Байки геофизика. Урал

Суседка, год 1964, 1986 и 1996

Скучно бывает в полевом лагере долгими вечерами: разве что радиоприёмник послушать, книжку почитать или в картишки перекинуться. Но рано или поздно все книжки оказываются прочтёнными, карты надоедают, а от шуток радиоведущих начинает тошнить. И тогда на помощь приходят разговоры. У каждого человека за жизнь накапливается великое множество самых разных историй: грустных и весёлых, трагических и таинственных. И особенно повезёт, если в собеседниках оказывается человек, чья жизнь напоминает самый настоящий приключенческий роман.

***

С Леонидом Павловичем я познакомился в 1996 году, когда он вместе с нашим геофизическим отрядом отправился на Кутимское железорудное месторождение. Находится оно на севере Пермского края, на берегу горной реки Кутим, впадающей Улс – один из многочисленных притоков красавицы Вишеры.

Кутимское месторождение было открыто ещё в 19 веке и даже спровоцировало самую настоящую «железную лихорадку»: люди начали ломится в те края за большими деньгами в надежде разбогатеть на поисках железных руд, золота или платины. Усть-Улс, главный перевалочный пункт из жилых мест в горную часть Пермского края, практически в одно мгновение из мелкой деревни превратился в городок из времён Дикого Запада в Америке: со своими салунами-кабаками и местными жителями, обслуживающими работяг, приезжающих сюда на заработки со всех сторон Российской империи. Деньги, заработанные на приисках и заводиках, открытых при железных месторождениях спускались всё в том же Усть-Улсе, а пропившиеся до исподнего работяги пополняли ряды зимогоров (так в те времена называли бомжей), готовых делать всё что угодно за еду и выпивку. Железная лихорадка окончилась так же быстро, как и началась: вывозить железо из этого медвежьего угла оказалось невыгодно, рудники и железоплавильные заводы позакрывались, народ разбрёлся кто-куда, благо Россия большая и мест, где можно заработать, в ней всегда хватало. Закрылся и Кутимский завод при Александровском руднике. Закрылся он шумно и громко, заставив опешить даже видавшую виды публику. Вот как описывал разрушение Кутимского завода в газете «Пермские губернские ведомости» в 1907 году побывавший там журналист:

…Толпа орёт. Глаза блестят. Инстинкты разрушения разгораются. В это время администратор-француз обращается к толпе со словами:

– Лёмайте всё! Будет водка и деньги!

Я не могу передать здесь, что свершилось в эту минуту с рабочими. Зверь проснулся в них. С дикими криками они схватили топоры и бросились на здания… Рубили всё, складывали в кучи и зажигали.

– Алла! Алла! – кричали татары, взмахивая топорами и сокрушая, что попадёт под руку.

– Руби! Жги! Так его, так! – кричали пришельцы русские, пересыпая восклицания трехэтажной бранью.

– Баско! Щепица им в хайло! – кричали чердынцы, весело потирая руки и даже приплясывая.

… Наступила ночь. Но зарево пожара не прекращалось и до следующего дня.

В 30-х и 40-х годах было ещё несколько попыток изучения Кутимского месторождения, но больно уж места эти дальние да негостеприимные. И вот в конце 90-х годов наш геофизический отряд должен был провести детальные магниторазведочные работы на Кутимском месторождении. Вместе с нами поехал и старый геолог Леонид Павлович.

Леонид Палыч второй справа, рядом с начальником нашей партии Виктором Яковлевичем. Полевая база партии в Золотанке.

***

Когда-то давно дорога из Золотанки, где в 1996 году находилась база Мойвинской геолого-съёмочной партии, до бывшего посёлка Кутим, где предстояло работать нам, была на удивление хорошей. Ну ещё бы! Ведь по ней вывозили с Кутимского завода на Вишеру железные слитки, по ней завозили продукты, рабочих и даже австрийскую певичку, приглашённую для выступления в местном театре. Да-да, в посёлке Кутим был свой, самый настоящий театр!

Дорога была отсыпана шлаком из заводских домен и даже через 90 лет удивляла свой аккуратностью. Правда, за такое долгое время мосты не ней разрушились, так что к 1996 году ей уже никто не пользовался. Да и пользоваться-то, по большому счёту, было некому. В самом посёлке уже давно никто не жил, а лесовозники предпочитали гонять на своих КРАЗах и КАМАЗах прямиком по руслу реки. Точно так же добирались до места нового лагеря и мы.

Ехать в железном кунге ЗИЛ-131, забитого практически до самого верха барахлом, удовольствие, прямо скажу, ниже среднего. Особенно когда приходится ехать по руслу реки, совершенно не приспособленному для такого передвижения. Пару раз машина накренялась так, что из верхнего окошка кузова можно было вполне свободно дотянуться до воды рукой. В эти моменты, я судорожно хватался за ручку двери, чтобы в случае чего народ успел выскочить из машины. Но обошлось, хотя и добавило пару седых волосков в мою шевелюру. Наконец мы добрались до места будущего лагеря. Споро разгрузив машину и отправив её обратно на базу, мы отправились ставить лагерь.

– Дмитрий Иванович! – сообщила мне начальница. – У меня своя палатка. Бери четырёхместную палатку: будете с Леонидом Павловичем вместе жить.

– Понятно, - ответил я, хотя в душе и вздохнул с грустью. Делить палатку со старым геологом, пусть он и весь заслуженный, мне совершенно не хотелось. «Блин, да это же всё хозяйство на меня свалится!» - подумал я… И очень даже сильно ошибся. Палатку мы поставили самыми первыми, несмотря на то, что были всего лишь вдвоём, после чего успели помочь поставить палатку начальнице, и установили антенну для радиостанции и даже соорудили небольшие козлы возле своей палатки с которыми я вообще раньше никогда особо не заморачивался. Леонид Палыч делал всё как-то очень легко, быстро и при этом не суетясь и не ругаясь. А антенну, которую обычно ставят часа два, выкапывая метровую яму, которую потом приходится уплотнять и забивать камнями, мы поставили за 10 минут при помощи обыкновенного чайника!

Сначала Палыч колом наметил в земле отверстие для антенны и налил в него воды из чайника. После этого мы вставили антенну в ямку и начали её потихоньку вбивать, поднимая и опуская. Под собственным весом в смоченную водой землю антенна не просто вошла, она туда практически влетела. За каких-то 5 минут мы вогнали её в глубину на метр, время от времени подливая воду в ямку. Совершенно неожиданный и очень удобный, хоть и грязный, способ, которым я впоследствии не единожды пользовался.

Вообще, Палыч оказался каким-то невероятным кладезем самых разнообразных полевых премудростей. О него я узнал, например, о нескольких способов нагревания палатки без печки: от самого простого, с нагретыми в костре камнями, до весьма сложной палаточной печи из выкопанного в земле очага с выводом земляного дымохода на улицу. Объяснял, как можно сделать печь для хлеба и баню в шалаше, как делать мушку на хариуса из собачей шерсти и как можно насобирать воду в горах при помощи трубочки от капельницы. А по вечерам Палыч рассказывал истории, которых у него за долгую жизнь накопилось огромное количество. И вот однажды он рассказал очень необычную историю...

***

Маленький горный отряд пробирался вдоль реки Большой Мойвы к старой мансийской тропе, по которой манси перегоняли стада оленей с одного пастбища на другое. Путь геологов лежал к притоку Мойвы Ольховке, на которой были запланированы разведочные работы. Леонид – молодой геолог и начальник отряда шёл впереди, ведя за собой навьюченную лошадь. Время шло к вечеру и ему хотелось успеть выйти на тропу до наступления темноты. Пройдя очередной поворот, он заметил впереди лесную поляну со стоящим на ней навесом. Около навеса ярко горел костёр, а под ним сидели четыре человека в странной, явно старинной одежде.

– Вот хорошо, – подумал Леонид. – Можно будет расспросить про тропу, да и с людьми пообщаемся.

Внезапно лошадь за спиной геолога захрапела, зафырчала и начала пятиться назад. К ней присоединились и остальные лошади в отряде. Геологи бросились успокаивать лошадей, а когда оглянулись – никакого навеса на поляне не оказалось. Не было даже следов от людей и костра, зато в нескольких метрах от поляны нашлась заросшая и давно не хоженая тропа. Удивлённо почесав в затылке, геологи отправились по тропе.

Вечерело. Пройдя километров пять от странной поляны, отряд стал устраиваться на ночлег. Поставили три палатки: одну для начальника в центре лагеря и ещё две - для рабочих и студентов. После разбивки лагеря быстро сладили походную столовую, поужинали да разбрелись отдыхать по палаткам. Леонид застегнул вход палатки, включил радиоприёмник (эта привычка сохранилась у него на долгие годы), и прихватив с собой книгу, забрался в спальник. Хорошо читать книжку при свете свечи, да ещё под хорошую музыку, льющуюся из приёмника!

Неожиданно вход в палатку распахнулся, будто и не был застёгнут на все пуговицы и в палатку вошла молодая женщина, одетая в старинную домотканую одежду и с замотанной в чёрный платок головой. Внимательно посмотрев на опешившего от неожиданности Леонида, ночная гостья присела на нары в ногах спальника. В полной тишине она провела рукой по спальнику. Молодой геолог явственно чувствовал вес её тела и тяжесть руки, скользящей по спальнику. Тогда Леонид подтянул ноги к себе и затем резко выпрямил их. В тот же миг ночная гостья исчезла, оставив Леонида в полной прострации. Он протянул руку и проверил собаку, спящую под нарами. Собака, как и полагается настоящему сторожу, дрыхла без задних ног, никак не отреагировав на приход ночного гостя. Палатка оказалась застёгнутой на все пуговицы, хотя Леонид Павлович прекрасно помнил, как незнакомка, войдя в палатку, широко распахнула вход в неё. Всё произошедшее показалось Палычу дурным сном, игрой уставшего за день мозга.

Утром Леонида разбудил шум, доносящийся из столовой – повар готовил завтрак. Пора было вставать и будить рабочих: начинался новый день с новыми заботами. О своём ночном приключении Палыч решил не рассказывать, мало ли что могут подумать работяги о своём начальнике. Но внезапно один из рабочих спросил его:

– Что, Палыч, суседка-то ночью заходила?

– Заходила, - ответил Леонид. После этого народ в лагере зашумел. Оказалось, что ночью девушка в чёрном заглянула во все палатки: не только к начальнику отряда но и к рабочим, и к студентам.

– Так это мертвячка-же неупокоенная, суседка! – начал громко объяснять один из работяг.

– Да откуда здесь женщинам-то взяться, - удивлялись другие. – Тут же тайга на сотни вёрст! Как её сюда занесло-то? Кикимора это, под человека рядится!

Так ничего током и не решив, народ позавтракал и начал собираться на работу. Леонид с одним из проходчиков пошёл в лес, чтобы задать горную линию, вдоль которой рабочие будут бить шурфы и копать канавы. Но не успели они отойти от реки на 200 метров, как неожиданно услышали душераздирающий крик, донёсшийся от воды:

– Помогите!

Не сговариваясь, Леонид с рабочим бросились на крики. Но добежав до реки они никого не нашли. Пройдя вдоль Ольховки, и никого не найдя, геологи снова отправились в лес… И снова их остановили крики, доносившиеся от реки. Ещё два раза бегали они искать кричавшую, пока, наконец, крики не прекратились.

– Суседка балует! – сказал на это проходчик, видавший виды мужик.

Больше суседка не досаждала геологам, а в том самом месте, где стоял лагерь Леонида Павловича, была найдена мощная кварцевая жила с крупными кристаллами цитрина – красивого медово-желтого кварца.

***

Прошло 30 лет. Леонид Павлович практически забыл об этой истории, как вдруг она самым неожиданным образом не напомнила ему о себе.

Женя, молодой проходчик Мойвинского отряда, отправился на рыбалку на Большую Мойву, богатую хариусом. Увлёкшись рыбалкой, он и не заметил как начало темнеть. Собрав удочки и добычу в рюкзак, Женька отправился обратно, решив пройти по лесу напрямик. Вечерело, мелкий дождь, сыпавший с самого утра, постепенно превратился в мокрый снег, в лесу стало откровенно холодать. Работяга в своей, успевшей насквозь промокнуть телогрейке, начал замерзать. Поэтому он пошёл быстрее и вдруг понял, что заблудился. Ночью да в темноте шансов выйти к полевой базе у него оставалось совсем немного, а развести костёр в сыром лесу – практически нереально. Неожиданно метрах в двадцати от себя он увидел стоящую женщину в какой-то чёрной одежде и с огоньком в руках: то ли со свечкой, то ли с фонариком. Женщина поманила его рукой, после чего молча повернулась и пошла в глубь леса. Замерзающему работяге было уже глубоко плевать, за кем идти – да хоть за чёртом! Лишь бы он вывел его обратно к людям. И он пошёл за женщиной в чёрном.

Так они и шли. Время от времени «суседка» останавливалась и снова манила Женю рукой, а тот покорно плёлся за ней, проклиная и рыбалку, и хариуса, и мокрый снег с дождём. Вдруг он заметил впереди свет: это горели окна в доме на полевой базе. Он вышел! Женька побежал к базе, но вспомнив о женщине, решил поблагодарить свою внезапную помощницу. Но женщина в чёрном исчезла так же внезапно, как и появилась.

***

Через много лет попала мне в руки книжка пермского журналиста Белдыцкого «Очерки Вишерского края» 1899 года. Оказывается, в конце 19 века в тех местах, где мы работали, жизнь кипела ключом! И если на Мойве и Ольховке, где Палыч встретил суседку, вроде бы никаких приисков не было, то совсем неподалёку, на хребтах Юбрышка и Чувал стояли маленькие железоплавильные заводики в одну-две домны, а вокруг них процветали золотые прииски, на которых, к моему большому удивлению, работали женщины:

…У вашгерда, большей частью, работают женщины. Эти несчастные, я видал и беременных среди них, стоя чуть не по колено в холодной воде, целый день перебирают лопатами землю, подставляя ее под струю воды…

Так как на приисках работают женщины и девушки, то романы между рабочими здесь не редкость. Н—н передавал мне, что почти всегда, уходя с прииска, рабочий уводит с собой и предмет своей страсти, часто против воли последнего. Но в пустыне право на стороне сильного, и женщине приходится покоряться. Обыкновенно в таких случаях она тихонько говорит своим приятельницам:

— Вот дойду со своим варнаком до широкого места, да и убегу от подлеца тамока!

«Широким местом» здесь зовется всякий населенный пункт, а главное Усть-Улс. После дня каторжного труда, засыпая на жестких нарах, почти каждый рабочий мечтает об этом широком месте. В его воображении рисуется ряд заманчивых картин, ожидающих его с заработанными деньгами в Усть-Улсе, этом Эльдорадо пьяниц — «Уж попирую же я там, всласть отдохну!» и во имя этой мечты несчастный работает, как вол, ведет жизнь полуголодную, мокнет под дождем, ежится от холода, дышит зловредным воздухом зловонного болота..

И кто знает, может быть одна из этих женщин так и не сумела добраться до вожделенного «широкого места».

***

А с Леонидом Павловичем мне ещё не раз довелось поработать вместе, изучая старые демидовские рудники, разбросанные по всему Уралу. Интересная эта была работа: находить и отслеживать геофизикой давно заброшенные копи, штольни и шахты.

Первая ночёвка, год 1996

Вот уже третий день погода стояла отвратительная. Небо хмурилось тучами и сыпало мелким, противным дождём. Тем самым, что может идти и день, и два, и неделю – монотонно и нудно. Мы сидели за столом в лагерной столовой и пили чай с видом на вздувшуюся от дождей реку Кутим. Разговаривать особо не хотелось, и даже всегда радостно-весёлая повариха молча пила чай, присев на брезентовый стульчик около очага.

– Что, командир, опять не работаем? – спросил Николай, один из моих работяг.

– Сам же видишь, что дождь льёт, - ответил я, взглянув на небо. – Хорошо, если к вечеру развеет. А пока отбой.

Рабочие, потягиваясь, разбрелись по палаткам. А я засел за проверку пикетажных книжек, которых к этому времени набралось довольно много – всё же работа двигалась вперёд несмотря на плохую погоду. К обеду совершенно неожиданно дождь прекратился, небо очистилось, вышло солнце и начальница из своей палатки.

– Дмитрий Иванович, собирайся на магнитку! – сказала она, заглянув в палатку.

– Так сыро же в лесу ещё! – попытался поспорить я, очень уж не нравятся мне эти спонтанные выходы на работу.

– Ничего! Пойдёте на дальний профиль. Пока дойдёте – как раз обдует. Два километра отработаете и возвращайтесь. Как раз до темноты успеете.

Спорить с начальством, которому пришла в голову очень хорошая идея, нереально. Да и сидеть три дня в палатке тоже порядком надоело. Так что я зашёл в командирскую палатку за магнитометром и посмотрел карту участка, чтобы запомнить ориентиры. Конечно, лучше всего иметь карту при себе, но в 90х годах карты в поле выдавались только по записи, да и то не всем – секретность с них ещё не сняли. Так что приходилось рисовать абрисы с ориентирами, или просто запоминать.

– Константин Константинович, собирайся, пойдём с тобой на магнитку, - сказал я, зайдя в палатку к рабочим. – С собой возьми шнур мерный, да топор. Еду можешь не брать - к ужину вернёмся.

Идти нам предстояло на самый дальний, северный край участка. Путь неблизкий, около 8 километров – я уже писал, что геофизика ноги кормят? Самый сложный участок – пятисотметровый подъём на гору Рыбную, заваленную многоэтажным слоем упавших деревьев, мы преодолели с двумя перекурами. Впоследствии мы взлетали на Рыбную уже без перекуров, но в первый раз… В первый раз было очень тяжело, да и не найден был ещё оптимальный маршрут среди торчащих ветвей мёртвых деревьев, норовящих разодрать одежду и выколоть глаза. Идти приходилось по лежащим деревьям, иной раз вообще не касаясь земли, обламывая по пути мешающие ветки. Через пару часов мы всё же добрались до нужной точки на магистрали. Я выставил на компасе азимут 270°, поскольку наш профиль шёл строго с востока на запад. Константин повесил компас на шею и, вооружившись топором пошёл вперёд. Я двинулся за ним, каждые 50 метров беря отсчёт на магнитометре и записывая результат в пикетажной книжке.

Тридцать пять пар шагов – время – отсчёт и снова тридцать пять пар шагов – время – отсчёт. 10 точек – полкилометра, 20 точек – километр. И так постоянно и монотонно пока не появится последняя точка на маршруте – магистральный столб. Но вот наконец Константин дошёл до столба, я взял последний отсчёт, выключил и убрал магнитометр в рюкзак: пора было возвращаться назад.

Если честно, то возвращаться по пройденной дороге совершенно не хотелось, особенно пугал спуск с горы Рыбной – спускаться по заваленной ветровалом горе ничуть не проще, чем подниматься.

– Слушай, Костя! – предложил я. – Давай по магистрали пройдём на юг, там через лес километр до лагеря останется. Всяко лучше, чем обратно возвращаться.

Константин Константинович согласно кивнул головой, и мы отправились в путь по магистрали. Прошли, правда, недалеко – буквально через 200 метров мы её потеряли: то ли рубщики поленились хорошо прорубить, то ли мы где-то ненароком с неё слетели.

– Фигня - война, главное – манёвр! – решил я. – Пойдём по азимуту.

И мы пошли по азимуту. Хорошо пошли, тем более что рельеф местности понижался, а всем известно, что под горку идти гораздо легче, чем наоборот. Совершенно неожиданно мы выскочили на берег довольно крупной речки. Но на нашем пути вообще не должно было быть никаких речек, ни больших, ни маленьких! Я стал судорожно вспоминать карту: самая ближайшая речка – Мыка, но она должна была оставаться на западе от нас. Мы прошлись вдоль неё - берега и русло реки в давние времена были безжалостно перекопаны: какие-то канавы, шурфы, отвалы меж которых петляла речка, давно потерявшая своё настоящее русло. Я вспомнил, как старый геолог Леонид Палыч, с которым я делил палатку, рассказывал, что на Мыке в царское время очень активно искали золото и перерыли всю реку. Ну и каким образом мы здесь очутились? Мы же по азимуту шли. Я глянул на компас – азимут на нём был всё ещё 270°! То есть мы всё это время вместо юга шли на запад. Вот же я балбес!!!

Теперь-то я знал, куда нужно идти, да только время было уже позднее – начинались сумерки. Константин, осмотревшись, предложил заночевать у реки: вода рядом, сушняка для костра навалом, а завтра утром пойдём в лагерь. Ночевать в лесу по первости мне совершенно не улыбалось, поэтому я потащил Костю за собой:

- Костя, мы сейчас в гору поднимемся и на профиль или магистраль выйдем, а по ним домой вернёмся.

И мы пошли в гору. Ходить по лесу в потёмках весьма неприятно. То и дело мы натыкались на ветви деревьев или запинались о корни или поваленные деревья. Внезапно перед нами выросла замшелая скала – останец, похожая в сумерках на останки какой-то древней крепости. Что-то не слышал я про какие-то останцы в этих краях. Да и на картах они не отмечены. Останавливаться возле неё мы не стали – очень уж неприятно было находиться рядом с ней, и отправились дальше. Через какое-то время под ногами у нас захлюпало и послышалось журчание воды: мы вышли к кому-то ручейку, практически невидимому в темноте.

– Иваныч, ты как знаешь, а я здесь останусь. Не хочу без глаз остаться, - хмуро сказал Константин Константиныч. – А ты можешь идти.

Идти один я не захотел: как бы не хотелось мне побыстрее выйти из леса, но бросить своего рабочего одного в лесу я не мог. И мы остановились на ночёвку. Выбрали место посуше, после чего я отправился за дровами для костра, а Константиныч пошёл за водой. А ещё через полчаса на костре уже вскипел чай и жизнь стала казаться не такой уж и сложной. Единственно, что огорчало, так это то, что мы не взяли с собой никакого перекуса. Баночка тушёнки и пара сухарей в этот момент очень бы пригодилась. Хорошо, что в рюкзаке вместе с котелком лежала пачка чая и сахар в банке от всемирно известного производителя ёмкостей для гвоздей, шурупов и сигаретных окурков.

Ничто так не сближает людей, как сидение у костра в лесу тёмной ночью. Мы пили чай кружку за кружкой, заедая его сахаром из банки и болтали обо всём и ни о чём: о работе, о жизни, о самых разных делах. Заодно, коротая время, Константин Константиныч поведал мне историю своей жизни.

Жизнь Константина Константиновича Кузнецова не задалась с самого раннего детства, с того самого момента, когда он, прочитав надпись «Не влезай – убьёт!» на табличке с черепом и костями, повешенной на столбе, всё же решил влезть на него, чтобы узнать – кто его там убивать собирается. Старый столб, поставленный, возможно, ещё во времена плана ГОЭЛРО и электрификации всей страны, не выдержал веса юного исследователя и рухнул, лишив колхоз электричества на целую неделю.

Родителям юного Константина выписали штраф, самого его оформили в детскую комнату милиции, а председатель колхоза пообещал, что будет лично следить за перемещениями нашего героя. По правде говоря, сыщик из председателя оказался весьма непутёвый, поскольку буквально через месяц Кузнецов-младший влип в новую историю.

Как-то проходя мимо колхозного пруда, залитого практически по самый край недавними дождями, Костя заметил ручеёк, проложивший себе путь прямо по верху дамбы. И такой этот ручеёк был маленький да слабый, что Косте захотелось помочь ему течь по быстрее. Носком ботинка он стал расчищать путь ручью, откидывал камешки, углублял русло – словом, делал всё то, что обычно делают мальчишки по весне, запуская кораблики. Ручей побежал быстрее, ещё быстрее, ещё и ещё… Пока не превратился в бурный поток, разом снесший столькими усилиями возведенную дамбу. Пруд, в котором председатель колхоза собирался разводить карпов и лещей, практически пересох.

После этого случая за Костей закрепилась репутация стихийного бедствия. Теперь его обвиняли практически во всех бедах: сгорел ли сарай, сбежала ли овца из овина – все были уверены в том, что виноват Кузнецов-младший. Возможно, так бы и продолжались его мытарства на лоне родной деревни, но родители решили отправить молодого отпрыска поучиться уму-разуму в Пермь.

В 1976 году наш герой устроился рабочим в Мойвинский геолого-съёмочный отряд. Работать в геологии Косте понравилось – видимо та самая свобода, царившая в поле, как нельзя лучше отвечала порывам его души. Отработав сезон, Константин выехал в город – и загулял. Да так крепко, что однажды проснулся в совершенно чужой квартире в окружении не очень добрых милиционеров. Как он туда попал, Костя вспомнил с большим трудом, тем более в его памяти не отложилось, кто вынес из квартиры телевизор и магнитофон.

Так Константин Константинович Кузнецов получил свой первый срок. Выйдя через пару лет, Костя повстречал свою любовь – продавщицу из магазина, которая уговорила поехать его на заработки в Крым, что они и сделали, забив на административный надзор. Всё бы хорошо, вот только в милиции это не оценили и поехал Константин на свой второй срок. Третий свой срок он снова заработал за нарушение режима надзора, так что с зоны он вышел сорокалетним стариком с кучей болячек и репутацией рецидивиста. Между отсидками он умудрялся съездить на геологические работы, так что Костю Мойвинской геолого-съёмочной партии хорошо знали и всегда брали на работу – человек-то он был работящий и безотказный, хоть и слабоват по части алкоголя. В моей бригаде Константин прижился и был бессменным участником всех моих полевых работ вплоть до 2003 года, когда он уже чисто физически не мог работать.

Константин Константинович

А ночь, меж тем, всё тянулась и тянулась. Время от времени я пытался устроиться на какой-нибудь кочке, чтобы хоть немножко поспать. Получалось не очень. К рассвету опять пошёл дождь, так что утро нас встретило не солнцем, а скучно серым и блёкло-плачущим небом. Пора было идти в лагерь. Затушив костёр, мы снова отправились в путь, причём оказалось, что спали мы практически на магистрали, поскольку обнаружили её буквально в пяти метрах от места ночёвки. Пройдя по ней, уже через полчаса мы вышли к Кутиму, откуда до лагеря оставалось пройти каких-нибудь 3-4 километра.

В лагере нас особо и не потеряли, что было даже несколько обидно – народ спокойно завтракал в столовой. На наше прибытие отреагировали: «О, пришли потеряшки, ну и хорошо». Конечно, если бы мы не вернулись до обеда, то нас бы отправились искать, но порадоваться-то за нас можно!

В последующие годы мне ещё не раз приходилось ночевать под ёлкой – как запланировано, так и спонтанно, но этот первый раз всё равно самый яркий.

Переправа, год 1996

Самый нелюбимый метод геофизиков – магниторазведка. Не потому, что она даёт плохие результаты, напротив, это один из самых крутых геофизических методов исследования Земли. Но очень уж он дёшево стоит: чтобы заработать более-менее приличные деньги на магнитке, нужно в день проходить с работой не меньше 8-10 километров. Геофизика ноги кормят! А что поделать: и работу сделать нужно, и заработать хочется — вот и приходится носиться по профилям, как угорелому, невзирая ни на погоду, ни на природу.

Северный Урал – край не особо гостеприимный, но река Кутим, на котором в 1996 году работал наш геофизический отряд, даже по меркам Урала, очень мрачное место: непроходимые леса с многоэтажными завалами, болота, скалы и очень бурная река. Да не забудьте добавить сюда ещё и следы многолетней человеческой деятельности – в любой момент под ногами могли неожиданно открыться древний шурф или канава, выкопанные, возможно, больше 100 лет назад.

Берзинская шахта. По слухам, здесь пришлось поработать Варламу Шаламову, когда он сидел в Вишерлаге.

Прислушайтесь к местным названиям: гора Екатерина, действительно похожая на нашу знаменитую императрицу, гора Каюк, гора Гроб, названная так за очень характерные очертания, река Мыка – кто на ней мыкался, интересно? А теперь разбавьте всё это дождями, шедшими практически непрерывно в течение всего полевого сезона, и вы получите примерное впечатление от этого места.

Лагерь наш находился примерно в 2 километрах вверх по течению от бывшего посёлка Кутим и развалин Кутимского завода. Оттуда мы и ходили по окрестным лесам и горам, проводя магнитную съёмку. Ходить приходилось много, стандартный рабочий маршрут – четыре километра с работой в одну сторону, четыре километра в обратную по соседнему профилю, плюс подход/отход. Иной раз таким образом набегало по 15-20 километров в день.

Профиль – узкая просека в лесу, отмеченная зарубками на деревьях и вешками.

В очередной свой рабочий день уже практически в конце сезона мы с рабочим Константином Константинычем вышли уже по свежевыпавшему снегу. Нам предстояло подняться по Рыбной скалке до магистрали, дойти по ней до своего профиля и оттуда с работой пройти 4 километра до следующей магистрали.

Магистраль – достаточно широкая просека в лесу, связывающая все профили на участке в единую сеть.

Добравшись до профиля, и выпив чаю из походного котелка (чай не пил, какая сила?), мы отправились в путь. Константин Константинович шёл впереди с топором, компасом и мерным 50-метровым шнуром, привязанным к рюкзаку. Время от времени он ставил затёски на деревьях и убирал мешающие ветки и мелкие деревца. Каждые 50 метров он ставил пикет, на котором я брал замер на магнитометре. Мелкий снег, шедший с самого утра, постепенно сменился нудным осенним дождём, моментально промочившим нас с Костей насквозь. И вот так, с работой, мы вышли к Кутиму, который и в хорошую-то погоду переходить сложно, а сейчас он ревел и шумел, напитавшись дождями. Мы прошлись вдоль берега, в поисках хоть какого-нибудь брода. Брода не находилось – Кутим на всём этом участке казался примерно одной глубины, да и муть, поднятая дождём, не давала толком разглядеть дно реки.

Переправа через Кутим и в хорошую-то погоду сложна, а что уж говорить про плохую. Я, как галантный кавалер, перевожу начальницу, а Константин Константинович переходит реку с шестом.

Константин Константинович вырубил себе шест из ближайшей березки, после чего деловито убрал в рюкзак топор и мерный шнур, спрятал за пазуху компас и отправился в брод через реку, а я тревожно следил за ним. Вот он довольно быстро добрался до середины реки, после чего шаг его сильно замедлился – у левого берега началась стремнина: там и глубина была больше и течение быстрее. Упираясь шестом в дно реки, и с трудом перебирая ногами, Константиныч всё-таки выбрался на берег и тут же бросился разводить костёр.

– Полные сапоги набрал! – прокричал он мне.

Ну что же, настала моя очередь набирать полные сапоги. Я подтянул ремни на сбруе магнитометра, чтобы не болтался на мне во время переправы, спрятал поглубже пикетажку (не дай бог её потерять – вся работа насмарку), подобрал свой шест и зашёл в реку. Тугие струи воды тут же начали бить меня по ногам, пытаясь закружить, остановить, сбить с ног.

Единственный верный способ пройти горную реку – идти немного против течения. Если идти по течению, то вода будет бить под колени и легко может повалить даже очень сильного человека.

И вот я добрался до самого скверного места – до стремнины. При переходе я несколько сбился, и пошёл не там, где прошёл Костя, а несколько ниже, и это стало моей очень большой ошибкой. Практически через пару шагов я ушёл в воду по пояс: болотные сапоги моментально набрали воду, и теперь сидели на ногах двумя пудовыми гирями. Ледяная вода обхватила меня и стала медленно заваливать на бок. Выпучив глаза и беззвучно шевеля губами, с берега на меня смотрел Константин Константинович. «Только бы магнитометр не замочить!» - думал я, медленно заваливаясь в реку. Пять метров! Всего пять метров отделяло меня от спасительного берега, но как их пройти! Упершись шестом в дно, я прыгнул. Прыжком назвать моё телодвижение было сложно, но я всё-таки хоть немножко, на каких-то десять-пятнадцать сантиметров, но продвинулся вперёд! И так, короткими прыжками, я и добрался до берега, где меня подхватил Костя и практически на руках вытащил из Кутима…

А потом мы в одних трусах стояли у костра и пили обжигающий крепчайший чай, который успел заварить Константин Константинович. С неба сыпал мелкий снег, но, боже, как же это прекрасно: стоять у живого огня и подкалывать друг друга, вспоминая переправу!

Этот короткий длинный путь, год 1996

Подходил к концу тяжёлый и неудачный для меня сезон 1996 года. Наш отряд стоял на реке Кутим на севере Красновишерского района Пермского края. В этом сезоне я чуть было не утонул, умудрился заблудиться и чуть было не завалил электроразведку, не проверив перед выездом работоспособность аппаратуры. Но Кутимский участок мы всё же одолели. Осталось доделать последний магниторазведочный профиль.

По давно заведённой традиции в Мойвинской геолого-съёмочной партии, последний профиль всегда делает начальник отряда. Ставит красивую точку. Но в этом сезоне точку пришлось ставить мне, поскольку начальница повредила ногу, а с больной ногой по лесу бегать не очень-то приятно. По себе знаю.

Итак, отправились мы с Константином Константиновичем, моим замечательным рабочим на профиль. Работа ожидалась не слишком сложная – 3 километра пешочком до бывшего посёлка Кутим, а оттуда 4 километра с работой на юг до старой лесовозной дороги. Обратно решили возвращаться тем же путём, поскольку выходить по дороге было очень далеко – целых пять, а то и шесть лишних километров. Ну мы же себе не враги лишние километры мотать.

– Слышь, Дим, - спросил Константиныч, когда мы отошли от лагеря. – Ты сегодня ночью ничего не слышал?

– Нет, ничего не слышал, а что случилось? – поинтересовался я.

– Да вот сидели нынче ночью с мужиками в столовой, болтали и вдруг свист какой-то. Ну мы на речку-то вышли, а по ней что-то чёрное пролетело. Быстро так и со свистом. А минут через 20 обратно пролетело. Вот ты не знаешь, что это может быть?

– Не знаю, - я пожал плечами. – Может, вояки что испытывают, ракету какую. Или НЛО пролетело.

В те годы разговоров про всякие аномальные зоны, да сверхсекретные разработки советских военных ходило очень много. Ну а наш лагерь вообще на полпути между Молебкой и перевалом Дятлова стоял. Поневоле во всякую чертовщину верить начнёшь. Особенно когда старый геолог Леонид Палыч на ночь про суседку рассказывает.

– Не, НЛО круглое и светится, а это чёрное и маленькое – поделился Константин своими знаниями в уфологии.

– Ну кто их знает, может это такое чёрное НЛО, специально чтобы людей воровать. Сопрёт нашу повариху и останемся без обедов.

– Валентина сама кого хочешь сопрёт, – хмыкнул Константин. – Они с бабой Симой на Лыпье у геологов бочку бензина утащили с вертолётной площадки. Да так, что никто до сих пор не знает, как они это сумели: ни одного следа не оставили. Как по воздуху перенесли.

Валентину, нашу крупную и шумную повариху, Константин Константиныч знал очень хорошо: когда-то они даже были женаты и Валентина приехала вместе с ним в Красновишерский район поварихой в геологическую партию. Да так и осталась на Вишере, когда Константин в очередной раз загремел на зону. И вот нынче на Кутиме они встретились снова - удивительные зигзаги выдаёт порой жизнь.

Так, за разговорами мы добрались до посёлка Кутим, откуда и начиналась наша работа. Когда-то, ещё до революции, посёлок был очень большим и богатым, в нём было даже своё ремесленное училище и театр. Но когда хозяева Кутимского завода обанкротившись, взорвали домну, посёлок захирел, а впоследствии и вовсе вымер, оставив после себя развалины завода и большую поляну на месте поселения. И если поляна была вполне обычной поляной на берегу реки, то развалины завода произвели на меня неизгладимое впечатление своими закопчёнными стенами и дверями, ведущими в никуда, торчащими посреди густого и мрачного ельника. Самое интересное, что по какой-то таинственной причине пропали все фотографии, которые я снимал на заводе. Даже на плёнке я их не нашёл, хотя точно помню, что фотографировал и стену рудного склада, и взорванную домну. То ли память меня подвела, то ли аномалия какая…

Но нынче на развалинах нам делать было нечего: наш путь лежал через Кутимскую поляну. Магнитометр прекрасно отбивал места, где когда-то стояли дома и проходили дороги: не зря же магниторазведкой пользуются археологи. Но геологам эти аномалии только мешают: создают ненужный фон, мешающий изучению глубинного строения земли. Пройдя через поляну мы углубились в лес и вскоре вышли к магистрали, а это значило, что первые два километра профиля уже отработаны; оставалось пройти всего каких-то два километра. Сущие мелочи для людей, бродящих по лесам вот уже несколько месяцев.

Попив чаю и отдохнув, мы отправились дальше. И вот тут-то нас поджидал сюрприз. Как оказалось, не каждые два километра в лесу одинаковые. На каждые сто метров чистого леса на пути попадались широкие полосы ветровала. У меня возникло ощущение, что лес причесали какой-то гигантской расчёской с редкими зубьями, и там, где по лесу прошёл зубец, получились завалы из поваленных стволов. Иногда небольшие, а иногда высотой в 5 деревьев, лежащих друг на друге. Что это было не знаю: может смерч, а может ещё какое природное бедствие, но по этому безобразию приходилось идти дальше и дальше, продолжая работу, которая превратилась в аттракцион «Русские горки»: вверх-вниз, вверх-вниз и так до бесконечности. Константин пытался прорубать хоть какое-то подобие тропы, но что он мог сделать со своим лёгким топориком? Разве что убрать наиболее мешающие ветви, для остального понадобилась бы бензопила и трелёвочник. Да и мне приходилось несладко: штанга магнитометра, закреплённая на спине, хорошо исправляет осанку, но не даёт сгибаться. Так что приходилось мне преодолевать все препятствия, как гренадёру – грудью вперёд! Что, конечно, красиво, но очень неудобно: попробуйте-ка перелезть через упавшее дерево не сгибаясь. А передо мной лежали десятки поваленных стволов, которые нужно было преодолеть. Взбираясь на очередной четырёхэтажный завал, я с тоской видел перед собой всё тот же дикий пейзаж из поваленных и поломанных деревьев, раскинувших свои ветви во все стороны. Совершенно неожиданно это буйство природы закончилось, и мы с Константинычем вывалились на лесовозную дорогу.

– Уф, отработались! – скидывая рюкзак на землю, сказал Константиныч.

– Да уж, повезло с работкой! – ответил я, снимая с себя сбрую магнитометра.

Быстро разведя костёр, мы сели обедать. После такого маршрута даже осточертевшая за сезон тушёная баранина была съедена со скоростью звука. Что уж говорить о чае, этом божественном напитке: заваренный на костре с запахом дыма и леса, он и расслабляет усталые мышцы, и придаёт силы для новых подвигов.

Отдыхая, я задумался о том, как нам возвращаться в лагерь. Идти обратно по бурелому не хотелось совершенно, а по дороге – слишком большой крюк получался. Видимо, подобные думы посетили и Константиныча. Почесав бороду, он спросил:

– А куда эта дорога идёт?

– На Кутим выходит, только выше нашего лагеря. Там, где мы в брод переходили, когда восточный участок отрабатывали. Километров шесть лишних будет.

– Всего лишь? – радостно заулыбался Константин. – Да хоть десять! Иваныч, ты как хочешь, а я по дороге пойду, в эту хреновину обратно не полезу.

Немножко подумав, я согласился: лучше уж десять километров по плохой дороге пройти, чем два – по хорошему бурелому. К тому же я постепенно привыкал прислушиваться к Константинычу – его опыт работы в поле был, пожалуй, побольше моего.

Обратная дорога, хоть и заняла не меньше двух часов, но практически не утомила: за сезон мы привыкли ходить и на бо́льшие расстояния. И этим в очередной раз подтвердили истину, что в тайге прямая дорога не всегда бывает самой короткой.

Как красиво завершить полевой сезон, год 1996

Каждый сезон рано или поздно завершается, но полевые заботы на этом не заканчиваются. Нужно вывозить с поля рабочих, аппаратуру, вещи, оставшиеся продукты и всё, что было набрано за лето: пробы, образцы горных пород, ну и конечно же грибы и ягоды. Порой выезд превращается в большую эпопею, в которой всегда найдётся время маленькому подвигу.

***

Подходил к концу летний сезон 1996 года. Магниторазведочные работы на Кутимском железорудном месторождении мы завершили, осталось только суметь выехать с поля. Вот казалось бы: что сложного-то? Загрузился на машину да поехал. Эх, всё бы так в жизни просто было…

Машину нам от родной «Геокарты» выделили всего одну, да и с бензином были довольно большие сложности: заправок-то в лесу нет, а ближайшая заправочная станция в Красновишерске, километрах в 100 от Золотанки, где располагалась база нашей партии. Не наездишься. Да и денег нам на работу выделяли только-только, чтобы не протянуть ноги с голоду: геология в то время откровенно начала умирать. Так что выбираться нам нужно было своим ходом: сплавом на резиновых лодках-пятисотках.

Первым уехал из полевого лагеря старый геолог Леонид Палыч со своими студентами. Загрузив в лодку набранную гору образцов пород, палатки, спальники и чуть не утопив перегруженную пятисотку, они отчалили от берега, перепугав переходящего Кутим лося. Рабочих вывез местный пенсионер Пётр Борисович на своей лодке-чалдонке. В летний сезон он подрабатывал у нас лодочником, а зимой – сторожем. Правда, груза он с собой почти не брал, только вещи отъезжающих, поскольку в мелкой реке на перегруженной лодке легко можно остаться без мотора. Преподаватель из Пермского университета Володя, подрабатывавший у нас летом, ушёл в Золотанку пешком, поскольку боялся опоздать к началу учёбы. 30 километров для бешеной собаки – не крюк, как любят говорить в геологии.

Леонид Палыч со своими студентами отплывает в Золотанку.

И остались мы в лагере вчетвером: начальница, я и двое рабочих. Грустно смотреть на покинутый людьми лагерь. Ведь совсем недавно здесь бурлила жизнь, в столовой рабочие играли в карты или гоняли вечерний чай под душевные разговоры, заливисто хохотала повариха, в палатке у начальницы бренчала гитара, а Саня Накоряков обучал студентов делать кру́жки из бересты. А сейчас, глядя на голые скелеты оснований, оставшихся от снятых палаток, и заброшенную столовую, начинаешь понимать: всё, ещё один сезон остался позади.

За день до отъезда мы с Саней накачали лодку, чтобы проверить её на «вшивость»: вдруг где-то есть дыры. Лучше уж найти проблему на берегу, чем столкнутся с ней на воде. Пару дырок нашли: резинки наши были весьма старыми, побывавшими во многих передрягах. Подлатав гондолы, мы загрузили лодку аппаратурой, проводами и прочими геофизическими мелочами вроде электродов и батарей – нам предстояло доставить их в Золотанку в целости и сохранности.

Последний вечер мы провели в воспоминаниях о закончившемся сезоне: вспомнили и неудачную переправу, и новые тёмные неудобные палатки, и мою ночёвку в лесу, и студента – самострельщика и диверсанта, который расцветил мою работу неожиданными красками. И даже произвели салют из ракетницы, чуть не спалив при этом рабочую палатку, куда неожиданно улетела ракета, срикошетив от ёлки. Хорошо, что палатка пропиталась сыростью настолько, что ракеты хватило только на то, чтобы прожечь дырку в потолке.

– Светлее будет, - философски заметила начальница, пряча ракетницу во вьючник.

Наступило утро, и мы с Саней стали собираться в плавание. Путь нам предстоял неблизкий, поэтому мы взяли с собой тушёнку со сгущёнкой, чтобы было чем перекусить по дороге и насыпали в карман карамелек, чтобы было не так скучно плыть по реке. С неба сыпал дождь вперемешку с мокрым снегом: не самая лучшая погода для сплава, но и медлить было нельзя – если ударят морозы, то придётся всё на себе выносить. Саня сел впереди навигатором, я на корме рулевым, и мы отчалили, дружно оттолкнувшись шестами от берега. Кутим – река горная и мелкая, поэтому там ходят не на вёслах, а на шестах, отталкиваясь ими от дна реки. Ими можно даже немножко загребать в глубоких местах, хотя и не так успешно, как вёслами.

В нижнем течении Кутим довольно спокоен: нет ни крупных перекатов, ни больших отмелей, разве что прижим у скалы Екатерины способен был испортить нашу карьеру. Чуть ниже по течению от бывшего посёлка река делает крутой поворот и практически под прямым углом бьёт в скалу – весьма сложное место для прохода, тем более что скорость течения там очень сильно возрастает. Если не успеем развернуть лодку, то можем оказаться размазанными тонким слоем по камням…

Мы прошли Кутимскую поляну, где когда-то давно стоял посёлок и подошли к повороту на реке. Если в самом начале нашего путешествия Кутим тёк медленно и величаво, ускоряясь только на перекатах, то сейчас скорость его течения чувствительно повысилась. Нам с Саней приходилось прилагать большие усилия, чтобы просто выравнивать свою тяжелогружёную посудину на реке – времени, чтобы сработаться у нас практически не было, приходилось надеяться разве что на свой опыт, которого у меня практически не было. Пару сплавов по молодости в расчёт можно было не брать. У Сани, по его словам, опыта было выше крыши, но поди проверь, так ли это на самом деле. Тем более что основная нагрузка ложилась на меня, как на сидящего на корме. Итак, мы приближались к прижиму.

Скала Екатерина во всей красе.

Как только мы выскочили на прямой участок реки перед скалой Екатериной, лодка рванула вперёд, как лошадь, завидевшая родной дом. С какой-то дикой силой её тянуло на скалу: мы с трудом удерживали лодку, чтобы наш дредноут не развернуло поперёк течения – шест у меня в руках начал ощутимо прогибаться. Всё же удерживать на себе пару-тройку сотен килограмм груза довольно сложно. Екатерина, как и положено царственно особе, медленно, но неотвратимо приближалась. И вот мы практически встретились: Саня шестом отталкивал лодку от скалы, в то время как я старался развернуть её параллельно стене. Теперь затрещал уже не только шест, затрещали мышцы, но мне всё же каким-то неимоверным усилием удалось вытолкнуть нашу бандурину из прижима. Екатерина осталась позади, а впереди нас ждало устье Кутима.

До устья мы добрались уже без приключений, а когда вышли в Улс, то весёлый сплав неожиданно превратился в ужасно нудное плавание под мокрым снегом. Как назло, ветер дул нам в лицо, и наша лодка стала откровенно тормозить. Так что следующие 25 километров мы провели в борьбе с ветром и снегом. Хуже всего приходилось на плёсах: мало того, что в таких местах течение реки замедлялось, так ещё и лодка начинала плыть в обратную сторону под порывами встречного ветра, а глубина была такой, что шесты уходили в воду почти полностью. Доходило до того, что нас обгоняли фантики от конфет, нами же брошенные в воду. От постоянного ветра и снега мы начали активно замерзать, поэтому пройдя по Улсу километров десять, пристали к берегу какого-то островка, чтобы хоть немного согреться и отдохнуть.

Ничто так не согревает задубевшее на холодном ветру тело, как полбанки сгущенного молока, выпитого в прикуску к горячему чаю у жаркого костра. Быстрые углеводы практически моментально накачали наши усталые и замёрзшие мышцы энергией и теперь мы горы готовы были своротить! Всего каких-то 15 километров осталось! И мы отправились дальше.

Улс замерзает

По берегам начали появляться признаки жилья, а вскоре появилась и Двадцатка – заброшенная зона на берегу Улса. Поговаривали что именно здесь сидел Варлам Шаламов, когда отбывал срок в Вишерлаге. От Двадцатки до Золотанки оставалось каких-нибудь три-четыре километра, вот только энергия, подаренная сгущёнкой, к этому времени уже успела истратиться и гребли мы на одном энтузиазме. Холод и снег довольно быстро выпили всю нашу энергию. Но вот появилась Золотанка – маленький посёлок на берегу Улса, место, где заканчиваются дороги. Мы подплыли к базе партии, где нас уже встречал начальник партии во главе с геологами и рабочими. С лодки нас практически сняли, поскольку ноги отказывались нам служить, заледенев и задубев на ветру и холоде. А потом отпаивали чаем и даже отпаривали в бане, которую протопили к нашему приезду.

На следующий день Пётр Борисович привёз с Кутима начальницу, а меня с тремя рабочими отправили на попутном КАВЗике в Красновишерск, откуда мы на автобусе уехали в Пермь. Закончился очередной полевой сезон.

Самый страшный зверь, год 1997

Самый страшный зверь в поле – студент третьекурсник. Мало того, что он энергичен, как гиббон в экваториальном лесу, непредсказуем как стая уток на деревенской улице и при всём этом ещё и ленив, как мексиканец во время сиесты. А если в эту картину добавить ещё и непомерный апломб (да я эту электроразведку на учебной практике прошёл, да я её одной левой), то вы получите вполне законченный портрет маленькой катастрофы имя которой – студент на первой производственной практике.

…Летом 1997 года наперекосяк пошло практически всё, что только может пойти наперекосяк. Уже были набраны две геофизические бригады рабочих и студентов для работы в поле, выписаны лесобилеты, отремонтирована практически вся геофизическая аппаратура, которую в принципе ещё можно было отремонтировать (хапнув горя со сломанными приборами годом ранее, я, наверное, месяц просидел над ними, пытаясь хоть как-то оживить). В общем, к выезду в поле я был готов, как вдруг по «Геокарте» разнеслась страшная весть:

– Выезда в поле не будет! Москва денег на работу не выделила, так что занимаемся камеральными работами.

Самый большой ужас для любого полевого геолога и геофизика – остаться летом в конторе. Просто представьте, лето в поле - самое прекрасное время года с ярким солнцем, длинными тёплыми днями… и вдруг придётся сидеть в душной конторе над старыми пикетажками (такие специальные записные книжки для геологов с миллиметровкой для зарисовок) и тяжело вздыхать, находя в них следы прошлых полевых сезонов: раздавленных комаров и жирные пятна от антикомариной мази.

Бригады пришлось расформировывать, а я, чтобы не просиживать штаны в камералке (а что там делать, если все прошлогодние материалы уже обработаны и по ним даже написан отчёт?) ушёл в отпуск и уехал с товарищем походом на хребет Кваркуш, где как раз и были запланированы геофизические работы в то лето. Ну если уж не с работой, то хоть просто так по нему прогуляться. Поход у меня выдался замечательный, хоть и голодный (поскольку с экономией мы тогда сильно перестарались), а по возвращению из отпуска я застал контору в страшном аврале. Как оказалось, пока мы с приятелем голодали на Вогульском Камне, директор с главным геологом всё же выбили финансирование на полевые работы, так что все дружно забегали-засобирались в поля. Если честно, то мне к тому моменту ехать в поле уже не хотелось, да и что там делать в сентябре геофизикам? Светлое время с каждым днём становится короче, погода совершенно непредсказуемая, с дождями и снегом, а самое главное – где взять рабочих? К моему счастью, студенты всё же в очередной раз пришли поинтересоваться по поводу практики, так что тут же были записаны в геофизрабочие, а когда к ним прибавился мой вечный рабочий Константин Константинович да привёл с собой ещё одного такого же как он сам работягу-бича – жить стало гораздо легче.

Правда, как оказалось, начальница моя в этот момент ушла в отпуск в связи с сессией (училась заочно на юридическом), так что срочно пришлось искать второго геофизика, которого я практически слёзно выпросил в соседней партии. Хотел я мужика, а отдали девчонку-геофизика, но оказалось, что это было даже к лучшему: работяги её просто обожали и работали так, как будто решили повторить подвиг Стаханова. В отличие от моих студентов.

Бригада Лены на Золотом Камне

Естественно, пришлось перекраивать весь план намеченных на сезон полевых работ, поскольку надеяться за сентябрь-октябрь отработать всё, что было намечено на лето совершенно нереально.

***

Итак, в поле мы выехали в самом-самом конце августа. Я с рабочими добирался до Красновишерска на рейсовом междугородном автобусе, а из Красновишерска в Золотанку, где стояла наша полевая база, нас отвёз арендованный ПАЗик. Следом за нами практически таким же образом приехали геологи, а вот вещи, продукты и аппаратура с нами не приехали. Машина в пути сломалась и на целую неделю застряла на Волынке у геологов Елизаветинской партии.

Ожидая машину мы обустраивались в Золотанке или гуляли по окрестностям, любуясь видами и покупая продукты у местных жителей да в маленьком магазинчике. Повариха, проявляя чудеса изобретательности, готовила из найденных, выпрошенных в долг и купленных продуктов супы.

Золотанка

Под базу нам выделили старый гараж, оставшийся в посёлке от стоявшей в нём когда-то колонии-поселения. Гараж был крепким кирпичным зданием с большой площадью, куда можно было и машину поставить, и склад разместить, а на втором этаже в бывшей гаражной конторе разместился весь «офицерский» состав партии вместе с рацией, камеральными столами и спальными местами. Рабочих поселили в здоровенном лодочном сарае, стоящем на берегу Улса, большой и красивой уральской реки. Обустраивать пришлось практически всё: от нар для рабочих и геологов до кухни и бани, благо строительного материала в окрестностях было немеряно – пара полуразобранных бараков торчала на окраине Золотанки и начальство посёлка милостиво разрешило их разобрать.

Но вот, наконец-то до Золотанки добралась машина и работа закипела. К этому времени мы с Леной (так звали девушку-геофизика), поделили между собой рабочих и профиля. Это, между прочим, не так уж и просто: между профилями должно быть не меньше 4 километров, иначе на аппаратуре пойдут наводки от соседней бригады. Студены упросились работать одной компанией и я взял троих к себе вместе с Константином Константиновичем, а ещё одного студента отдал во вторую бригаду. Как же я потом жалел о своём решении! Нужно было сразу разделять студентов по двум бригадам поровну, тогда не пришлось бы маяться с ними весь сезон.

На самой первой точке студенты начали гнуть пальцы веером: «Фу, ВЭЗы, фу, какое старьё, да мы это левой пяткой! А почему АЭ-72, а не Эра – сейчас все на Эру переходят!»

АЭ-72 – геофизический прибор, что-то вроде большого мультиметра, созданный сумрачным армянским гением в 1972 году. К 1997 году прибор откровенно устарел и постепенно заменялся новым, который назывался ЭРА, т.е. электроразведочная аппаратура. Я бы тоже с радостью поменял свою АЭшку на новенькую Эру, да кто ж мне денег на это выделит, когда на поле-то денег не хватает?

Пальцы студенты гнули недолго, поскольку оказалось что не смотря на учебную практику, работать на ВЭЗах они не умеют. Так что пришлось их учить всему практически с нуля, а заодно и объяснять, для чего вообще нужны эти самые «давно устаревшие ВЭЗы».

ВЭЗ – вертикальное электрическое зондирование, один из самых старых электроразведочных методов. Принцип его очень простой: от центра, где сидит оператор с измерителем, в разные стороны расходятся рабочие, которые тащат провода и электроды. Через определённые расстояния они втыкают электроды в землю и оператор пускает в землю электрический заряд, который проходит через землю (а также через рабочего, который забыл убрать руки от электрода) и возвращается назад. Геофизик при помощи своей станции измеряет остаточное напряжение в земле и может вычислить сопротивление горных пород в глубине земли. Метод простой, дешёвый хоть и не очень точный – сильно зависит от условий заземления, поэтому зимой, например, им практически не пользуются. Да-да, я знаю что можно забивать электроды кувалдой (довелось так поработать), но на точности и скорости это обычно сказывается самым катастрофичным образом.

В общем, как оказалось, студенты мои даже с теорией-то были не особо знакомы, а уж как они путались в проводах и метках на первых точках! Промаявшись в самом начале, к концу дня мы всё же сумели наладить работу и даже отработать первый десяток пикетов. Ну а в следующие дни работа наладилась окончательно: теперь каждый знал, что от него требуется, сидящие на катушках ловили метки вовремя, но какие же они были медлительные! В отличие от мужиков, желающих подзаработать, студенты ходили неспеша и даже вальяжно, явно не желая перетруждаться. И вообще, вспоминая свой первый полевой сезон, я не уставал удивляться насколько изменились люди за каких-то 10 лет. Если мне в 1986 году интересно было буквально всё, то моих нынешних студентов интересовали, в основном, только деньги. А узнав, что на ВЭЗах они много не заработают (на самом деле заработать на них можно неплохо, особенно если шевелиться побыстрее), особо напрягаться не стали, решив отбыть подёнщину да получить заветные подписи в полевой журнал о практике. В общем, устал я их подгонять в тот сезон.

Неожиданно выяснилось что один из студентов – вегетарианец. В первые пару дней во время обеда на профиле он только пил чай, поскольку с собой мы таскали рыбу и тушёнку на перекус. Через пару дней он начал таскать с собой рисовую кашу, которую варил по вечерам, а ещё через недельку стал есть рыбные консервы, мотивируя это тем, что рыба, собственно и не мясо, а вполне вегетарианская пища. Есть у меня большое подозрение, что через пару месяцев тушёнка тоже стала бы вполне вегетарианским продуктом, жаль только что практика у студентов закончилась раньше.

Профили нам достались не самые лучшие. Первый профиль с полкилометра шёл по болоту неожиданно заканчивавшимся невысокой скалой, которую за время работы студенты покорили не один десяток раз: не самое весёлое занятие, хоть и укрепляющее мышцы и тонизирующее тело. Зато потом мы шли по длиннющему коридору, прорубленному в зарослях малинника. Малина к тому времени уже отошла, зато колючки никуда не девались, так что несколько дней подряд мы возвращались домой исцарапанными и вконец изодрали полученную одежду.

Но самое сложное, что было в работе – студенческая непредсказуемость. Проспать – да на мах! Забыть взять с собой продуктовый рюкзак из лагеря, пойти погулять во время работы и заблудиться, унести продуктовый рюкзак на самый дальний разнос 500 метров и оставить его там, так что приходится за ним возвращаться и ещё тысяча и одно приключение в течение всего двух-трёх дней!

Второй из наших профилей заканчивался высоченной скалой, не отмеченной ни на одной карте: её и сейчас-то на космоснимках с трудом можно разглядеть. А на наших топокартах её вообще как бы не было. Просто представьте, что вы идёте по хорошему строевому лесу, проползаете под нависшей над тропой лесиной и совершенно неожиданно оказываетесь на самом краю 50-метровой скалы! Про скалу мне рассказал Константин Константинович, который ходил рубить этот самый профиль. Если честно, то больше всего я боялся, как бы один из студентов не сверзился с неё – очень уж большими ротозеями они были. Так что во время обеда мы специально прогулялись с ними до конца профиля, чтобы полюбоваться видами, открывающимися со скалы, пофотографироваться и заодно прочитать лекцию по технике безопасности.

Лекцией, а также высотой скалы прониклись все, так что после обеда я начал работу с чистым сердцем: все предупреждены, все всё знают. Одна точка, другая – мы всё ближе подходили к скале. На очередном пикете ушедший вперёд студент неожиданно остановился – перестала крутиться катушка. До метки он не дошёл, а значит что-то произошло. Судорожно я начал считать, сколько ему оставалось дойти до горы. По расчётам выходило, что остановиться он должен был на самом краю или где-то поблизости. Я нажал на кнопку прибора, но ничего не произошло – электрод не был воткнут в землю, а стало быть не было контакта. В лучшем случае это обрыв провода, а в худшем… а вот об этом я постарался не думать и пошёл искать студента.

Студент обнаружился стоящим на краю обрыва и самозабвенно фотографировавшим окружающий пейзаж. Рядом с ним валялись брошенные на землю электроды. На мой вопрос: «А какого, собственно… ты тут делаешь?» Студент ответил вполне спокойно:

– Я подумал, что мы сюда уже не вернёмся, поэтому решил успеть всё поснимать.

Возможно что именно в этот день он впервые услышал множество очень интересных идиоматических выражений, а также узнал много нового о себе и своих умственных способностях.

Пелины уши, вид со скалы

С этой скалы нам ещё пришлось спускаться и спускать с неё оборудование, поскольку начальство очень интересовало строение поймы реки Пели, а кто ещё, кроме геофизиков, может заглянуть вглубь земли, не копая и не буря скважины? Именно там я впервые зацепил огромную депрессионную зону (русло какой-то древней реки), тянущуюся вдоль всего Кваркуша и уходящую куда-то на юг.

Туман, год 1997

А вы замечали, что самые яркие события происходят как раз тогда, когда мы благополучно забываем про инженера по технике безопасности? А ведь перед каждым сезоном он обязательно всех инструктирует и выдаёт начальникам геологических партий и отрядов металлические таблички с правилами по ТБ. Что бы мы делали без этих замечательных табличек?! Из них можно сделать разделку для печки (разделка — это такая металлическая пластина с отверстием, куда вставляется печная труба, чтобы не дать трубе прикасаться к крыше палатки). Табличку по ТБ можно положить перед той же самой печкой, чтобы вылетевшие угольки не подожгли пол, а самой замечательной табличкой «Одиночные маршруты запрещены!» можно украсить дверь туалета на полевой геологической базе. Кстати, вот и тема для нового рассказа нарисовалась. Это я про одиночные маршруты.

Вообще-то одиночные маршруты не просто так запрещают: вдвоём-втроём проще из любой сложной ситуации выпутаться, чем в одиночку. Бывали, знаете ли, случаи... Но бывает и так, что один человек может работу сделать быстрее, чем в паре с кем-нибудь. Особенно это касается геофизиков, которые магниторазведкой занимаются: прибор всё равно один, а если сеть профилей уже прорублена, то особого смысла в напарнике вроде бы и нет. Разве что рюкзак с обедом таскать: магниторазведчику ничего железного на себе носить нельзя, вплоть до металлических пуговиц и заклёпок на джинсах, чтобы помех не было. Да-да, приходилось срезать и пришивать пластиковые. Так вот, обычно на магнитку ходят вдвоём, но иной раз на это дело забивают, особенно когда профиль недалеко и работы не шибко много.

После того как уехали студенты, оставшиеся геофизики и рабочие сбились в одну бригаду. В сухие дни мы ходили делать электроразведку, а в пасмурные – магниторазведку. И вот в один из таких осенних, пасмурных дней, я отправился на магнитку. Один, поскольку профиль недалеко от посёлка и тащить с собой ещё кого-нибудь я совсем не хотел. Да и любил я подобные одиночные маршруты: идёшь себе, о своём думаешь да на природу любуешься... Лепота! Тем более профиль шёл по очень живописным местам, а заканчивался вообще на самой вершине хребта Золотой Камень. Я с собой даже фотоаппарат прихватил – пластиковую мыльницу, которыми в то время были завалены все фотосалоны. Самое главное достоинство этого фотика было в том, что железа в нём практически не было, поэтому никаких помех на магнитометр он не оказывал. Да и места в кармане занимал не очень много. Так что к работе я подготовился тщательно, оставалось только не забывать вовремя нажать кнопку на приборе, да показания и время замера в пикетажный журнал записать. А то что это за работа получится?

Я уже прошёл половину профиля, когда начался нудный, мелкий, осенний дождь. По-хорошему, можно было бы и вернуться, но тогда пришлось бы снова возвращаться на этот профиль, а делать этого совершенно не хотелось. И я отправился дальше, замотав магнитометр в полиэтиленовый пакет, лежащий в одном из карманов.

Полиэтиленовый пакет – очень нужная вещь в лесу: в нём можно что-нибудь нести, в него можно что-нибудь завернуть, наконец с его помощью можно даже добыть воду.

Чем ближе я подходил к вершине Золотого Камня, тем реже становился лес и вот в какой-то момент лес закончился - передо мной до самой вершины горы простиралось каменное поле – курум. Да ещё накрытый облаком.

Скакать по мокрым от дождя валунам, пытаясь при этом разглядеть в тумане редкие вешки, отмечающие профиль, прямо скажу, удовольствие ниже среднего. Но всё же я справился и вскоре очутился у деревянного столбика, отмечающего конец профиля. Остановился, снял отсчёт на магнитометре и, развернувшись, отправился в обратный путь, на ходу записывая в пикетажный журнал замер, время отсчёта и примечание (склон 30°, курум). Стандартный, отработанный за сотни точек наблюдения приём, позволяющий не терять время. Записав в журнал все данные, я засунул его в карман, после чего осмотрелся.

Туман был – не было профиля!

Сбиться с профиля в тумане оказалось совсем не сложно: всего лишь пара десятков шагов не в том направлении и вот я уже нахожусь неизвестно где. А найти вешки, расставленные через 50 метров при видимости в 20 метров дело почти что нереальное, хотя теоретически возможное.

Сначала я пошёл вдоль склона, пытаясь или «подцепить» профиль, или найти какой-нибудь ориентир, от которого можно будет вести дальнейшие поиски. Неожиданно в тумане передо мной появился силуэт дракона, вставшего на дыбы – старая корявая ель, торчащая на склоне среди валунов. «Прекрасный ориентир!» – обрадовался я встрече с драконом. Такую корягу уж точно ни с чем не перепутаешь.

Тот самый дракон в тумане

Я начал ходить кругами вокруг «дракона» в поисках профиля, стараясь не терять дерево из поля зрения. Ничего не найдя, я перешёл к коренастому кедру, снова начал мотать круги, и наконец-то наткнулся на профиль. Туман потихоньку начал оседать, наступал вечер и мне пришлось ускориться, чтобы выйти из леса до темноты, поскольку в темноте шляться по лесу ещё хуже, чем ходить в одиночные маршруты – запросто можно без глаза остаться, или ногу сломать, зацепившись за какую-нибудь корягу. Не ходите ночью по лесу – не стоит оно того.

Ну а на базе меня встретили радостными криками из столовой: «Ты где шлялся!» и «Всё остыло уже, пока тебя дожидались!» И что самое обидное, к ночи распогодилось так, как будто никакого дождя с туманом вовсе и не бывало. Зато я был вознаграждён зрелищем просто великолепного заката.

Минтон!!! Год 1997

Когда в поле выпадает снег, геологи потихоньку начинают сворачивать полевые работы: сложно описывать обнажения коренных пород сидя в сугробе, да и попробуй-ка найди эти самые обнажения под слоем свежевыпавшего снега. Геофизики от своих собратьев обычно не отстают. А то и вперёд забегают, поскольку сидеть целый день на стульчике посреди леса при температуре воздуха +3° могут не только лишь все. Я, например, спасался тем, что разводил маленький костерок на каждой точке чтобы хоть чуть-чуть отогревать закоченевшие пальцы. Не самый лучший вариант, прямо скажем, но другого выхода у меня всё равно не было. Ну разве что зарядкой позаниматься, поприседать или отжаться раз 20-30. В общем, снег для всех полевиков – это чёткий сигнал, что с работой пора завязывать. Хотя у геофизиков на это время есть одно маленькое решение – магниторазведка. Вот её-то как раз можно делать хоть зимой, хоть летом, хоть в дождь, хоть в жару и даже в сорокаградусные морозы (если, конечно, найдётся такой дурень, который в 40 градусов на работу в тайгу попрётся). Так что очень часто магнитку оставляют на самый конец сезона, чтобы хоть немножко оттянуть время выезда с поля.

***

После того как уехали на учёбу студенты мою бригаду пришлось расформировать. Я пошёл бегать на электродах в бригаду к Лене на правах простого работяги. В паре со мной бегал на электродах Валера Лунтер, бывший инженер на кафедре геофизики в Пермском университете, который не вынеся борьбы с зелёным змием скоропостижно уволился (или был уволен) с кафедры и теперь наслаждался ролью простого геофизрабочего. На катушках сидели мой работяга Константин Константинович и Вова Луппов, нынешний инженер на кафедре геофизики. А командовали нами оператор Лена и Влад, последний из студентов, который решил отработать в отряде до самого конца сезона (хотя скорее всего он остался из-за Лены, за которой начал активно ухаживать). На его робкие попытки отказаться от должности вычислителя был дан дружный ответ:

– Учись, студент! Будешь потом вспоминать, как четырьмя инженерами командовал!

Офицерская бригада

Поработать нам удалось недолго: лёг снег, земля начала промерзать, а значит пора было сворачивать электроразведку. Да и начальник уже поторапливать начал – геологи-то на неделю раньше нас работу закончили. Добив последний запланированный профиль, мы вытащили всё своё геофизическое железо на базу. Оставалось отработать всего лишь один магниторазведочный профиль – самый последний профиль в сезоне. Тот самый, со скалой.

***

Последний рабочий день полевого сезона 1997 года выглядел ровно так же, как и любой день поздней осени: хмурый и сырой. С неба сыпал мелкий снег вперемешку с дождём, так что оставшийся сидеть на вариационной станции Валера Лунтер попросил нас особо не задерживаться – очень уж ему было холодно и неуютно сидеть за вариационной станцией на маленьком островке в устье реки Золотанки.

– Да мы и сами задерживаться не собираемся! – буркнул я, пытаясь разглядеть в небе хоть один просвет. Просветы в небе не появлялись.

На профиль мы пошли вместе с Владом: он шёл в качестве оператора, ну а я – сопровождающим, поскольку одиночные маршруты запрещены техникой безопасности, да и студенту практику в маршруте легче провести. До профиля мы дошли быстро – к концу сезона по лесу начинаешь уже не ходить, а практически бегать. Привычка вырабатывается да и лишний жирок, набранный за зиму, сходит. Четыре километра по профилю с работой тоже прошли довольно быстро (разве что на спуске со скалы немного притормозили) и вскоре вышли на берег реки Пели, где и заканчивался наш профиль.

– Слушай, а до Пелиных Ушей здесь сколько остаётся? – неожиданно спросил меня Влад.

Пелины Уши – самая северная вершина, венчающая плато Кваркуш. Названа она так из-за очень смешных останцев, торчащих на её макушке как настоящие уши. Которые по коми-пермяцки так и называются – Пеля. Хотя есть легенда и про богатыря Пелю, который вроде бы жил в тех местах и считал себя самым сильным в мире. Решил он как-то притянуть небо к земле, да разгневал этим бога Ена, который и вогнал зазнавшегося богатыря в землю так, что наружу одни уши торчать остались. В общем, уши из земли торчат, это точно, а вот Пелины они или нет – поди разберись.

– Километра 2-3, не больше, - прикинул я, вспоминая карту.

– Так близко?! – обрадовался Влад. – А давай сгоняем, а то рядом были и не сходили. Обидно будет!

Прикинув, что пару километров мы со студентом пробежим за полчаса, я согласился. И действительно, так рядом быть и не заглянуть: это просто обидно даже и совсем глупо. А что такое крюк в пару километров для двух бешеных собак? Мелочи! Тем более что обратно мы могли вернуться по лесовозной дороге, идущей вдоль реки Пели гораздо быстрее, чем добирались сюда с работой.

Заныкав магнитометр в кустах (он, конечно, не очень тяжёлый, но жутко неудобный в хождении по лесу из-за штанги с датчиком, торчащей за спиной) мы переправились через Пелю и полезли в гору. Всем хорош Кваркуш: и шикарными видами, и ровной вершиной плато, поросшей редкими кустами можжевельника и зарослями карликовой берёзы, но вот 2 километра подъёма по крутейшему склону – приключение не для слабых духом. Слабых духом среди нас не оказалось, так что через полчаса мы всё же выбрались на вершину горы, пусть и с языками на плечах.

Вершина Пелиных ушей встретила нас пронизывающим ветром и двумя заснеженными ушами, торчащими на самой её макушке. И было на ней неуютно и ужасно холодно. Чуть-чуть отдышавшись Влад подскочил, подбежал к краю скалы и неожиданно заорал во всю силу:

– Ми-и-и-инто-о-о-он! – после чего повернулся ко мне, сверкая глазами и улыбаясь во весь рот. – Как же давно я мечтал так поорать!

Как раз в то самое время по телевизору регулярно показывали рекламу мятных конфет «Минтон» с мужиком, радостно орущим на фоне заснеженных гор. Как по мне – у Влада получилось гораздо лучше, более искренно, что ли.

Вдоволь наоравшись и сфотографировавшись на фоне раскинувшегося пейзажа, мы отправились в обратный путь – очень уж пронизывающий ветер гулял на Пелиных ушах. Да и Лунтера пора было снимать с поста, пока он там не застыл возле вариационной станции. По Улсу медленно и величаво плыла шуга – первый признак того, что зима в этих краях установилась окончательно.

Про наст, дождь и походы на голодный желудок, год 1998

1 сентября 1998 года выпал снег. Только вчера мы с бригадой и приключениями поднялись на хребет Кваркуш, чтобы провести на нём запланированные электроразведочные работы. Переночевали в старой охотничьей избушке на краю леса и горной тундры, а с утра выпал снег. Он летел крупными липкими хлопьями, намекая на то, что очередной полевой сезон подходит к концу. Пришлось возвращаться в лагерь с надеждой на то, что снег надолго не задержится.

Снег не сошёл ни через день, ни через три, а всё больше заваливал окрестные леса и горы. Рабочие, наслушавшись по радио про творящийся в стране после дефолта бардак, собрались домой, начальство их особо не удерживало, поскольку и с продуктами, и с деньгами дела обстояли совсем невесело. Так что через неделю в лагере остался практически только «офицерский» состав да пара рабочих. Не очень-то много, но доделывать работу всё равно нужно. Тем более что делать в Перми всё равно было нечего: денег в «Геокарте» не было, а тут хоть еда имеется. И вот в один из этих морозных осенних дней я со своим рабочим Юрой Новиковым отправился на хребет Золотой Камень, чтобы провести контрольные магниторазведочные работы.

Магниторазведка – это старейший геофизический метод поисков полезных ископаемых. Ещё в 18 веке было замечено, что в некоторых местах стрелка компаса начинает «сходить с ума» - показывает неверное направление на север, а то и вовсе начинает кружить без остановки. Оказалось, всё очень просто – горные породы, богатые железом, имеют свою собственную намагниченность и поэтому влияют на стрелку компаса. А раз так, то можно смело использовать компас для поисков железа! Правда оказалось, что компас – не очень надёжный инструмент. Пришлось учёным придумывать более точную аппаратуру, ну а с появлением хороших магнитометров магниторазведку стали использовать не только для поиска руды, но и для геологического картирования, поскольку породы могут довольно сильно отличатся по своим магнитным свойствам. А контрольные измерения делаются всего лишь для того, чтобы оценить качество проведённых работ, а то бывали, знаете-ли, прецеденты с аномалиями из-за ножа, подвешенного на поясе не особо умного оператора. Правда, делать это особо никто не любит, поэтому очень часто контроль оставляют на самый конец сезона, когда основные работы уже сделаны.

Снег на профиле к нашей с Юрой радости, покрылся коркой крепчайшего наста. Идти по нему было сущим удовольствием: все коряги и завалы из поваленных деревьев, которыми богат восточный склон Золотого Камня, укрылись глубоким слоем снега, а ледяная корка наста позволила идти по нему, как по асфальту. Я чуть не бегом бежал от пикета к пикету, а Юра, тащивший на себе рюкзак с перекусом, шёл чуть впереди и лениво обрубал топором мешавшие ветви деревьев. Красота, так бы всю жизнь работал!

К сожалению, всё вкусное когда-нибудь да заканчивается. Закончилась и наша комфортная прогулка: не успели мы подняться на вершину Золотого Камня, как зарядил очень мелкий и очень ледяной дождь, который очень быстро «съел» наст со снега. А перед нами расстилалось Акчимское болото, через которое мы и летом-то ходили с опаской. Очень это болото интересное: расположено оно на самой вершине хребта Золотой камень и окружает одну из главных вершин хребта, гору Золотой Камень, непролазными топями. Из него вытекают три реки: Акчим, Большая Золотанка и Средняя Золотиха, а само оно исследовано практически только с воздуха. Пройдя по болоту с полкилометра, я решил возвращаться, поскольку замёрзнуть оно не успело и на каждый наш шаг отзывалось раскачиванием так, как будто мы шли не по земле, а по огромному батуту, который к тому же грозил порваться в любой момент. Поскольку моржевание в наши планы не входило, то мы повернули назад по своим, уже залитым водой, следам.

Вернувшись в лес, мы с Юрой решили для начала отдохнуть, попить чаю и обсушиться, просто потому что к этому моменту успели промокнуть, замерзнуть и устать: всё же шесть километров в гору – это довольно много. И вот тут нас ждал небольшой сюрприз. Несмотря на наличие трёх упакованных в полиэтилен коробков спичек, сухой растопки в виде бересты и, как казалось, нехилого полевого опыта, разжигание костра в данных условиях оказалось нетривиальной задачей. Местная флора, в виде кривых ёлок, обросших моховыми бородами, впитавшими в себя всю воду этого мира разом, совершенно не хотела гореть. Совсем. Перед мокрым мхом был бессилен весь мой двенадцатилетний опыт работы в полях, а Юрин опыт, состоявший из одного полевого сезона и трёх лет исправительных работ, здесь явно не годился. Истратив два коробка спичек и всю сухую бересту, я плюнул и сказал:

- Пойдём домой, Юра, там чай и попьём.

И мы отправились домой.

Это был, наверное, один из самых тяжёлых моих походов. Напитавшиеся водой телогрейки (стандартная осенне-зимняя верхняя одежда полевиков до того, как появились куртки на синтепоне) стали просто невероятно тяжёлыми. Ледяной дождь, окатывавший нас каждый раз, когда мы касались любой ветки или дерева, замораживал руки и мерзко хлюпал в сапогах. Наст, размягчившийся от дождя, перестал держать, поэтому каждый наш шаг выглядел примерно так: встал – провалился – вылез из снега – встал – провалился – вылез из снега. И так все оставшиеся пять километров по лесу. Мы пытались идти и даже ползти на четвереньках. На четвереньках снег нас удерживал лучше, но сколько можно так пройти: сто метров, двести? Потом колени начинают болеть, а руки мёрзнуть от снега. Снова приходится вставать и снова идти в ритме встал – провалился – выбрался – провалился.

Через пару километров Юра пошёл «винтом»: ноги у него начали заплетаться, он начал оступаться и падать. Пришлось забрать у него рюкзак с топором и магнитометром, чтобы хоть как-то облегчить работяге путь. Не знаю, помогло это ему или нет, но теперь идти тяжелее стало уже мне – лишние пять или шесть килограммов груза за спиной бодрости отнюдь не добавляют. При этом приходилось держаться бодро и даже шутить, ибо ничто так не удручает рабочих, как начальник в депрессии. Прошло ещё сто лет, а может даже двести и мы всё же вышли на лесовозную дорогу, ведущую к лагерю, до которого оставалось всего-то пару километров. Юра сел на лесину, лежащую на обочине, и сказал:

- Всё, Иваныч, ты как хочешь, а я здесь останусь!

Я уселся рядом, поскольку устал не меньше, да и бросать рабочего мне бы никогда в голову не пришло. Усталые ноги гудели так, что казалось, будто они состоят из натянутых гитарных струн, так что отдых оказался весьма кстати. Посидев с полчаса на бревне, мы всё же сумели встать и отправились в лагерь пить чай и есть сечку с тушёнкой, которая в тот момент показалась мне вкуснейшей кашей в мире. И даже Кай Метов, орущий из кассетного магнитофона водителя звучал вполне мило и где-то даже душевно.

А этот дождь всё-таки сумел растопить наваливший в сентябре снег, и на работу ходить стало совсем невозможно – реки вспучились от воды так, что переходить их стало опасно для жизни, а сам лес превратился в одно огромное болото. Так что отработать этот профиль мы успели очень даже вовремя.

13-й профиль, год 1999

Я, в общем-то, не суеверен. Да и сложно верить в каких-то там чёрных кошек или тёток с пустыми вёдрами в то время, когда космические корабли бороздят просторы Большого театра, а роботы развозят заказы или торгуют в магазинах. Я даже пятачок под пятку не подкладывал, когда на экзамены ходил! Ну хотя бы потому что если уж подготовился, то пятачок вроде как и не нужен вовсе, а если нет, то хоть весь пятаками с головы до ног увешайся – всё равно не поможет. Но иной раз случается такое, что впору поверить во всякие народные приметы…

В самом конце 90-х годов я трудился геофизиком в Мойвинской геологосъёмочной партии «Геокарты-Пермь». Занимались мы геологическим доизучением Кваркушской площади, а точнее – строили геологическую карту этой самой площади в масштабе 1:200000 (это когда в 1 см карты – 2 км площади). Изначально предполагалось, что наша работа будет проходить в архивах с редкими выездами в поле, для кое-каких проверок и увязок, а по факту оказалось, что работы нам предстояло провести просто немеряно. Особенно геофизики.

Что же такое «геологическое доизучение площади»? Представьте, что есть здоровенная площадь на севере Пермского края. Много лет там проводились самые разные работы: поисковые, съёмочные и даже аэрогеофизическая съёмка. В итоге получилось большое лоскутное одеяло с нестыковками, с разным масштабом и уровнем работ. И вот всё это безобразие нам нужно было не просто сшить в одно целое, но ещё и увязать с соседними картами в единое целое. Ну и впервые в то время зашёл разговор о составлении компьютерной модели, а это и мегабайты баз данных по всем проведённым там работам, и оцифровка самой карты, и подготовка её к печати… Работы нам, в общем, хватило на 5 лет с лишним. Но что-то я отвлёкся.

Так вот. С геофизикой, особенно в западной части площади был полный швах: предшественники геофизику не любили, а геологическая съёмка без неё в условиях Уральской тайги – практически деньги на ветер. Сложно связать редкие точки выходов горных пород в единое целое без данных той же электроразведки или магнитки. Так что прошлось покрывать всю западную часть геофизическими профилями. Естественно, шли они под порядковыми номерами и вот в самом конце сезона 1999 года мы добрались до геофизического профиля № 13.

Работа на любом профиле начинается с прорубки, расчистки и разметки этого самого профиля. В начале сезона я и сам выходил на эту рубку, чтобы всё объяснить и показать новичкам в бригаде, ну а к концу сезона рабочие и без меня хорошо справлялись с этой работой. Благо, к тому сезону в бригаде уже оформилось ядро из старых работяг, на которых я мог положиться. Мужики, естественно, успели похохмить по поводу несчастливого номера профиля, но были вооружены топорами, компасами, мерным шнуром и отправлены на работу.

И всё же профиль оказался с заковыркой. В первый же день они сломали топор. В общем-то дело это нехитрое: неудачно ударил или решил использовать топорище вместо рычага – вот оно и не выдерживает. Ну бывает такое! Раз в сезон. Но на следующий день был сломан уже второй топор. Мужики сослались на несчастливое число, на что пришлось пообещать, что если поломки не прекратятся, то рубить профиль они будут колунами: их то уж точно не поломают. Нет, у меня, как у настоящего хомяка, сушилась пара заготовок для топорищ, но два топорища за два дня – это уже явный перебор!

После моего обещания топоры больше не ломались, так что через пару дней профиль был подготовлен и настала пора для моего любимого геофизического метода – электроразведки ВЭЗ (вертикального электрического зондирования).

Суть этого метода предельно простая: рабочие расходятся из центра установки и тянут за собой провода с длинными железными штырями – электродами. Через определённые расстояния они втыкают электроды в землю, а я пускаю по проводам ток и ловлю прибором прошедший через толщу земли сигнал. По результатам зондирования всегда можно довольно точно сказать, что находится у нас под ногами до глубины этак метров 500. Просто, надёжно, элегантно. Единственный минус этого метода ­– большое количество железа, которое всё время приходится тащить на себе: все эти катушки с проводами, аппаратура, батарея, стульчик оператора… Примерно как в том старом анекдоте про мужика с крутыми часами и двумя чемоданами с батареями. Сейчас, конечно, всё компактнее и легче стало.

Работу решили начать с самого дальнего конца профиля, поскольку находился он примерно в 9 км от лагеря: 3 километра от лагеря по дороге и 6 км по самому профилю до его начала. Таскаться на такое расстояние каждый день глупо, поэтому дальний конец решили отрабатывать с выбросом, т.е. с романтичной ночёвкой в лесу под ёлочкой у костра. Так, конечно, не очень-то удобно, да и холодно бывает ночевать в лесу в конце сентября, зато какой стимул побыстрее отработать дальний участок!

А профиль нам достался прямо скажем гадостный и полностью оправдывающий свой несчастливый номер. Первые 4 километра от дороги шли по сплошным вырубкам и были они просто ужасными: плохо очищенными, с завалами из спиленных и брошенных деревьев, с кучами гнилых ветвей, оставшихся от разделки деревьев да ещё и густо заросшие иван-чаем и крапивой. Ходить в таких местах очень сложно, поскольку под ногами в густой траве ничего не видно, а там сам черт ногу сломит! А ведь нам предстояло там ещё и работать. Ну что же, назвался геофизиком – полезай в выруб!

В общем, подхватили мы всё своё железо и отправились на дальний конец профиля, где организовали небольшой лагерь: смастерили навес из жердей и куска полиэтилена, да накидали под него елового лапника. Чтобы мягче и теплее спалось. Ага, щас!

Лагерь мы поставили на самой границе выруба, за которой начинался настоящий, не тронутый человеком, как мне тогда показалось, лес. Вековые ели, огромные пихты: работать в таком лесу – одно удовольствие. Отдохнув в лагере после дальнего перехода, наша бригада пошла к нулевому пикету, с которого и начинался наш профиль. По пути туда я всё никак не мог нарадоваться чистому лесу, как вдруг заметил что лес стал уже совсем ухоженным. Настолько, что мне начало казаться, что деревья вокруг растут ровными рядами. Я притормозил и осмотрелся: деревья действительно были высажены, да не просто какие-нибудь ёлки, а самые настоящие липы! А они на Северном Урале встречаются примерно так же часто, как и финиковые пальмы. Деревья стояли ровными широкими аллеями и судя по размерам, высажены они были не меньше ста лет назад, ещё в царские времена. До сих пор жалею, что не прошёлся я по той липовой аллее. Что бы увидел в конце аллеи? Но время нас поджимало и разгуливать было совершенно некогда.

Самое интересное, что ни на одной карте я не нашёл никакого упоминания о жилых местах в том краю, а карт я пересмотрел много: и новых и старинных. Но ведь липы просто так никто садить не стал бы, просто потому что нужно было тащить откуда-то саженцы и ухаживать за ними, чтобы не перемёрзли они в первую же зиму. Значит и жильё где-то неподалёку должно было когда-то быть! Но где?

Мы начали работу и практически сходу порвали провод на катушке. Ну а что вы хотели? Конец сезона, провода и те уже не выдерживают нагрузки. Отремонтировал, работаем дальше. Порвали приёмную линию. Отремонтировал. Отпал электрод. Да, блин горелый, 13-й профиль!

Закончив очередную точку, я отослал мужиков на следующий пикет, а сам решил побыть немножко в раздумьях на лоне природы, благо совсем неподалёку от точки росли вполне подходящие для уединения кустики. Обдумав всё что можно, я вышел из-за куста на профиль… и не нашёл его! Ну вот нет его и всё тут!! Прошёл метров 50 – нет профиля. Развернулся, вернулся обратно – всё равно его нет! Пропал! Орать рабочим, что я заблудился, было даже как-то обидно – лес такой чистый, что заблудиться в нём вроде бы совсем нереально. Так что я начал ходить челноком туда-сюда в надежде на то, что рано или поздно наткнусь на свой профиль. Раз, наверное, на шестой своего челночного бега я наконец-то наткнулся на зарубки на дереве. Нашёл! Правда, вышел на профиль уже не позади рабочих, а впереди.

– Слышь, Иваныч! А ты чё вокруг нас кругами бегал? – спросил меня Юра Новиков, один из старожилов моей бригады. – Сидим ждём, смотрим Иваныч мимо нас прошёл и вправо ушёл, потом влево сбегал, потом опять вправо… Заблудился, что ли?

– Местность изучал, - буркнул я, садясь на свой операторский стульчик. Рассказывать что заблудился как-то совсем не хотелось. Есть у меня лёгкое подозрение, что рабочие не очень-то поверили в это объяснение, больно уж рожи у них были улыбающиеся. Ох уж мне этот тринадцатый профиль!

В общем, за два дня мы всё же умудрились отработать дальний конец профиля, хотя он, казалось, решил поиздеваться над нами по полной программе: провода рвались с регулярностью раз в полтора-два часа, обрывались электроды. А в конце второго дня зарядил мелкий противный дождь, отсырела батарея и начала нещадно бить меня током. Пора было возвращаться на базу.

Возле тента разгорелись нешуточные страсти: часть рабочих во главе с Юрой Новиковым собралась идти на базу несмотря на дождь и начинающиеся сумерки, а мы с Константином Константиновичем предлагали ещё раз переночевать на выбросе, а в лагерь идти уже утром. Нам с Костей уже не раз приходилось ночевать в лесу, так что мы нисколько не переживали на этот счёт, но наши новички Вася с Серёгой поддержали Юру. Удерживать я их не стал, всё же не дети малые, но сам остался на ночёвку.

Дождь лил всю ночь и затих только под утро. Выпив напоследок чайку, мы свернули остатки лагеря и тоже отправились на базу. Пришли мы туда вовремя – к самому завтраку. Повариха встретила нас радостным криком:

– Пришли! А ваши-то только час назад притащились, всю ночь по лесу шарахались. Сейчас отсыпаются.

В общем, не рассчитав того, что придётся 4 километра идти по вырубке, ушедшие парни не успели выйти с профиля до темноты. А впотьмах они «слетали» с профиля, потом снова его находили, снова теряли, промокли насквозь, набили шишек и насадили царапин. Так что на базу вышли в очень потрёпанном виде, а потом ещё целый день отсыпались после ночных похождений.

Четыре километра работы на вырубке вымотали нас так, что казалось, будто дурацкий тринадцатый профиль уже никогда не закончится. Но всё-таки мы сумели его отработать! Почти…

Предпоследняя точка на профиле расположилась неподалёку от древней речной террасы. Метрах в пятидесяти от пикета земля вспучивалась резкой ступенькой, скрывавшей от нас всё, что происходило впереди. Странное место, мрачное и замшелое. Ну да нам не привыкать работать в странных местах. Я включил свой горячо любимый автокомпенсатор электроразведочный АЭ-72 и скомандовал «Вперёд!» Пара рабочих, подхватив электроды, стала расходиться в разные стороны от пикета, время от времени по команде второй пары, следящей за метками на проводах, останавливаясь и вонзая электроды в землю. Запели свою ржавую песню катушки и вскоре Константин Константинович, идущий вперед по профилю, скрылся за бугром террасы. Примерно через полчаса (а столько времени обычно уходит на одну точку) катушки с проводом размотались на свои положенные 500 метров; я снял последний замер, выключил прибор и скомандовал:

– Переходим!

Серёга Кудрявцев, потягиваясь, встал с сиденья, на которой была закреплена катушка: работяги их называли железными конями, штука, хоть и громоздкая, зато удобная: можно и сидеть и катушку крутить – всяко удобнее, чем таскать такую катушку на шее. И тут неожиданно «конь» подпрыгнул, рванул вперёд и исчез за бугром. Наступила немая сцена…

– Иваныч, а это что было? – почему-то шёпотом спросил Серёга.

Вот бы знать! На такой рывок ни у одного рабочего сил бы не хватило – слишком тяжело на 500 метров даже провод тащить, а уж про то, чтобы его дёрнуть так, чтобы катушка улетала – тут и говорить не о чем. Больше всего это напоминало встречу катушки с машиной если бы не одно но: единственной машиной, которая здесь ездила, был Зил-130, который забросил нас сюда летом да ещё раз приезжал в начале осени с продуктами. А других машин здесь лет 30, а то и 40 не было. Со времён заброшенной зэковской зоны, на которую мы случайно наткнулись во время работы.

Подниматься на бугор за катушкой было действительно страшно, я же не знал, ЧТО меня там ожидает. Но делать нечего: всё же я начальник, не стоит свою трусость рабочим показывать. Поднялся на бугор и увидел катушку, застрявшую в ветвях здоровенной ёлки. Кое-как вытащив её оттуда (это какой же был рывок, что она так крепко застряла?!), я пошёл по проводу разыскивать Константина Константиновича. Хорошо, если он в момент рывка за провода не держался, а если держался? Оно, конечно, по технике безопасности не положено, но мало ли что.

На моё счастье Костя сам вышел мне навстречу. Живой и здоровый, что нельзя было сказать об электродах, которые он держал в руках. Толстые стальные стержни были напрочь оборваны от провода и загнуты в тугую дугу.

– Константин Константиныч! Что у тебя тут за битва произошла? – спросил я работягу, разглядывая загнутые электроды.

– Да лось со всей дури в провода влетел. Запутался в них да как дёрнул - у меня электроды метров на десять в воздух улетели!

Установка была разбита напрочь, так что ни о каком продолжении работы разговоров уже не было. Свернув работу, мы вернулись в лагерь. Так совершенно неожиданно и закончился полевой сезон 1999 года.

И хоть не верю я во всякие приметы и суеверия, но иной раз нет-нет да и вспомню этот странный 13-й профиль.

Когда пропала радиосвязь, год 2000

Наверное, каждый сезон можно охарактеризовать каким-нибудь словом. Был у меня сезон провальный, он же таинственный, были голодный и приключенческий, занудный и мокрый… Сезон 2000-го можно охарактеризовать одним словом – странный. А начался он с того, что за два дня до отъезда на полевые работы умер геофизик, начальник второй бригады. Сердечный приступ прямо на улице.

Всё-таки жизнь – штука непредсказуемая. Только представьте: набран народ на работу, закуплены продукты, погружены в машину необходимые для полевых работ вещи и инструменты, получены все необходимы документы. Гружёный «Зил-131» у конторы ожидает сигнал к выезду и тут БАЦ! – одного из руководителей нет. Вот что тут делать? Разгонять вторую бригаду? Раздавать продукты по другим отрядам и партиям? Менять план работ?

Хренушки.

Виктор Яковлевич, начальник Мойвинской партии, покряхтев и погладив бороду, немножко поразмыслил, после чего сказал:

- Никого мы увольнять не будем. Берите-ка Вы, Дмитрий Иванович, обе бригады под своё руководство и отрабатывайте участок согласно утверждённому плану работ.

- А чем я их всех займу-то? – попытался отбрыкаться я.

- Вы начальник отряда, вот и придумайте. Работы предстоит много, люди лишними не будут, - отшил меня начальник.

Делать нечего, через два дня наш Зилок, гружёный продуктами, барахлом и людьми, выехал в сторону Красновишерска. Работать нам предстояло в самом зекоопасном месте Северного Урала в районе спецпосёлков Красный Берег, Усть-Язьва и Усть-Цепёл - в тех самых местах, где количество заключённых раз в десять превышает количество обычных граждан. Дамам в подобных местах появляться не рекомендуется категорически, да и всем остальным тоже не очень-то желательно. Но, с другой стороны, в последний раз геологические работы проводились там в 1948 году, а геофизику не делали вовсе. Настоящее белое пятно! А это уже не просто круто, а сверх круто знать, что я первый буду ставить геофизику на этом участке и что все остальные будут отталкиваться уже от моей работы. Круто, но очень ответственно – тут уже не слажаешь и не забьёшь на работу. А у меня десять человек вместо пятерых… Охохонюшки!

Место для лагеря было намечено на реке Язьве, подальше от всяких спецпоселений. Всё бы хорошо, вот только пытаясь пробраться по старому зимнику, мы засадили машину так, что пришлось идти в это самое поселение за помощью. Гостеприимный полковник, начальник спецпосёлка Усть-Цепёл тут же предложил нам устраиваться на постой к ним:

- У нас тут пара домов свободных, - сказал он. – И нам веселее, и вам спокойнее будет.

Немножко поразмыслив, я согласился, хотя жить рядом со свободно гуляющими зеками было довольно неприятно и страшно. Как же я потом радовался, что принял это решение! Особенно когда один местный шнырёк рассказал мне по секрету, что нас «вели» от самого Красного Берега и были готовы наведаться к нам в лагерь.

- А здесь вы уже наши, все об этом знают, не тронут! – объяснил он мне, мило улыбаясь.

***

А пока что мы обустраивались на новом месте.

Усть-Цепёл находится в одном из самых живописных мест Урала. По-хорошему, здесь бы не зону делать, а турбазу.

Дом нам выделили шикарный, четырёхкомнатный, с огромной печкой и верандой, на которой по вечерам можно было посидеть с кружкой чая, наслаждаясь здешними видами. А посмотреть было на что: прямо перед нами возвышался Кайбуш – огромная гора, которой оканчивается хребет Золотой Камень. Кайбуш всё время разный: то сердито напялит на себя облачную шапку, то радостно сверкает золотом в лучах восходящего солнца, а то начинает полыхать пожаром на закате. Между Кайбушем и нашим домом стоял одинокий кедр, в котором поселилось семейство летучих мышей – время от времени они залетали к нам в гости, до смерти пугая повариху.

Огромный кедр с летучими мышами на фоне Кайбуша.

С местными жителями мы подружились довольно быстро: раз в неделю для нас топили баню, разрешили пользоваться местной библиотекой, а за три мешка муки и мешок сахара на местной пекарне нам раз в два дня пекли свежий хлеб и даже предлагали питаться в местной столовой. Работяги мои довольно быстро сошлись с поселенцами (зеками, которых за примерное поведение выводят на поселение из зоны или тюрьмы) – выменивали у них на чай и сгущёнку всякие зоновские поделки. Единственный запрет, который нам озвучил начальник посёлка – никакого спиртного!

Работяг я загрузил: пока сам с одной бригадой делал работу, вторая бригада готовила профили: рубили, чистили, промеряли. На следующий день бригады менялись местами. Постепенно стал учить пару человек ходить с магнитометром, а ещё пару посадил на вариационную станцию. Или посылал кого-нибудь в помощь нашему геологу, Александру Николаевичу Лычникову, маленькому сухонькому старичку с острой бородкой. Правда, ходить с ним мужики побаивались, поскольку он умудрялся загонять в маршруте любого бугая. В общем, работа налаживалась.

И всё бы хорошо, вот только у меня не получалось связаться по рации ни с базой, ни с городом. А ведь радиосвязь - самое главное в полевой жизни хоть для геолога, хоть для геофизика. Рация для нас не просто инструмент для передачи сводок, заказов и получения ценных указаний, рация – практически единственная ниточка, соединяющая полевиков с Большой Землёй, с миром. И когда эта ниточка рвётся, то становится очень тяжко. И что самое обидное – я-то слышал всех выходящих на связь, а меня – никто. Прямо заколдованное место какое-то! А когда в посёлке начинала работать лесопилка, то связь пропадала окончательно.

Заканчивался месяц, мне нужно было передать сводки и закрыть наряды своим рабочим, а без связи сделать это было практически нереально. Нужно было идти на базу партии в посёлок Золотанку. Ну а что, в самом-то деле, всего лишь 50 км по плохонькой, а местами и совершенно убитой лесовозной дороге. За пару дней всяко дойду, решил я. Раздал прощальные ЦУ работягам и отправился в путь.

Сейчас, если судить по карте, от Усть-Цепёла до Золотанки ведёт практически прямая дорога, а в то время она заканчивалась метрах в трёхстах за мостом через Язьву. Весьма сюрреалистическое зрелище, между прочим: разбитая грунтовка выходит на шикарный бетонный мост с ограждениями и пешеходными дорожками по краям, после чего заходит в лес – и заканчивается. В первый раз я просто охренел от этого зрелища. Поскольку дороги не было, то мне предстояло пройти напрямик через лес около десяти километров, чтобы выйти на заброшенную лесовозную дорогу, ведущую к Золотанке. И что самое обидное – большая часть пути проходила по старым вырубам, густо заросшим молодым лесом, иван-чаем, крапивой и заваленным самым разнообразным лесхозным мусором: спиленными ветвями, брошенными деревьями, пнями. Пробираясь сквозь всё это безобразие, я попал под мощный летний ливень, и к лесовозной дороге вышел промокшим насквозь.

Выруб по которому я плёлся на фоне хребта Золотой Камень.

Ливень, сделав своё мокрое дело, умчался в сторону Красного Берега и Соликамска, летнее солнце вовсю жарило с ясного неба. Ну что же, нужно воспользоваться ситуацией! Я разделся, закинул промокшую одежду на рюкзак и отправился по дороге. Наверное, со стороны это смотрелось очень смешно: практически голый мужик в трусах и болотных сапогах с рюкзаком, увешанным одеждой, как новогодняя ёлка, вышагивает по дороге во всё горло распевая песни. Самые сложные десять километров пройдены, осталось всего сорок. Хоть и далеко, зато по дороге.

К вечеру, одолев половину пути, я добрался до знакомого места. За два года до этого, здесь у нас стоял временный лагерь, из которого мы отрабатывали дальний профиль. Тут я и решил переночевать, поскольку в темноте идти по предстоящему пятикилометровому кошмару, который по недоразумению назвали лесовозной дорогой, до заброшенной зоны на реке Пеле, где можно было бы переночевать у сторожей, мне совершенно не хотелось: колеи в полтора метра глубиной, глубочайшие ямы, грязь и завалы из брошенных брёвен – такую дорогу лучше преодолевать со свежими силами да поутру, а не на ночь глядя.

Как же хорош чай с дымком из старого армейского котелка, приправленный запахом вечернего леса и ложечкой сгущёнки! Небо багровеет от заходящего солнца, комары начинают тянуть колыбельную песню, и становится совершенно ясно – пора укладываться спать. Натянув на себя припасённый свитер, я лёг на рюкзак, прислонённый к широченной ели. Сегодня это будет моё спальное место…

Буквально через пять минут меня поднял стук топора. Я подпрыгнул и практически нос к носу столкнулся со своим начальником партии Виктором Яковлевичем, деловито ставящим затёску на «моей» ели! По иронии судьбы он в этот же самый день тоже выходил на базу из полевого лагеря геологов и пошёл по нашему старому профилю - вполне логичное решение, кстати. Профиль почищенный, прямой и ровный. Не асфальт, конечно, но вполне приличная тропа.

- А что Вы тут делаете, Дмитрий Иванович? – спросил он таким тоном, будто мы расстались с ним пять минут назад. – Спать собрались?

- Так дорога-то неблизкая, да и ночь скоро - ответил я, пытаясь увернуться от слюнявого языка командирского пса Джима, всем своим видом выражавшего бурную радость от встречи со мной.

- Нет-нет-нет! Нам нужно идти! – Виктор Яковлевич вытащил карту, - Сколько тут до Пели?

- Километров пять, только дорога убитая, ноги переломаем.

- Ничего страшного, на Пеле нас машина должна встретить, так что отправляемся. Джим дорогу покажет, - близоруко щурясь, Виктор Яковлевич пытался разглядеть на карте предстоящий нам путь.

«Угу, покажет» - подумал я, прекрасно зная глупую псину, умудрявшуюся заблудится на полевой базе, а даже не в лесу. Ходил Джим всегда следом за хозяином, боясь отстать, зато умел мастерски воровать и вскрывать банки со сгущёнкой и тушёнкой. Делать нечего, нужно было идти, тем более что где-то там, в пяти километрах, нас ждала машина, а это значит, что не нужно идти лишних 20 километров пешком. И мы пошли.

Хорошо сейчас – появились лёгкие и мощные светодиодные фонари, которые не сжирают любую батарею в первые полчаса, а в то время идти нам пришлось под бледным светом Луны, поминутно проваливаясь в колеи и время от времени вытаскивая вопящего Джима из очередной ямы. Через два часа, показавшиеся мне двумя годами, измазавшись в грязи и глине с головы до ног, мы всё же дошли до Пели. Сонный сторож, встретивший нас, сказал, что машина дожидаться нас не стала и уехала обратно в Золотанку.

- Обещали приехать завтра утром, - глядя на наши вытянутые лица, успокоил он. – А пока укладывайтесь у меня. Места всем хватит.

Утром действительно приехал уазик, который отвёз нас на базу, а ещё через пару дней меня с комфортом и горой продуктов отправили обратно в Усть-Цепёл, где меня уже с нетерпением ждали. А связь, как ни странно, после этого наладилась – меня вдруг все начали прекрасно слышать, так что больше подобных походов в этом сезоне у меня не было.

Полевой холодильник, год 2000

Одно из самых больших проблем в поле — это продукты. И разнообразия-то никакого, и завести их в поле сложно, так ещё и сохранить нужно! Желательно на два-три месяца, а то и на пять — это уж как повезёт. И если с теми же крупами, макаронами или консервами особых проблем (не считая мышей) обычно не бывает, то вот как сохранить масло, майонез или тот же кетчуп? Холодильники в поле не предусмотрены, да и розеток с электричеством на ёлках тоже встречать не доводилось. Поэтому и приходится каждый раз выкручиваться, пытаясь придумать какие-нибудь способы хранения.

В полевой сезон 2000-го года наш геофизический отряд стоял в спецпоселении Усть-Цепёл. Жили мы в замечательном четырёхкомнатном доме, предоставленном нам начальством зоны. Честно говоря, устроились мы очень даже неплохо: каждую субботу зеки топили для нас баню, с начальником спецпоселения я договорился о том, что они будут выпекать нам хлеб, за что им был отдан мешок сахара и практически весь запас взятой нами муки и дрожжей. Может и дороговато, зато каждые два дня мы получали 4 буханки горячего, свежевыпеченного хлеба. А что может быть лучше горячего свежего хлеба? Разве что корочка от него! Договорившись с местным завхозом, я обменял четыре коробки кильки в томатном соусе, которую не хотели есть мои рабочие, на четыре коробки сардины в масле. Сначала я малость офигел от такого обмена, но завхоз так радостно ухватился за кильку со словами: «Да у нас эта сардина уже поперёк горла торчит!», что я не стал с ним спорить. Оставалась одна-единственная проблема: сохранить продукты до конца сезона. Крупы, консервы и сахар с солью мы затолкали в нежилую комнату, приспособив её под продуктовый склад, а вот скоропортящиеся продукты решили утопить в ближайшем ручье.

В этом самом доме мы и жили. Гора Кайбуш и кедр с летучими мышами прилагаются.

Вообще в поле есть всего пара простых вариантов хранения таких продуктов: либо устроить полевой холодильник, либо засунуть в ручей. Полевой холодильник, по сути — просто глубокая яма с крышкой, куда складываются продукты. Из минусов: долго возиться, да и температура в нём может быть не очень низкой, особенно если лето жаркое выдалось. С ручьём проще: горные ручьи холодные всегда. Так что в качестве холодильника был выбран именно ручей.

Неподалёку от дома протекал как раз такой ручей. Даже не ручей, а так, мелкий ручеёк шириной сантиметров 40 и глубиной в пару сантиметров. Из-за такой глубины нам даже пришлось углублять русло ручья в районе мойки, чтобы там можно было спокойно умыться и набрать воды. Чуть ниже мойки мои рабочие вкопали в русло два ведра, куда были уложены сливочное и растительное масло. А полиэтиленовые упаковки с майонезом и кетчупом притопили в ручье, утяжелив камнями. Полевой холодильник был готов к использованию.

Каждый день мы ходили на работу, собирали грибы и ягоды. В августе в гостях у нас побывал журналист из National Geographic, ел с нами «из гриб суп» и даже не помер после этого. Я ходил за 50 километров за радиосвязью… Всё это время наш холодильник работал прекрасно, сохраняя свежими и майонез, и кетчуп и даже масло.

Но вот пришёл сентябрь, а вместе с ним – затяжные осенние дожди. Вода в ручье стала потихоньку подниматься, но не так, чтобы очень сильно, так что никаких причин для беспокойства я не видел, пока однажды утром повариха не разбудила меня воплем:

— Дима! Масло уплыло!

— Какое масло? – с утра я бываю весьма большим тугодумом. – Куда уплыло?

— Не знаю, - честно ответила повариха. – Но в ручье масла нет! И майонеза!

Я быстро выскочил из спальника и, на ходу одеваясь, побежал к ручью. Коварство горных ручьёв мне было известно не понаслышке, но чтобы ручеёк, в котором воробью сложно утопиться, за одну ночь превратился в бурлящий поток глубиной в полметра – такое я видел впервые! Естественно, все наши холодильники были сметены ручьём: не помогли ни камни-утяжелители, ни вкопанные вёдра. Всё наше добро в один момент оказалось унесено водой.

Из дома выбежали рабочие и уставились на разбушевавшуюся стихию.

— Так! Юра, Серёга, бегом к мосту! – начал я командовать. – Ловите там, далеко не должно было уплыть! Вася, Толик – пройдитесь по кустам, может там что застряло. Остальные за мной вдоль ручья!

Моё воинство растянулось вдоль ручья в поисках потерянного богатства. Время от времени кто-нибудь с радостным воплем выуживал из воды то ведёрко майонеза, то бутылку с кетчупом, прибитую к берегу. Бродя по пояс в воде, Вася с Толиком вытащили из кустов две целые упаковки кетчупа, а Юре с Серёгой удалось выловить из ручья стайку банок «Рамы» собравшихся совершить сплав по Язьве.

Язьва в дождливую погоду и устье нашего ручейка

По итогам спасательной экспедиции мы не досчитались трёх бутылок кетчупа, да двух бутылок растительного масла. Всё остальное нам удалось выудить из разбушевавшегося ручья – операция по спасению закончилась весьма удачно для нас. А через пару дней, когда вода спа́ла, ручей снова стал мелким и спокойным, каким и был раньше. Но теперь его мирным видом меня было не обмануть. Поэтому неподалёку от дома рабочие выкопали яму, куда и уложили все спасённые продукты, где они совершенно спокойно дожили до конца сезона. Те, что не успели съесть.

Ну а я получил совершенно новый навык охоты на майонез и кетчуп в диких условиях.

Искусство требует жертв, год 2000

Те, кто читает мои истории, может подумать, что жизнь геолога или геофизика наполнена приключениями, но если честно, то это не совсем так. А если совсем точно, то это совсем не так. Большая часть времени любого полевого работника – это рутина. Точно такая же, что и у любого другого работника. Точно так же, как и в городе, в поле я с утра уходил на работу, обедал тем, что брал с собой, а вечером, усталый и голодный, возвращался домой. Правда, вместо телевизора в лагере меня ждали совсем другие развлечения: заготовка дров, например, или стирка в тазике. А действительно, чем люди в поле по вечерам занимаются? В магазин не сходишь, у телевизора не посидишь. Вот и приходится придумывать себе развлечения. Впрочем, дела в лагере всегда находились сами, причем постоянно. Хотя бы потому что ни стиральной машины, ни микроволновки, ни центрального отопления, а также кофемашины, посудомоечной машины и прочих достижений цивилизации там не было. Тем не менее свободного времени там имелось в достатке, особенно ежели погода не рабочая, в смысле дождит. А дождить может и сутками напролет.

Естественно, первое что всегда есть в поле – это карты. Рабочие самозабвенно часами резались в «тыщу», «буру» или в какого-нибудь дурака: подкидного, переводного или даже венгерского. Из других развлечений в поле всегда имелись книги, радиоприёмники и разговоры в полевой столовой. Правда, много книг с собой обычно не возили: большой объём и вес довольно жёстко ограничивали количество ввозимой литературы. Да и чтение при свечке – дело, конечно, романтичное, но очень уж неудобное. Слушать всё время радио тоже так себе удовольствие, тем более что на СВ и ДВ диапазонах, которые хорошо ловятся в лесу, только официальные каналы вещают, а их слушать довольно скучно. Вот и остаются полевикам только разговоры в полевой столовой, которые зачастую заменяют и радио, и карты, и книги.

Ну а я помимо разговоров, занимался ещё и резьбой по дереву, а если точнее, то одной из её разновидностей под названием «лесная скульптура», т.е. старался изобразить что-нибудь симпатичное, при этом не сильно меняя форму найденной коряги или нароста на дереве. Началось моё увлечение с попытки вырезать солонку из берёзового нароста – капа при помощи заточенной отвёртки и плоскогубцев, а научил меня этому вездеходчик Володя Смирнов в далёком 1988 году. Это дело мне совершенно неожиданно понравилось, вместо отвёртки я обзавёлся набором резцов, стал таскать с собой в поле напильники, наждачную бумагу и обрезки войлока для полировки своих деревянных изделий: вазочек, пепельниц и прочих солонок и сахарниц. Большую часть раздаривал по друзьям да знакомым, ну а что-то оседало дома на полках серванта и книжного шкафа.

В 2000-м году мой геофизический отряд работал в Красновишерском районе на севере Пермского края. Жили мы в спецпоселении Усть-Цепёл – жили в нём зеки, которых за примерное поведение ещё не освободили, но уже сделали бесконвойными, т.е. они могли совершенно спокойно ходить по посёлку и заниматься какими-то своими делами, с одним-единственным запретом – выезжать с территории посёлка. Зеки валили лес и варили пихтовое масло, ну а мы занимались геофизической съёмкой Цепёльской площади, которая в тех местах вообще никогда не проводилась. Вот такое белое пятно на геологической карте Урала, которое нам с геологом Александром Николаевичем Лычниковым довелось закрасить.

Дорога на Усть-Цепёл

Расположились на постой мы в четырёхкомнатном доме, любезно предоставленном нам начальником спецпоселения, с верандой и шикарным видом на гору Кайбуш; удивительное по своей красоте место. Ещё в начале сезона я заметил выброшенный весенним паводком на островок в устье реки Цепёл здоровенный кедр. Давно я мечтал сделать что-нибудь из кедра, а тут такой подарок лежит практически под носом! Но сезон в тот год выдался настолько сложный, что у меня никак не получалось добраться до него, и только в самом конце сезона, когда снег уже выбелил вершины гор, а работы на участке практически закончились, я наконец-то добрался этого кедра.

Ах, какие замечательные корни были у этого кедра! Чистые, высушенные на солнце до звона! Сколько замечательного материала для поделок. На радостях я напилил разных корней, что оказалось не самым лёгким занятием, всё же кедр – дерево твёрдое. В лагере работяги тут же выпросили у меня пару коряжек, ещё одну я оставил практически без изменения: очень уж она мне напомнила японский бонсай. С такими что-то делать – только портить. А ещё с одной, самой мелкой, решил повозиться – очень уж она мне приглянулась. По старой привычке, работал я, сидя и держа корень в одной руке, уперев его в колено ноги. Положение довольно удобное, но очень опасное как для рук, так и для ног.

Обрабатывая корень, я болтал с Александром Николаевичем и его рабочим, зашедшим к нам в гости. Неожиданно моя рука с резцом сорвалась, и я со всего маху воткнул резец себе в колено. Особой боли я не почувствовал, зато впервые увидел, как кровь может бить фонтаном. Честно говоря, как мне в тот момент удалось скинуть штаны и перекрыть артерию, зажав под коленом злополучный резец я совершенно не помню: видимо произошло это очень быстро, а я сам был в тот момент в шоке от произошедшего.

Не будьте такими дурнями как я: работайте за столом, или кладите на колени какую-нибудь защиту!

Дня два после этого я практически не мог ходить: колено болело и совсем не хотело сгибаться. В эти дни рабочие ходили делать магнитку без меня – на самом деле ничего особо сложного в этом нет, но последний-то профиль в сезоне мне хотелось сделать самому: достойно завершить полевой сезон. Поэтому на четвёртый день, немного расходившись, я всё же решился на последний в этом сезоне рабочий выход.

Кедр под окнами нашего дома стал совсем седым от снега

И всё бы ничего, но располагался профиль достаточно далеко от лагеря. Только для того, чтобы до него дойти, нужно было пройти пять километров по одной дороге, а чтобы вернуться – 13 километров по другой. И это не считая шести километров, которые нужно было пройти с работой. Весёлая такая пробежка на хромой ноге. Но, как говорится: любишь денежки – люби и на профиль ходить. В напарники я взял Юру Новикова, с которым проработал уже три сезона и точно знал, что легко могу на него положиться в случае каких-нибудь проблем.

Как ни странно, но работа прошла довольно спокойно. Идти по лесу, уже практически полностью сбросившему листву, было одно удовольствие: лёгкий морозец сковал грязь и изгнал из воздуха мошку и комаров, так что управились с работой мы довольно быстро. Всего каких-то пару часов работы, и вот Юра уже выскочил по профилю на дорогу, по которой нам предстояло возвращаться обратно.

– Я уже на дороге! – радостно заорал он.

Как та самая лошадь, которая начинает бежать быстрее, почуяв дом, я ускорился и с размаху воткнулся пораненным коленом в какой-то дурацкий пенёк. Теперь я точно знаю, что значит фраза: искры из глаз. Я их видел!

– Экий вы, батенька, неловкий! – сказал я сам себе, с трудом переведя дыхание от дикой боли.

После чего всё же собрался с силами, и выполз на дорогу вслед за Юрой. Хорошо, что тот был очень сильно увлечён приготовлением костра для чая и не обратил на меня никакого внимания: всё же негоже подчинённым видеть своего начальника ходящим на четвереньках. Я добрался до бревна, валяющегося на обочине дороги, взгромоздился на него и сказал:

– Юр, делай чай без меня. Что-то нога разболелась.

– Угу! – ответил Юра, колдуя с котелком и заваркой. – Чай покрепче сделать?

– Покрепче, - ответил я, крепко задумавшись о том, как же мне преодолеть оставшиеся 13 километров пути. Не на четвереньках же!

В общем, шли мы эти 13 километров ну о-о-очень долго, медленно и печально. Каждые пару километров я садился отдохнуть и успокоить саднившее колено. До лагеря дошли уже ближе к ночи, немало удивив окружающих. Колено, конечно, зажило, но опыт того, как не стоит делать при использовании режущих инструментов, запомнился мне намертво.

Искусство требует жертв – теперь я это точно знаю.