы рыба.

- Ладно тебе! Посмотрим по результатам, – отмел сомнения Михалыч, цепляя хвостатую красотку.

Но рыба произведение искусства не оценила. Время шло, а уловом и не пахло. Чем выше поднималось солнце, тем больше расстраивался Михалыч. Разговор не клеился, и Афанасич тоже сник. Что бы отвлечься он собрал дров, зажег костер и поставил чайник.

Тут вдруг они увидели, как по реке медленно продвигался рыбак, то и дело останавливаясь и закидывая удочку. Расстроенные друзья наблюдали за ним, и когда он выдернул из воды рыбешку, оба подскочили на месте и в один голос шумно выдохнули: «Аххх!». Это был удар. Рыбак тем временем приближался к тому месту, где они закинули удочки.

- Это что ж получается, - растерянно молвил Афанасич, - мы тут весь день рыбу прикармливаем, а он ее сейчас ловить будет?!

Михалыч не ответил. Вместо этого он закрепил удочку и подошел к самой воде.

- Здорово! – громко приветствовал он удильщика. – Как улов?

- Да так себе, – охотно отозвался тот, поднимая садок из воды, на треть заполненный рыбой. Не крупной, но все же. Михалыч поперхнулся, и сделал вид, что прочищает горло.

- Может чайку? – предложил любезно.

- Можно и чайку, - согласился мужик, и пошел на берег.

Пока пили чай, Михалыч очень ловко подвел разговор за снасти. И под значительным предлогом предложил рыбаку их сравнить. Изучал его удочку и крючок, многозначительно хмыкал, но ничего не комментировал. Вскоре, потеряв к ней интерес, перевел на другую тему. А потом и вовсе перестал поддерживать разговор, задумавшись о чем-то своем.

Толик, так звали мужика, поблагодарил за чай, и пошел выше по течению, оставляя рыбакам их заводь. Но Михалыч не оценил благородства поступка. И как только Толик отошел подальше, наклонившись к Афанасичу, тихо заговорил:

- Ты понимаешь, Петя, я посмотрел его снасти. Ты бы видел этот крючок! Его сделал, наверное, еще его пра-прадедушка из куска проволоки. Да и удочка у него самая что ни на есть простая. Проще только ветка с дерева. Но как?!! Может заговор какой применяет?

- Чего?

- Заговор. Ну знаешь, навроде нашей бабки Маруси, когда она больной зуб заговаривает.

- Ты спятил? – Афанасич попытался перевести разговор: - Да плюнь ты! Хрен с ней, с этой рыбой! Глянь природа какая! Давай вон, картошки хоть запечем! Жрать охота – сил нет!

- Давай, - поник Михалыч.

Больше про рыбалку не разговаривали. Настроение испортилось. Единственное, что могло хоть как-то разбавить грусть – пара стопок беленькой, да под горячую картошечку.

Тем временем солнце готовилось сдать вахту. Похолодало, и мужики, навалив побольше хвороста, установили палатку. Удочки оставили на берегу. Иногда проверяли, но без азарта.

Михалыча вроде бы отпустило, и Афанасич повеселел. Накрыли простой стол: печеная картошка, тушенка в банках, овощи и зелень. Стемнело.

Вдруг послышались шаги, и в свете костра появился Толик. Он возвращался с рыбалки, и мужики пригласили его составить компанию. Гость не отказался, и присел возле горящих поленьев. Выпили, разговорились. Толик рассказал немного про себя, в частности – что рыбачит с пяти лет, сначала с дедом, потом сам. Знает все реки в округе, много где бывал. Рассказывая, достал из-за пазухи трубку, набил табаком, и раскурив, со смаком затянулся. Его окутало густое душистое облако, а Михалыч вдруг оживился:

- Что это у тебя? Табак?

- Сам вырастил. Сигареты-то сейчас говно продают. Вот и огородничаю.

- Сорт какой чтоль? – небрежно бросил Афанасич. Его махорка так не пахла.

- Да так, то-се, всего по-маленьку.

- Может попробовать… – размышляя проронил Михалыч.

Толик протянул трубку. Вообще, славный этот парень – Толик. Компанейский, ведет себя с уважением. Не его вина, что он хорошо ловит рыбу и знает как выращивать табак.

Михалыч взял трубку, хоть никогда в жизни не курил.

- Может не надо? – с опаской спросил Афанасич.

Но Михалыч сделал вид, что не услышал, и затянулся.

Конечно, он долго потом кашлял, с непривычки-то. Но упорно и сосредоточено втягивал в себя дым. Бес его знает, о чем думал.

Когда трубка кончилась, Толик поблагодарив друзей, пошел было уже восвояси, но обернулся, и глядя на Михалыча вдруг произнес:

- Привет тебе, Михалыч. От Николая, - подождал немного ответа, но так и не дождавшись, побрел в ночь.

Афанасич глянул на друга - вид у того был отсутствующий. Глядел на костер не мигая, и когда Афанасич потряс за плечо, так с открытыми глазами и повалился навзничь.

***

Он плыл в вязкой, мутной воде, с трудом различая дно. Чтобы продвигаться вперед приходилось сильно разгребать кисельную воду и дрыгать ногами. Неожиданно перед носом мелькнул знакомый маленький хвостик, и он метнулся за ним. То есть так ему показалось. А на деле - развернулся как баржа на мелководье, цепляясь за коряги. Мармышка подмигнула бусинкой глаза и хихикнула:

- Давай, Михалыч! Давай!

Что давать он не понял, и попробовал поймать мармышку руками. Вдруг увидел рыбью пасть, вынырнувшую из мути и захлопнувшую его букашку. Выпученные глаза уставились на него, и Михалыч рванул изо всех сил и обхватил огромную рыбину обеими руками. Та успела развернуться, но Михалыч уже держал ее за хвост, стиснув в железные объятья.

- Вре-е-ешь! Теперь не уйде-е-ешь!!! – злорадно кричал не своим голосом.

Рыбина, издевательски ухмыляясь, била его хвостом по щекам, отчего безвольная голова болталась в стороны. Он попытался одной рукой схватить ее за ухмыляющуюся голову, чтобы поймать наверняка эту проклятую дуру (так он про эту рыбину подумал - «проклятая дура!»). А рыбина вдруг открыла рот и низким протяжным голосом завыла:

- Миииииихааааааалыыыыыыччч! Тыыыы чеееееегооооооо! Аааааааачниииииись! При этом ее неподвижная морда («У рыб - морда?!» «Ну не лицо же» - ответил он сам себе) ожила и заходила ходуном, ухмылка сменилась испугом, потом вытащенные глаза стали меньше, на голове появились волосы, и она постепенно обрела черты Афанасича, который хлестал его по щекам:

- Михалыч! Ты чего? Что с тобой? Тебе плохо? Слышь?! Михалыч!

Увидев, что Михалыч пришел в себя, облегченно вздохнул, помог сесть.

- Ну ты как?

Михалыч кивнул.

- Что ж ты так пугаешь?! Я чуть не обделался со страха! А вдруг у тебя приступ, мне то что делать? Я ж пока до дому добегу - полдня пройдет. А скорая пока приедет в нашу дыру, так ты уж и концы отдашь!

- Петя, дорогой! Как же я рад, что это ты!

- А кто ж еще -то? Тут же кроме нас никого, Толян домой ушел.

- Толик! Точно! Что за кокаин я курил? – догадался Михалыч.

- Кокаин вроде нюхают. Марихуану курят.

- Ты-то откуда знаешь? Наркобарон, ёпт!

Находясь под влиянием видения, Михалыч решил проверить удочки. Достав последнюю мармышку, очень похожую на ту, что привиделась, нацепил ее, бормоча что-то вроде: «Давай, девочка, давай».

Было уже за полночь, и они, потушив костер, заползли в палатку, что бы немного вздремнуть перед утренним клевом.

Но, казалось, только заснул, как «проклятая дура», ухмыляясь во всю пасть, подмигнула ему, и Толикиным голосом тихо проворковала:

- Не спи, Михалыч!

Подскочил с испуга, прислушался. Похрапывал Афанасич. Осторожно, чтобы не разбудить друга, Михалыч выполз из палатки. Светало. Не успев хорошенько потянуться, услышал колокольчик. Опрометью кинулся к установленным снастям. Колокольчик звенел настойчиво, поплавок ходил ходуном, и Михалыч, затаив дыхание, схватил удочку. Удочка напряглась и тянула довольно ощутимо. Потихоньку, чтобы не сорвалось, он подтянул. Похоже, что на том конце бился основательный экземпляр.

- Пе-е-етя-я-я! – заорал он что было сил – Пе-е-етя-я-я! Просыпа-а-айся!

А сам подтягивал и приспускал, подтягивал и приспускал. Наконец, стало видно ее извивающуюся в воде спину, и Михалыч от удовольствия крякнул:

- Ах ты, что б тебя! Где ж ты была, зараза такая!

Подбежал Афанасич, и, увидев картину, без лишних слов метнулся в палатку за сачком. Тем временем, Михалыч ближе и ближе подтягивал добычу к берегу. Наконец, Афанасич забежал в воду и выудил сачком огромную щуку.

Михалыч, бросив удочку, схватил сачок, поднял трепыхающуюся изо всех сил рыбину, и потрясая ею, как кубком УЕФА хохотал, как сумасшедший и кричал:

- Ах ты! «Проклятая дура»!!!

***

Щука потянула почти на шесть килограмм. Сергей Михайлович вошел в анналы Макурихи.

С рыбалкой с тех пор у него заладилось – рыба всегда ловилась. Не всегда большая. Но без улова ни одна рыбалка не обходилась.

Долго они потом с Афанасичем пытались найти рыбака Толика, каждый со своим интересом. Но Толика никто не знал, никто про него ничего не слышал. И только деда Кеша, которому было уже под девяносто, вспомнил однажды, что лет пятьдесят так назад был такой славный рыбак, по имени Анатолий, который утоп при странных обстоятельствах.

Рыбалка в ночь на Ивана Купала

- А ведь сегодня Иван-купала, - многозначительно сказал Петр Афанасьевич Сергею Михайловичу, выдергивая из воды карасика.

- Да ладно, – Михалыч порылся пальцами в консервной банке из под сайры, выудил жирного червя, насадил на крючок и забросил.

- Вот сразу видно, Михалыч – городской ты человек! Равнодушный. У этого обычая корни такие, что Христианством еще не пахло, а люди уже Купалу праздновали! Традиции надо знать, - наставительно заметил Афанасич.

- Ну и что теперь? Через костер сигать? По лесу ночью бегать? Так это ж для молодых, Афанасич! А мы с тобой - два старых пердуна, куда нам такие забавы? – и выдернул хорошего подлещика.

- Во-о-от наша забава! Глянь какой! – любовно снял с крючка трепыхающуюся рыбу и осторожно положил ее в садок.

Михалычу в рыбалке везло после определенных событий. При любом удобном случае он пропадал на небольшой речке, километрах в десяти от Макурихи. Речушка по имени Яся, хоть не большая, была извилиста, со многими заводями, то ныряла в лес, то текла по равнине и оврагам. Сегодня они разбили лагерь не далеко от молодого леска, за которым начиналась настоящая Сибирская тайга.

Вечерело. Мужики насобирали дров на всю ночь, установили палатку, развели костер. Ушица удалась на славу – много ли надо – рыбки побольше, горсть риса, луковицу покрупнее, да лаврушечку.

- Афанасич! Чуешь аромат какой? Щас все черти сбегутся на уху нашу! – Михалыч с удовольствием накрывал стол – черный хлеб, грудинка горячего копчения, да огурцы с помидорами и зеленью.

- Не пропадем. У меня святая вода есть!

- Эх ма! – оценил Михалыч, - Никак опять «коньяк» нагнал, на кедровых орешках?!

- Обижаешь! Тут особый рецепт – настойка на разных травах – кипрея, хвойных шишек, тимьяна и еще хрен знает чего – уж и не помню. Лечебная вещь, между прочим! – Афанасич любовно погладил пузатую бутыль литра на полтора. - Вот я тебе одну историю сейчас про Ивана-Купалу расскажу…

- Погоди, - перебил Михалыч, разлил ухи по чашкам, положил смачный кусок грудинки на черный хлеб, чокнулись, выпили, закусили огурцом и он дал отмашку:

- Вот теперь давай! Трави!

- Так вот. Жил у нас мужик в деревне, лет этак сто назад, Игнатом звали, - задушевным голосом начал Афанасич. - И была у него дочка – страшной красоты зазноба! Все деревенские мужики по ней сохли – от мала до велика. Игнат, что бы девицу свою сохранить, от себя ее не отпускал, ходил за ней как тень. Пока мала была – так ничего, а как подросла - сердиться стала. Чем она краше, тем он полоумнее – все хотел ей мужа выбрать побогаче. Чтоб ее жизнь обеспеченной была, да и ему на старости лет не горбатиться. Берег ее от ухажеров - чтоб чистая жениху досталась.

А она возьми да влюбись в сына кузнеца – Макара. И все отцовские планы ей нипочем. «Только за Макара своего пойду, - говорит, - и больше ни за кого». – голос у Афанасича был тихий, глубокий, прям как у сказочника.

- Стала она отцу вечером сон-траву подсыпать, а сама на речку на свиданье с другом сердечным ночью бегать. Раз ушла, другой ушла. Игнат что-то заподозрил – уж больно крепко спал он ночью, пушкой не разбудишь. И не стал есть вечером. Притворился спящим. Она из дому – он за ней. И спалил их, как они вдвоем милуются.

Что там случилось никому не известно. Да только утром нашли Игната в хате, повесившимся на входной двери. Сын кузнеца с ума сошел – все сидел, качался взад-вперед, да по имени ее звал. А девица-то пропала. Так и не нашли ее, и слуху о ней никакого.

Тем временем была уже ночь. Афанасич замолчал, взял длинную палку, и пошурудил костер. Подбросил еще поленьев, разлил по два пальца. Молча выпили. Михалыч задумался. Такое с ним бывало редко, и Афанасич наслаждался произведенным эффектом.

- Как девчину то звали?

- Забавой, кажется. Имя такое: Забава!

Вдруг со стороны реки, где они оставили удочки, послышался звон колокольчиков.

- Пойду, посмотрю, - поднялся Михалыч и направился в сторону реки.

Через несколько шагов приключилось с ним что-то странное – появилось легкое головокружение, и словно муть какая на глаза нашла. Михалыч головой помотал, глядь - а окружающая местность приобрела нереально-фантастическую окраску: на фоне темно-фиолетового неба, среди сверкающих алым огнем звезд висела карминно-красная луна огромных размеров, раза в три больше обычной. В ее лучах река светилась изумрудом, а кусты, деревья и трава стали серебристо-синие, и плавно так колыхались, хоть и без ветра.

Удивляясь, Михалыч спустился на берег, и только присел к удочкам, как увидел не далеко от берега, девушку, сидящую в воде по плечи. Девушка была чудо как хороша: на бледном лице огромные голубые глаза словно два прозрачных озера, пухлые губы так и манили поцеловать, белокурые локоны облаком расплывались по воде, прикрывая обнаженную грудь, которую рассмотрел таки Михалыч: хорошая грудь. Девушка маняще улыбнулась и хлопнула ресницами.

- Как водичка? – решил наладить контакт Михалыч.

- Ах! Это блаженство! – ее голос завораживал и пленял. - Попробуй сам. Иди ко мне, – она засмеялась, словно хрустальные колокольчики зазвенели. Поманила к себе.

Михалыч крякнул – чудо, а не девка!

- А ты, дочка, того… Не замерзла? Давно сидишь то тут? – он придвинулся к самой воде, и, сняв галошу, попробовал ногой воду. Холодная водица-то.

- Иди же ко мне, - зазывала девица, лизнув розовым язычком верхнюю губку. - Я замерзла, согрей меня!

«Ох ты ж!» - подумал он и пошел в воду, ежась от холода.

***

Афанасич сидел возле костра, а Михалыча все не было. «Может рыба?» - подумал он и решил сходить за другом. Через несколько шагов с ним приключилось такое же видение, как у Михалыча. Оглядываясь и дивясь, он не спеша шел к реке, и вдруг увидел, как из-за куста, где они установили удочки, за рекой наблюдает странная тетка. Афанасич, затаил дыхание и подобрался поближе.

Тетка была высока, худа и сутула. Да и старая, похоже, хоть и стояла спиной. Она отодвигала крючковатыми руками ветки и увлеченно наблюдала за рекой. Длинные, ниже плеч седые лохмы как-попало лежали поверх черной одежды, похожей на длинный плащ.

Афанасич подошел так близко, что услышал бормотание:

- Ядреный корень! Пятьсот лет живу, а в первый раз такое вижу, чтоб морок на человека не действовал! Что ж он, дурак старый, вытворяет?! Этак он мне самую способную русалку угробит! Забавушку мою! Где ж я теперь замену то ей найду! Такой красоты то сейчас и не сыщешь! И эта тоже - дуреха! Нет, что бы дать ему по лбу, да уплыть!

Афанасич глянул сквозь ветки, куда смотрела бабка, и увидал Михалыча, сидящего на берегу. На коленях у него, опустив рыбий хвост в воду, сидела самая настоящая русалка. А он, обнимая ее одной рукой за рыбьи бедра, а другой поправляя мокрые локоны так, чтобы они скрывали голую грудь, говорил ласково, растягивая слова:

- Ры-ы-ыба моя! Будешь у меня на хозяйстве! Настасье помощницей! А то она с грядками-то не справляется. У нее сорняков в этом году знаешь сколько – у-у-уу! Полоть – не переполоть! Да в избе когда помыть. Да штаны мои постирать…

Лицо у русалки той – будто лимонов наелась, да и сама не поняла: кислятина, замешанная на недоумении и брезгливости.

Вдруг Афанасич так громко и смачно испортил воздух, что бабка в черном от неожиданности подпрыгнула, потом присела, и, превратившись в огромную черную ворону, взлетела, отвесив ему крылом хорошую затрещину. И была такова!

Оправившись от оплеухи, Афанасич заметил, что все вокруг стало обычным.

Раздвинул кусты и пошел к Михалычу. А тот сидел на берегу и на коленях у него бился здоровенный сом, килограмм на двенадцать. Михалыч недоуменно посмотрел на него, ничего не понимая. А потом долго хохотал на всю округу и кричал: «Рыба моя! Рыба моя!».

А Петр Афанасич, рад, конечно, был за друга. Но вдруг очень забеспокоился – «Рецептик настоечки бы не профукать! – думал он, вспоминая, куда его прибрал, – Ведь и вправду Святая вода оказалась! Кто бы знал!»