Байки геофизика. Часть 1

1989 год. Братья Рыбины

Братья Рыбины не были ни близнецами, ни даже двойняшками, но любой встретивший их сразу распознал бы в них родственников, настолько похожи были их вечно унылые лица и не менее унылые долговязые фигуры. Лето и зиму они работали топорабочими в Новодвинской геофизической экспедиции, а в межсезонье болтались по Новодвинску или Архангельску, пропивая заработанное за сезон, включая выданную в поле одежду и обувь. Поэтому на очередные полевые работы они выезжали одетыми в самые неожиданные наряды: запросто могли приехать летом в валенках с галошами, а зимой – в тренировочных штанах и тапочках. В общем, были они самыми настоящими бичами, не особо умными, но работящими. Правда, ровно до той поры, пока в воздухе не начинало пахнуть спиртным. При виде любой спиртосодержащей жидкости братья тут же теряли волю и остановить теперь их не смог бы ни один начальник. Работать Рыбины старались в разных полевых отрядах. То ли надоели друг другу ещё в детстве, то ли из-за каких-то конфликтов во взрослом возрасте: сами они об этом не рассказывали, а лезть к ним в душу с расспросами никто не спешил.

Летом 1989 года братья работали в топоотряде на Зимнем берегу Белого моря. Работали они, как водится, в разных бригадах, километрах в пяти друг от друга. И вот однажды у одного из братьев – Валентина, закончились сигареты. Совсем. Работать без курева Валентин не хотел, поэтому попросил своего начальника, топографа Саню Филиппова, отпустить его к брату за сигаретами. В гости друг к другу из лагеря в лагерь народ, бывало, хаживал, так что начальник с лёгким сердцем отпустил нашего героя в гости.

Зимний берег Белого моря – край суровый. На многие километры растянулись здесь болота с рассыпанными тут и там редкими островками леса – колка́ми. В таких местах можно легко заблудиться, случайно пойдя не к нужному перелеску, а соседнему – очень уж схожи между собой эти болотные острова.

Валентин выбрал не тот коло́к.

Не дождавшись Валентина из гостей, на вечерней связи Саня Филиппов по радиостанции спросил у соседей, дошёл ли до них Рыбин.

— Нет, не приходил, – «обрадовали» его соседи.

Дело принимало скверный оборот, Валентин умудрился заблудится где-то на болотах. Контрольный срок в таких случаях – сутки. Через сутки, когда Рыбин не вышел ни к соседям ни домой, была объявлена поисковая операция. Из Архангельска прилетел поисковый вертолёт с Александром Николаевичем, начальником Зимнебережней партии, возглавившим поиск пропавшего рабочего. Из обоих отрядов вышли на поиски пропавшего работяги поисковые отряды. Искали его три дня. Обшарили, как всем казалось, практически все мыслимые и немыслимые места, облетели на вертолёте все окрестные болота. Даже спрашивали про него у начальника нашего геофизического отряда, в котором я тогда трудился на производственной практике по геофизике. Правда, мы в то время работали довольно далеко от места событий, примерно в 70-80 километрах, но очень внимательно следили за ходом поисков по рации.

Всё без толку - Рыбин как в воду канул.

На третий день вертолёт закончил свою работу – время, отведённое на поиски, закончилось и лётчики, извинившись, вернулись в Архангельск. Начальник партии, сидя на пороге палатки Сани Филиппова выводил прутиком на земле замысловатые узоры. Топограф, стоя за его спиной, задумчиво затягивался папиросой.

— Ну вот и где его теперь искать? – ни к кому особо не обращаясь, буркнул начальник.

— Ха! А вот ты сам у него спроси! – неожиданно ответил Саня.

Александр Николаевич поднял глаза. По болоту к лагерю брела знакомая долговязая фигура. Рыбин! Тот, которого сбившись с ног, третьи сутки разыскивала вся партия, спокойно возвращался домой. После ругани, матов и радостных воплей начальник всё же решил узнать, где же всё это время носило виновника торжества. И вот что он рассказал.

О том, что заблудился, Рыбин понял только когда к вечеру первого дня вышел к какой-то незнакомой речке. Между его лагерем и лагерем соседей никакой речки быть не должно – это Валентин знал твёрдо. Переночевав на берегу, наутро, закусив свежей морошкой, работяга отправился, как ему казалось, обратно. Но к вечеру следующего дня неожиданно вышел на берег моря, которое находилось в 50 километрах от места работы. Естественно, Валентин этого не знал, но он точно знал, что их лагерь не стоит на берегу моря, а значит ушёл он довольно далеко. Развернувшись, Рыбин отправился обратно и снова вышел на какую-то речку, где встретил рыбаков, у которых он попросил закурить, после чего отправился путешествовать дальше.

— Придурок! – заорал в этом месте начальник. – Ты почему не сказал им, что заблудился?!

— Неудобно было, - пожав плечами, ответил горе-путешественник.

Уйдя от рыбаков, Рыбин заночевал на каком-то колке, после чего снова отправился искать свой лагерь. По пути он ел ягоды, которыми в середине лета богаты архангельские болота. Видел он и вертолёт, летающий над болотами, но так и не догадался, что летает тот по его душу. Проведя ещё одну ночь на свежем воздухе, он всё же умудрился наткнуться на один из профилей, который сам же и рубил несколько дней тому назад - вешки на болотах видны издалека. Так что теперь он точно знал, как дойти до лагеря.

Самым пострадавшим в этой истории оказался, естественно, начальник партии, который, собственно, и рассказал мне эту историю за вечерним чаем с ландо́риками (пресные оладьи – самая распространённая выпечка в поле) в балке́ на Верхотинских озёрах.

— Вот же зараза! – возмущённо говорил Александр Николаевич, проглотив очередную оладушку. - Дали ему леща, да и всё, а меня премии лишили за год, да ещё и выговор накатали. Ладно хоть с начальства не сняли. Дай-ка ещё ландорик, люблю горячие.

1988 год. Чемодан

Во время работы в геофизике жизнь меня сталкивала с самыми разными людьми. Чаще всего это были обычные бичи – люди, не любящие и не желающие работать постоянно, но готовые ради хорошего заработка поработать ударно пару-тройку месяцев на казённых харчах и в казённой же одежде. Очень много вернувшихся из мест не столь отдалённых, что и неудивительно: подобным людям сложно устроиться на работу, а в поле их брали довольно спокойно. Люди в полях мне встречались самые разные: и обычные и не очень, но иной попадались просто уникальные личности. Были среди них и кок с ледокола «Арктика», решивший подзаработать во время отпуска, и начальник участка с Архангельского целлюлозо-бумажного комбината, технолог с рыбного комбината, писатель, ищущий новую тему для книги, и даже военный лётчик-пенсионер. Об одном таком человеке мне и хотелось бы рассказать.

Николаич был из тех мужиков, которым можно спокойно дать как 35, так и 55 лет. Чем-то он напоминал гриб-боровик – такой же крепко сбитый, коренастый и темнокожий от въевшегося в кожу загара. Видно было, что человек он работящий, таких людей любят брать на работу: сразу ясно, что на него можно будет положиться. Как ни странно, но он не поинтересовался заработком, только расспросил, что нужно брать с собой в поле и как долго планируется работа в партии. Внимательно выслушав ответ, он только кивнул головой и что-то записал в маленький блокнотик, который таскал в нагрудном кармане рубашки, чем немало удивил начальника партии.

К выезду на работу он явился точно в срок, таща на плечах брезентовый рюкзак-плевок, а в руках - чемодан. Обычный такой советский фибровый чемодан с металлическими уголками и жёсткими стенками. Тут уже изумились все: в поле ездили с туристическими рюкзаками, с фанерными и металлическими коробами, но вот с чемоданом – такое видели впервые даже самые старые работяги. Местные хохмачи тут же вспомнили популярный в ту пору мультфильм про троицу из Простоквашино и начали приставать к Николаичу с вопросом: «Не за грибами-ли с чемоданом собрался?»

Николаич на шутки усмехался, но на все вопросы о чемодане отмалчивался, так что узнать, зачем ему чемодан в поле, так никто и не сумел. Ну а с другой стороны: не с сундуком же человек едет, а с чемоданом. Вон у Петровича кузов плетёный из бересты, заставший ещё, наверное, отмену крепостного права, и никто этому не удивляется. Поскольку кузов – штука удобная: и вещи в нём не мнутся, и посидеть на нём можно, как на стуле, да и лёгкий он в отличие от того же заводского северодвинского короба. Чемодан-то ничем не хуже, разве что таскать его неудобно: всё же у кузова лямки есть чтобы на спине носить, а у чемодана одна только ручка – много не потаскаешь.

Даже в вертолёте Николаич не расставался со своим чемоданом – как сел на него в начале рейса, так и сидел на нём до конца полёта. Да и во время разгрузки отнёс его подальше, чтобы никто случайно не схватил. В палатке Николаич первым делом, к расстройству всех окружающих, тут же запихал чемодан под нары, закутав его в кусок полиэтилена даже не попытавшись открыть. После чего пользовался только своим рюкзаком, в котором, собственно говоря, и были все его немудрёные пожитки: смена одежды, мыло с зубной пастой да пара дешёвых детективов в мягких обложках.

Лето в Архангельской области, хоть и жаркое, но очень короткое, поэтому в июне-июле выходных практически не бывает: нужно успеть сделать побольше перед затяжными осенними дождями, начинающимися уже в августе. Рабочие рубили геофизические профили, бегали с проводами на электроразведочных работах и мылись холодной водой, благо лагерь стоял на берегу одного из тех красивейших озёр, которыми так богат Архангельский край. Время от времени работяги вспоминали про чемодан и спорили о его содержимом. У самого хозяина спрашивать было бесполезно, поэтому каждый придумывал что-то своё. И чем дальше, тем интереснее становились версии.

– Николаич - смотрящий, - на полном серьёзе доказывали одни. – Он при себе воровской общак держит.

– Ну какой-же он вор в законе! Ворам работать-то запрещается! – отвечали другие. – Он, наверное, магазин какой-нибудь грабанул, или сберкассу, а теперь в лесу ныкается от милиции.

– Да от жены он ценное барахлишко увёз, чтобы не пропила, пока он в поле работает, - выдавали свою версию третьи.

Дни шли за днями и вот, наконец, начальник объявил выходной. С утра пораньше рабочие начали топить каменку в классической палаточной бане, и уже к обеду первые счастливчики отправились на помывку. Одним из них был и Николаич. Вдоволь напарившись, намывшись и накупавшись в озере, разрумянившийся хозяин чемодана подошёл к начальнику отряда.

– А мы сегодня на работу не пойдём? – спросил он.

– Нет, конечно, - ответил начальник.

– То есть можно делать, что хочется? – уточнил Николаич.

– Ну, в общем-то да, - удивлённо сказал начальник.

– Спасибо! – сказал Николаич и отправился в палатку.

Там он вытащил из-под нар чемодан и наконец-то открыл его. В чемодане не оказалось ни воровского общака, ни ценностей, вывезенных из дома, ни даже хитромудрого самогонного аппарата – в чемодане лежал костюм-тройка, белая рубашка с галстуком и лакированные туфли.

Одевшись в костюм, Николаич вышел к озеру, походил по берегу, заложив руки за спину и глядя вдаль. Нагулявшись, он присел на корягу, лежащую у воды, выкурил сигарету, после чего вернулся обратно в лагерь. В палатке он снова переоделся, сложил костюм в чемодан и убрал его обратно под нары.

Народ, подбирая попадавшие на пол челюсти, медленно приходил в себя. Содержимое чемодана оказалось совсем не таким, как они себе это представляли, но запутало всех окончательно. Поэтому во время ужина все, в том числе и начальник, начали допытываться у Николаича, зачем он привёз этот костюм в чемодане. Николаич долго отнекивался, но потом всё же сдался.

– Знаете, хочется хоть на пять минут почувствовать себя человеком, - сказал он задумчиво. – Вот есть у меня этот костюм, туфли, галстук… Надеть-то мне их некуда! А прошёлся сейчас в костюме – и так хорошо на душе стало, теперь дальше работать можно.

Вот вам и чемодан с ручкой.

1991 год. Медведь!

Осенью в Архангельской области начинается жаркая пора: народ, вооружившись грабилками и северодвинскими коробами атакует пригородные поезда, седлает своих железных коней разной степени проходимости и едет на природу - начинается сезон клюквы. Заготавливают её на зиму вёдрами, бочками и молочными флягами, а потом всю зиму пьют вырвиглазные морсы, кисели и настойки.

Как-то раз выехавшие на отгулы геофизрабочие решили подзаработать - съездить за клюквой, а потом продать её на ближайшем рынке. Сорок рублей ведро – не так уж и мало для 1991 года, а если учесть, что в стандартный короб входит четыре ведра ягод, то это уже потенциальных 160 рублей! И это всего лишь за день работы! Есть за что побороться. И вот четвёрка новоявленных коммерсантов, забравшись в пригородный поезд Архангельск-Плесецк, поехала туда, где по словам одного из участников коммерческой операции «клюквы видимо-невидимо». Выйдя на одной неприметной станции, название которой я не буду оглашать из соображений коммерческой тайны, четверо героев отправились вглубь архангельских лесов к заветному клюквенному болоту. Путь предстоял неблизкий, поэтому, пройдя километра три-четыре, компания решила отдохнуть в живописном перелеске, тем более что в коробе одного из путешественников заманчиво побулькивала огненная жидкость в пол-литровой таре.

Расслабившись у костра, мужики завели один из тех разговоров, что ведут все мужики вдали от жён, семьи и начальства. Как-то совсем незаметно разговор свернул на медвежью тему, и тут один из четверки задал вопрос:

- Мужики, а что бы вы сделали, если бы медведя встретили? Я б, наверное, на дерево влез.

- Хрень какая-то! – возразил другой. – Медведи по деревьям лучше лазают. Достанет он тебя там. Я бы ему что-нибудь из одежды бросил, а сам бы сбежал.

- Фигня! – ответил третий персонаж. – Ему надо в глаза смотреть, медведи взгляда боятся.

- А я бы орать начал, говорят медведи громкие звуки не любят, - задумчиво сказал четвёртый.

Посидев ещё чуток, компания двинулась дальше к своему клюквенному Клондайку. Неожиданно идущий впереди товарищ резво скинул короб и метнулся в сторону.

- Медведь! – заорал идущий следом за ним.

Мужики, буквально пять минут назад рассуждавшие о том, что они будут делать при встрече с медведем, тут же рванули в разные стороны, позабыв обо всех своих грандиозных и гениальных планах. На бегу они скидывали с себя ставшие неожиданно тяжёлыми и неудобными короба и штормовки. Вполне возможно, что именно в этот день был поставлен мировой рекорд по бегу в болотных сапогах по пересечённой местности. Жаль только что не оказалось рядом никого с секундомером.

Вдоволь набегавшись по окрестным лесам и болотам, мужики всё же встретились неподалёку от той поляны, где они жгли костёр и перекусывали. Правда, только втроём – среди собравшихся не было того, кто первым убежал в лес. «Неужели медведь добрался?!» - крутилось у всех в голове. Медленно и с опаской они двинулись в сторону разыгравшейся катастрофы.

Там, возле брошенных вещей, их ожидал тот самый товарищ, вполне живой и очень даже недовольный.

- Вы где были? – возмущённо спросил он мужиков. – Я тут, как дурак, вас битый час дожидаюсь.

- А где медведь? Какой он? Куда ушёл? – набросились на него мужики с вопросами.

- Какой медведь? – удивился товарищ, - Вы о чём вообще?

- От которого ты в лес убежал!

- Так это я за зайцем рванул! Думал – поймаю. Обратно вернулся, а тут нет никого и барахло по всему болоту разбросано…

Кажется, морду ему не набили, и даже клюквы набрали, тем более что ягодные места, бегая от виртуального медведя, заприметили. Что-то там сумели заработать и чуть-чуть заначить от своих жён. Ну а моя копилка пополнилась ещё одной историей, рассказанной непосредственным участником событий – тем самым, который от медведя хотел на ёлку залезть.

1992 год. Бутылка кефира, полбатона или Саратовская робинзонада

В 1992 году я работал в Токшинской геофизической партии Новодвинской геофизической экспедиции, причём так хорошо, что в зимнем сезоне 1992 года мои рабочие в месяц получали зарплату на уровне начальника партии, после чего выстроилась целая очередь желающих работать в моей бригаде. Да и сам я витал в облаках, мечтая о новом сезоне, как вдруг был ошарашен пренеприятнейшим известием – Токшинскую партию закрыли в самом конце мая 1992 года. Меня было пригласили поработать на Новую Землю, но геофизик, на чьё место меня звали, неожиданно передумал увольняться, и я остался практически без работы. Уволить меня, как молодого специалиста, не могли, поэтому практически месяц я занимался тем, что вывозил на склад экспедиции с закрывшейся полевой базы в деревне Грязово всё, что только могло иметь хоть небольшую ценность: начиная от аппаратуры и инструментов и заканчивая спальниками, печками и старыми лыжами.

В одной из этих поездок мой водитель Гена, решив подзаработать, купил на ферме в деревне 40-литровый бидон молока, прикинув, что в городе он это молоко сможет продать по цене раза в два, а то и три выше. Правда, в его расчёты закралась маленькая ошибка в виде 7 часов езды в жару по напоминающей стиральную доску дороге Плесецк-Новодвинск. В результате по приезду домой он получил 40 литров первоклассной простокваши. Бизнес Гены накрылся большой шляпой, хотя если бы мы в то время знали, что из неё можно легко и непринуждённо сделать килограмм 10 творога, то глядишь покупка и окупилась бы. А так мы эту простоквашу пили, ели и раздавали друзьям и знакомым – в условиях, когда цены начали стремительно расти вверх, это была неплохая поддержка для стремительно нищающих геофизиков.

Неожиданно ко мне подошёл начальник Мезенской сейсмопартии с предложением пойти работать к нему партию. Правда, для этого нужно было съездить в Саратов, на курсы оператора сейсмостанции «Прогресс-2». Недолго думая я согласился, тем более что особых вариантов у меня всё равно не было. Ну не в камералке же сидеть, в конце концов. Туда меня тоже звали, но душа моя рвалась в лес, а не за клавиатуру какой-то там электронно-вычислительной машины «Искра».

И вот, в самом конце августа 1992 года мы с Жорой, бывшим начальником отряда Токшинской партии отправились на курсы операторов в город Саратов. Денег на поездку нам, правда, выдали только 5 тысяч из 20 обещанных, пообещав выслать остальные почтовым переводом. Купившись на это предложение, мы приобрели билеты на самолёт и уже через пару часов любовались Саратовом со смотровой площадки около аэропорта. Отсюда наш путь лежал на улицу Крайнюю, в новенькое и даже немножко недостроенное высотное здание «Геофизмаш», где и должны были проходить наши курсы.

Сдав документы, получив пропуска и уточнив начало занятий, мы пошли искать жильё на месяц, пользуясь классическим принципом: если есть город, то должна быть гостиница с таким же названием. И действительно, в городе Саратове обнаружилась гостиница «Саратов», куда мы и направились на дребезжащем трамвае. Уж не знаю, так это или нет, но в то время Саратов мне показался очень маленьким городком, как по площади, так и по высоте: в нём практически не было высотных зданий, зато в большом количестве были дома старинные, красивые и изукрашенные лепниной. Чего стоил один только Крытый рынок! А ещё удивила загазованность улиц. То ли неудачная компоновка города, то ли очень много машин, но на улице реально тяжело было дышать из-за выхлопных газов. «Как только люди здесь выживают в таком-то воздухе?» – подумал я, живший в этот самый период неподалёку от Архангельского целлюлозо-бумажного комбината. А в целом город мне понравился: маленький, уютный и если бы не выхлопные газы да водители, не слышавшие про правила дорожного движения, то очень даже красивый и уютный.

В гостинице мы неожиданно встретились с другими геофизиками, тоже приехавшими на курсы то ли из Ханты-Мансийска, то ли из Нижневартовска. Собственно, ребята эти со станциями были знакомы не понаслышке, как мы, а вовсю на них работали. Так что их интересовали только удостоверения операторов, а не учёба на которую они, судя по стеклянному позвякиванию, доносящемуся из их рюкзаков, решили забить. Поболтав с ними немножко в фойе, мы пошли к стойке регистрации.

— Осталось всего два номера, - сообщила нам девушка за стойкой. – Вам с телевизором или без?

— Нам с телевизором! – заорали тюменцы. Мы с Жорой успели только грустно вздохнуть: наших денег на такой номер, стоимостью в три раза выше, явно не хватило бы. Поэтому взяли самый обычный двухместный с развлечениями в виде сломанной радиоточки, висящей над дверями. Нефтяники тоже недолго радовались, так как выяснилось, что от телевизора им достались только корпус с кинескопом, а всю начинку кто-то спёр в стародавние времена. Пришлось ребятам развлекаться народными методами, поэтому на учёбу они приходили опухшими и с трудом ворочающими языками, что, впрочем, не помешало им получить заветные корочки, поскольку практику они знали замечательно.

Ну а я в первый же вечер отремонтировал радиоточку, тем более что ломаться там особо нечему. Так случилось и в этот раз – у приёмника отвалился провод, который я тут же присобачил обратно на место. Работающий сетевой приемник ввёл пришедшую убираться в комнату уборщицу в глубокий ступор.

— Он же лет пять не работал! – пролепетала она, выйдя из ступора, - Как так-то?

— Починили, - гордо ответил я.

— Ой, а Вы не можете ещё отремонтировать парочку? – поинтересовалась уборщица.

— Да легко! – ответили мы с Жорой в голос.

«Парочка приёмников» оказалась горой сломанных радиоточек, высотой, чуть-чуть не дотягивающей до Эвереста, но явно повыше Эльбруса. Но за это нас по вечерам поили чаем и кормили печеньками очень довольные дежурные по этажу, а у меня появилось ежевечернее развлечение по ремонту мелкой бытовой техники.

В этот же день вечером мы сходили за билетами на самолёт на обратную дорогу, после чего направились на переговорный пункт.

— Это хорошо, что вы уже устроились, - радостно прокричал в телефонную трубку начальник партии, - Деньги мы вышлем. Через неделю. Наверное.

— А как же нам жить? – со слезами в голосе спросил Жора.

— Ну потерпите немножко, а там и деньги будут, - жизнерадостно ответил Николай Иванович. – Через две недели точно, наверное, вышлем!

Вот тут до нас с Жорой дошло, сколь опрометчиво мы согласились ехать, не получив на руки командировочные, поскольку полученные 5 тысяч к тому времени были почти все потрачены на жильё и билеты. Осталось придумать, как прожить две недели на оставшиеся деньги. В то время «Чайф» ещё не исполнил свою знаменитую песню «Оранжевое настроение», но мы её исполнили точь-в-точь. Каждый вечер после учёбы покупали две бутылки кефира и батон в ближайшем продуктовом магазине: одну бутылку кефира и полбатона мы выпивали вечером, а вторую – утром, перед учёбой. В обед мы наслаждались свежим воздухом, прогуливаясь по Сенному рынку. Видимо в какие-то в давние времена там продавали сено, но в 1992 году там торговали всяким китайским и турецким барахлом, которым в то время было завалено полстраны. Однажды, прогуливаясь по рынку, мы наткнулись на бабку, пытающуюся продать два ведра яблок.

—Почём яблочки, бабуля? – спросил Жора, мечтавший привезти в заснеженный Архангельск хоть каких-нибудь фруктов для своих детей.

— Так 35 рублей, сынок, - ответила бабка.

— Это за килограмм?

— Пошто за килограмм? За ведро!

Тут уже мы открыли рты, поскольку таких цен на яблоки мы не слышали со времён развитого социализма, а бабуля, видимо решив, что слишком много просит, добавила:

— Если возьмёте, с ведром отдам!

Ну вот этого мы уже не вынесли и купили у неё оба ведра яблок, даже накинув немножко денег, поскольку брать за такие копейки нам было очень неудобно. Зато теперь к нашей кефирно-батонной диете добавились яблоки. Интересно, курс по диетологии после этого можно преподавать?

Учились мы довольно плотно практически всю неделю, отдыхая только в воскресенье. Сидеть в комнате гостиницы довольно скучно поэтому уходили бродить по Саратову. Как-то раз мы заглянули в построенный ещё при царе Крытый рынок. Не знаю, как сейчас, но в то время это было просто очень крутое здание: с мраморными столешницами в торговых рядах, с фонтаном и вывесками «Мясной ряд», «Рыбный ряд». В рыбном ряду я впервые увидел настоящего волжского сома с огромной головой и длиннущим, не меньше двух метров, телом. А затем мы зашли в мясной ряд… Мощный запах копчёностей буквально сбил нас с ног, заставляя захлёбываться слюной при виде десятков копчёных куриц и шматов сала. Наши организмы, закалённые кефирно-яблочной диетой, начали орать от такого изобилия мяса в разных видах! А ещё там был мёд: от практически белого до почти чёрного, густого и прозрачного. А колбасы, а сыры!!!

— Как только придут деньги, сразу же куплю курицу и съем её! – прохрипел Жора, когда мы, чуть не плача, выползли из мясного ряда. – Один!

— Ага! – только и сумел ответить я.

Мясной ряд нанёс нам просто сокрушительный удар. Чтобы смыть нахлынувшее горе, мы отправились на барахолку, которая располагалась рядом с рынком. Удивительная это была барахолка! По обеим сторонам узкой аллейки какого-то парка стояли продавцы со своим товаром, разложенным на картонках и газетках, а по самой аллее текла толпа народа настолько плотная, что даже приостановиться, чтобы что-нибудь посмотреть, было практически нереально. Задние тут же начинали напирать и приходилось идти дальше. Если честно, то я вообще не представляю, как там умудрялись хоть что-нибудь купить или продать. В конце аллеи мы с Жорой наконец-то выпали из толпы и отправились полюбоваться на Саратовский Арбат – пешеходную улицу, я уж и не помню чьего именно имени.

Учёба шла своим чередом, начались практические занятия. В нашей комнате скопилась целая куча пустых молочных бутылок, которые мы сдали, заработав на этой сделке денег ещё на пару дней кефирной диеты. Продавщица в магазине, завидя наши морды, ничего не спрашивая выкладывала на прилавок батон и пару бутылок кефира или снежка, а вечера мы с Жорой проводили в дискуссиях о книгах и писателях: оба мы оказались заядлыми библиофилами. И это увлечение сдружило нас даже больше, чем вся саратовская робинзонада.

Но вот прошли три недели и нам наконец-то пришёл перевод. В первый же день мы рванули в Крытый рынок и купили здоровенную копчёную курицу. Съесть мы сумели только полкурицы, несмотря на желание – отвыкшие от подобной пищи желудки отказывались принимать много мяса, поэтому пришлось отложить поедание второй части до утра. А ещё через день Жора потерял свою часть денег – то ли выронил кошелёк, то ли его стащили на Сенном рынке у книжного киоска, где он приобрёл книжку «Это я - Эдичка». С тех самых пор Жора лютой ненавистью проникся и к этой книге, и к самому Эдуарду Лимонову. Хорошо, что Эдуард Вениаминович об этом не узнал – он бы, наверное, очень сильно расстроился по этому поводу.

А ещё через пару дней мы сдали экзамены, получили заветные удостоверения оператора сейсмостанции и отправились обратно в Архангельск навстречу новым приключениям.

1992 год. Новоземельский Робинзон

Володя Смирнов был очень большим любителем рыбной ловли, причём до той самой степени, когда хобби переходит в нечто большее. Поэтому и получил в 1988 году полгода работ на «химии» за браконьерство. «Химией» в те времена называли тот вид принудительных работ, когда человек должен был отработать свой срок на определённом государством предприятии, отдавая половину заработанной платы этому самому государству. Ну а поскольку Смирнов был трактористом, то и направили его трудиться водителем вездехода в Новодвинскую геофизическую экспедицию. В экспедиции Володе понравилось, тем более что теперь он мог ловить рыбу сколько угодно – геологам в те времена разрешение на лов рыбы сетями давали без проблем. Так что, отработав положенные полгода, он так и остался в геофизике.

Мне он всегда напоминал былинного богатыря, какими их изображали в старых советских фильмах: такой же светловолосый, кудрявобородый и при этом не какой-нибудь перекачанный культурист, а просто крепкий и жилистый мужик. А ещё он был очень-очень сильный. Со своей любимой присказкой: «Мужики! Так ведь это же железо!» – он в одиночку умудрялся перекидывать 200-литровые бочки с бензином или таскать гусеницу от ГАЗ-71, а это, на минуточку, больше 350 килограмм!

***

Летом 1992 года всю Новодвинскую геофизическую экспедицию потрясла новость: Зимнебережняя партия собирается на Новую Землю!

— Вот же везёт, чертям! – говорили одни, - Денег заработают! Там же полярка, да северный коэффициент - 2.0. Вообще можно не работать, только на окладе сидеть!

— И радиации хапнуть полные штаны! – возражали другие. – Нафиг такие деньги, если здоровья не будет.

— Да ещё белые медведи. Ну его нахрен - такое счастье! – добавляли третьи. Хотя так же, как и первые и вторые, втайне завидовали зимнебережцам. Всё же попасть в то время на Новую Землю было практически нереально: тут вам и удалённость от жилых мест, и повышенная секретность с погранзонами, да и просто - Арктика. Место непредсказуемое и опасное. Первым рейсом на Новую Землю закинули бочки с топливом и Смирнова в качестве сторожа.

— Скоро будем! – пообещал ему начальник. – Следующим рейсом завезём и продукты, и народ. Не скучай.

Вот только следующий рейс случился только дней через десять: сначала на три дня испортилась погода, а затем военные «закрыли небо» на несколько дней: то ли на учения, то ли ещё по какой-то своей военной причине. И всё это время Володя Смирнов «не скучал» в гордом одиночестве на берегу Баренцева моря. Без продуктов, палатки и, что самое плохое, рации. Сидеть целыми днями посреди тундры в окружении бочек, да ещё и в полной неизвестности – задачка не для слабонервных! А может там война на Большой земле и всех поубивали, или ещё какая катастрофа и никто не прилетит? Хорошо сейчас с радиотелефонами и сотовой связью… Хотя на Новой Земле скорее всего до сих пор никакой связи нет. Ну вот не с кем там особо связываться.

Из бочек и куска брезента Смирнов соорудил что-то вроде дома с брезентовой крышей и жестяными стенками. Дом получился неказистый, вонючий, но от ветра и комаров всё-таки спасал. Свой рюкзак он набил мхом и использовал вместо матраса. В первые два дня он питался консервами, прихваченными из дома, всё же не первый раз в поле человек, а потом, чтобы не помереть от голода, по вечерам стал ходить рыбачить к ближайшему заливу. Удочку заядлый рыболов таскал с собой всегда и везде. А из консервной банки, лески и блесны соорудил себе браконьерку – простейший спиннинг, которым пользуются там, где спиннингом пользоваться не разрешается. Пойманную рыбу Володя жарил на костре из плавника (брёвен, вынесенных морем из рек и занесённых аж на Новую Землю), в обилии валяющегося на побережье, а вместо чая заваривал в кружке прошлогоднюю клюкву и бруснику. И мечтал о настоящем чае хлебе и соли, которых у него с собой, естественно, не было. Ну не рассчитывал он на такое долгое сидение в одиночестве!

Но самое страшное, как рассказывал потом Володя, случилось через три дня – у него закончились сигареты, а вот остаться без курева для заядлого курильщика – очень сильное испытание.Он, конечно, пытался курить мох и траву, но они даже близко не могли заменить ему табак.

Но самое тяжёлое в робинзонаде – это скука. Сидеть целыми днями возле бочек, не имея возможности далеко отойти, неимоверно тоскливо. А заняться-то особо нечем: пару книжек, которые Володя прихватил с собой из дома, он прочёл буквально в первые же дни, после чего наступило полное ничегонеделанье. Далеко от вертолётной площадки отойти он боялся, да и что там делать, в тундре-то? Ягод ещё нет, грибов тоже. Рыбу тоже побоялся много ловить, чтобы не дай бог не привлечь к себе белых медведей: один раз он заметил вдали такого соседа, после чего отбросил идею с заготовкой вяленой рыбы. Так и сидел целыми днями возле дома из бочек на притащенном с берега бревне, покрывая замысловатой резьбой бревно, пользуясь ножом и заточенной об камень отвёрткой. Что-что, а резать по дереву он умел неплохо и в своё время научил этому делу и меня.

А в далёком Новодвинске в это время сходил с ума начальник Зимнебережней партии – его работник где-то у чёрта на куличках, а он никак не может до него добраться! Ни еды, ни жилья, ни возможности связаться. Жив-ли он там, здоров-ли? Но вот, наконец дали долгожданное «Добро!» на вылет. Весь полёт начальник сидел как на иголках, мысленно подгоняя лётчиков. В его мыслях уже рисовался обглоданный песцами и медведями труп, лежащий возле раскиданных бочек с соляркой и бензином, а где-то вдалеке слышалось: «Встать! Суд идёт!»

Но вот вертолёт приземлился на площадке, открылась дверь и в неё протиснулся прокопчённая и неимоверно радостная морда Вовки Смирнова. И первой его фразой была: «Мужики! Закурить не найдётся!»