Байки

Глава 1

(опубликован в газете «День литературы» в 2019 году)

На противоположной стороне озера надоедливо кричала непонятная птица. Крик ее повторялся снова и снова, монотонный, наполненный необъяснимой, но очевидной тоской и пустотой. Митрич стоял у лодки, долго вслушивался в печальный стон. Посеревшую от влаги и времени лодку с зелеными когда-то, а ныне ржавыми несмазанными уключинами Митрич смастерил лет десять назад и приволок на озеро. С тех пор она его здесь ждала. Залатанная, не по одному разу залитая гудроном, печальная и неказистая она рассекала гладь, а Митрич был ее завсегдатым пассажиром. Правая уключина рычала, левая жалобно поскрипывала. Митрич давно собирался их смазать да все забывал. Вот и сейчас он подумал, что уж в следующий раз обязательно возьмёт с собой солидол. Пообещал сам себе не забыть.

Митрич ждал. Птица не унималась.

Свистнул в два пальца, эхо разлетелось над водой, как разбитое стекло по каменному полу. Птица примолкла. Митрич облегчённо вздохнул, довольный, он победно посмотрел в сторону, откуда слышались крики, сощурился и вернулся к костру.

Наступило молчание. Озеро замерло. Небо всем своим закатным заревом смотрело в воду, и вода отражала его красоту, умножала ее и показывала всю без остатка. Деревья, нашумевшись кронами, тоже, казалось, притихли в дреме. Рыба, сытая и уставшая за день, стояла где-то в берегах, в траве, в заводях.

Трещали ветки в костре. Вкусно пахло дымом. Он поднимался, ветвился, смешивался с запахом травы и сырости, рассеивался в листве, плыл над озером и исчезал где-то, прятался в щелках, трещинках, ямках, ветвях и оставался там навсегда.

У костра их было трое: Андрюха, Володя и Митрич.

Митрич был здоровенный мужик с пепельной головой. Строго и в тоже время лениво он смотрел на беснующийся огонь. Изредка прищуривался, затягивался папиросой, шмыгал сизым изрытым оспинами носом, по-утиному кряхтел. Митрич был добрый, бывалый, словоохотливый.

Андрюха и Володя, шурин с зятем - городские, а Митрич местный, деревенский. Андрюха тоже тут родился, на берегу молчаливой речушки. Стало быть, тоже деревенский.

Богат наш край на озера, богат на реки и плодородные места!

На одно из озёр, которых вокруг деревни было столько, что пальцев на двух руках не хватит, и пошли мужики на вечернюю зорьку, с ночевкой. Отдохнуть, поболтать, помолчать.

Дом Митрича стоял по соседству с домом Андреевых родителей, да и плюс ко всему Митрич приходился Андрееву батьке троюродным братом по линии матери. С детства Андрюха и привык ходить на рыбалку с дядей.

- Ну чо, мужики, вздрогнем помаленьку? - нарушил тишину Митрич.

- Вздрогнем, Митрич. Отчего ж не вздрогнуть! - в тон ему бодро ответил Андрюха и подмигнул Володе. Тот задумчиво улыбнулся.

Андрей выставил перед собой железные кружки, из которых рыбаки недавно пили душистый крепкий чай. Как по волшебству у Андрея в руках появилась бутылка беленькой.

- Начисляй, командир! - добродушно сказал Митрич.

Андрюха расплескал горючую по кружкам: себе и Митричу поровну, Володе чуть поменьше. Вздрогнули. Выпили.

Рыжие отсветы пламени красиво играли на точеном, повидавшем жизнь лице Митрича, суетились тени на зрелом лице Андрюхи и молодом лице Володи. Он молчал, смотрел на старших.

- Батько-от, чего с нами не пошёл? - вдруг поинтересовался Митрич.

- А прихворал чего-то. Он со вчерашнего на печь как залез, дак поди и до сих пор там, - отвечал Андрей.

- Худо хворать-то. Федька на год меня ведь моложе. Как-то помню… - он сделал длинную паузу, почесал большим пальцем шею, настороженно посмотрел куда-то в сторону, - мы с ним коров пасли в старой Парфеновке, поля-то там большие, есть где скотине походить. Да и не сеяли там ничего. Уж не знаю почему… Федька-то до чего крепкий был, вставал ни свет ни заря, леденющей водой умывался, да за мной заходил, я-то любил поспать. Он как-то раз на спор быка с одного удара уложил. Плюнул на кулак, да как треснул ему, бычок и упал, очнулся, правда, быстро. Здоров Федька был, здоров.

Согнали мы, значит, коров с ним, уселись завтрекать. Время около шести, рассвело давно. А там по за полем дорога проходила из села. Глядим... Володька, а ну-ко дров-от подкинь, а то сидим как эти! - внезапно встрепенул Володю Митрич.

Володя бездумно смотрел на огонь.

«Это он оттого, что не слушают его» - подметил Андрей.

- Ну-ну! - кивнул Андрюха, предлагая продолжать.

- Глядим мы, в общем, - мужичок на телеге, кобылка еле бежит, так не старая вроде кобылка, а навроде как измотанная. Мужик нас увидел, с телеги - прыг, да и к нам бежать. Кричит, руками машет. Мы, значит, это самое... позатревожились. Ближе-то подбежал мужик, слышу, чего кричит: «Восподи Иисусе Христе! Восподи Иисусе Христе!». Присмотрелся я, а это ж дядька мой двоюродный, Иван Иваныч. Чего-то не то, думаю. Дядьку-то я на прошлой неделе видал. За глиной к ему ездили с тятей, и голова евонная тогда была чернехонька, маленько если только по бокам серебринки. Ну вот, значит, отвели его к костру, чай как раз готов, налили ему чашку кипятку, он её на раз хлоп! Выпил и не заметил, что кипяток. Вторую налили. Вроде стал отходить помаленьку. А трясет! Мать честная! Думаю, чего эдакое и стряслось. Чего, говорю, дядя Ваня, случилось-от? Али волков видал? Нет, говорит, такое, говорит, видал, что и рассказывать страшно. Еле слова из себя давит - эдак напуган.

- Это про лешего что ль история? - опомнился Андрюха.

- Но-о!

- Батька рассказывал. Ну-ну, говори-говори. Володя послушает.

- Ну вот... Ай! Перебиваешь только!

Закурил дядя Ваня папиросу, да. Еду, говорит, я с сеном. Потихо-о-оньку так, по лесной дороге, перед ручьем почти. Вдруг в кустах чего-то треснуло! Я головой, говорит, верчу, а толку-то - не видно ни лешья, восхода ещё нет. Ну, гляжу, вроде, ничего, тишина. Поворачиваюсь в другую-то сторону... Едрить твою налево! Старик идёт рядом с телегой. Горбатый, говорит, с батогом, прихрамывает, но от телеги не отстаёт. «Чего, говорит, страшно, милой?». А дядьку Ваню чтоб напугать - это надо... не знаю, чего... Отродясь не боялся ничего. Ночью в лес - хоть бы что, а ежели под мухой, дак и сам любого черта напугает. Да и он воевал ведь в разведке, весь в наградах пришёл с войны. Ну и вот. Нет, говорит, дедушка, не страшно. Чего страшного-то? Ну лошадку-ту хлестнул полегоньку, побыстрее побежала. Сначала, говорит, думаю, чего бояться? Старик и старик, эвон их в наших деревнях сколько. А потом доходить до дяди Вани стало, что во всех четырёх деревнях в округе он почти всех стариков, пусть не по именам, но хотя бы в лицо-то, знает. Да и куда не плюнь, в какой двор - везде родня, а раньше до пятого колена считались, вот какое дело. Дальше, говорит, соображаю, а этого-то старика не видывал никогда. Да и какой старик в пять утра в лес попрется? Тем более, что ежели с палкой, дак значит ходит худо, а тут до деревни только шесть километров. Думает он это, значит, и на всякий случай лошаденку ещё припустил, та уже хорошо пошла, пешком и не догонишь. А дед-от не отстаёт! На дядьку Ваню все косит и опять: «Страшно, милой, тебе али как?». Не страшно, не страшно, дядька Ваня говорит. На старика не смотрит. Тут, говорит, меня экая злость взяла, чего пристал, думаю, старый? Хлестнул лошадь посильнее, пошла - кричит. Та уж побежала быстро. Дорога маленько с горочки, ровнехонькая, накатанная; хорошо идёт лошадка. А этот мазурик все не отстаёт! И опять свою пластинку завёл: «Ну, милой, теперь-от страшно?». Да отступись ты ради бога, говорит, кричу. Всыпал лошади хорошенько, та уж захрипела, несется, голову воротит. А старик все рядом! Не отстаёт. Но тут лес-от кончился, повернулся дядя Ваня - никого. Мать честная, кто и был эдакой? Ты, говорю, дядя Ваня седой вон весь стал. Да и туй с ней, с сединой, говорит.

- Кто же это был? - спросил, не вытерпев, Володя.

- Не узнать, родное ты моё, не узнать. Нечисть, леший, а может черт. Не узнать.

Андрюха снова разлил по кружкам. Вздрогнули, выпили. Где-то, будто бы внутри головы, сверху, снизу, повсюду стрекотали кузнечики. Ночь стояла тёплая.

- Только вот одно неясно: откуда Иван Иванович в пять утра сено вез? - Андрей засмеялся.

- Мужики! А уху-то будем варить? Рыбки-то хорошо наимали, - опомнился Митрич. Он сделал вид, что не услышал Андрея, потому что ответа на его вопрос он не знал.

- Да поздно уже, Митрич, - отозвался Андрюха, - закуска есть, чего нам ещё надо. Дома уж сварим.

- Ну-ну. Наливай тогда ещё! - подзадорил Митрич и твердо поставил кружку на землю перед Андреем.

Ахнули. Митрич и Андрюха закурили.

Природа тоже слушала, о чем рассказывает Митрич. Было тихо. Поленья трещали в костре, изредка выстреливали яркие искры. Митрич сидел на здоровенном свежем еловом чурбаке. Кто-то выпилил его недавно и примостил у костра, для сидения. Андрюха лежал на фуфайке, чтобы земля не вытягивала здоровье.

Белая ночь опустилась на озеро, опустилась на деревья и на траву, окрасила все в серый цвет, размыла детали.

Чудны наши белые ночи. В этом странном и непривычном для многих времени суток есть что-то сакральное, какая-то непостижимая тайна. Можно сидеть так после заката и ждать чего-то в сумерках, слушать ветер, шуршание в траве, скрипучие голоса насекомых, искать неуловимое; но с первыми лучами ты поймешь, что ждать стоило только рассвет. Один-единственный момент, когда первый луч выстреливает из-за горизонта. Всего несколько очень важных и запоминаемых минут. После обычной ночи такого не бывает.

Белая ночь особенна.

- А вот, Володя, родное ты моё, я тебе ещё какую историю расскажу. Худо, конечно, что я к ноче всю эту нечисть вспоминаю... Тьфу! Все равно нехристи одни кругом, не липнет ноне и никакая нечисть к нам.

- Говори, Митрич, мне не страшно. Мы же втроем тут, чего нам будет? - улыбнулся Володя.

- Отобьемся, думаешь? Ну ладно. Андрюха-то эту историю тоже знает. История-то «всамделишная» и страшная. Как вспоминаю ее, так до сих пор мурахи по мне бегают. Ну дак вот. Жил в нашей деревне парнишко, Колей звали, как и меня. Неприметный такой. Ну вырос Коля, устроился работать в колхоз. Как-то возвращался он с лесозаготовки домой. Октябрь уж был, сумерки в лесу. Вдруг где-то слышит Коля, плачет будто кто. Остановился, головой повертел – точно плач. Пошел на голос, на небольшую полянку вышел, глядит - девчоночка-соседка. В одной ночнушке, исцарапанная да растрёпанная вся. Ревет! К пеньку прижалась, да ведь босая! А холод экий на улице. Коля ее и спрашивает, чего случилось, да как попала сюда: до дому-то неблизко. А она пальцем куда-то вверх тычет и говорит, вон он, он меня привёл, вон по веткам скачет. Коля, конечно, трухнул, но долго разбираться не стал, девочку на руки, да и почесал быстрее домой. Девчоночка та жила с маменькой да с бабушкой. Бабушка у них уж больно набожная была старушка.

Принёс Коля их девочку, холодную, перепачканную, бабы выть да причитать давай.

На другой день старуха матери и говорит:

- Любушка, надея итить к Алёне. Черти нашу девку со свету сживут ведь совсем.

Алёна эта жила на краю деревни. Сколько уж лет ей тогда было, не знаю, говорили, что под сотню. Домик у нее тоже был старый, весь зеленый от сырости, в низине дом-от стоял.

- Алёна колдунья была? - Спросил Андрей.

- Леший ее знает. Кто что говорил. Кто говорил, что просто травы знает, кто-то говорил, что ведьма, кому-то она набожной казалась, а иные говорили, что она «добрая колдунья». Ну своим-то она всегда помогала и брала ерунду какую-нибудь: сахару там горсть, хлеба четверть или яйцо. В общем, не знаю, кто эта Алёна была, но, когда померла, так ее никто и не нашёл. Испарилась. Говорили, что три дня пролежала на печи, а потом как-то Афоня ей понес долг за вылеченную поясницу, в дом зашёл, а никого и нет. А через год, в этот же самый день дом сгорел дотла. Гореть-то, в общем-то, нечему и так один тлен был. Ну дак вот… пошли они, значит, к Алёне-то, а она уж и в курсе всего. Я, говорит, знаю про вашу Марусю. Видела давеча, как она скачет. Ну бабы запричитали опять, дескать как им быть да чего делать. Не бойтеся, говорит, эту хворь я знаю. Спеките, говорит, хлеб, да мне несите. Выпекли бабы хлеб на скорую руку, вернулись к Алёне. Та половинку хлеба отломила, а над другой склонилась и начала шептать. Долго, говорят, шептала, не один час, кто-то говорил, что весь день и всю ночь, но уж врут поди. Подала она им, в общем, половинку нашептанную и велела в тряпицу завернуть да в отводок положить, который ближний к их дому. Только класть надо было не когда вздумается, а в особенное время. Бабы спрашивают, а когда это особенное время-то? Узнаете, говорит. Поймёте когда. Ждите.

Ну ушли они. Ждут. Вечер ждали. Стемнело. Вдруг к-а-ак шандарахнуло по углу избы ихней. Старуха говорит: «Ну, знамо, пора». Дошли до отводка, хлеб оставили, как велено.

Раньше-то, вишь, все везде огорожено было: пошел из деревни хоть куда - там отводок, перекрестился и вышел из него. Вот так. Вернулись домой - девки нет. Старуха говорит: «Ну, знамо, опять понесло ее». Раньше эдакое ругательство было: «неси тебя черти» говорили или просто «неси тебя». Дурное ругательство, все равно что сглаз. Его и произносить-то боялись. Марусе видимо кто-то так и сказал, а может и нет. Теперь уж чего говорить.

Ночь, в общем, ее дома не было. А утром телятник пришёл, стучит к ним в избу, ваша, говорит, девчоночка без дыхания за скотным двором лежит. Побежали они, а чего толку - она уж остыла. В навозе ее и нашли. Потом говорили, что кто-то видел, как она за скотным двором в поле танцевала будто бы не одна, а с кем-то, только никого не было рядом.

- Страсти какие ты, Митрич, рассказываешь. Ужас что, - сухо сказал Володя. - Нам ни пора ли домой? Светает вон уже.

- Там осталось ещё по капле. Давайте на ход ноги, - сказал Андрей и разлил остатки по кружкам.

По лесовозной дороге шли домой.

Митрич покашливал, курил задумчиво папиросы. Почему-то вспомнилась птица, кричавшая на той стороне озера.

«Чего вспомнил, даже не видел ведь ее. Жива ли? Не напал ли на нее какой голодный зверь? Не разорил ли её гнездо? А может, оттого так печален и был ее стон, что своего гнезда она не нашла? Выпь. Наверное, она, да. Вроде они так кричат противно. Ай... Теперь уж не важно».

Володя хмурился и все думал о нечистой силе, что вот они сейчас ее где-нибудь встретят по дороге. Выйдет навстречу столетний дед с палкой, бороду на плечо закинет, да и спросит: «Ну что, мужички, страшно вам али как?». Или ещё хуже, выйдет он - тот самый, что девочку сгубил. Выйдет и унесет их куда подальше: в лес, в чащу, в болото. Бросит там на произвол, лишит рассудка, обречет на вечное страдание, на безумство.

Тем временем рассвет уже раскидал лучи, ночная тьма отступила, птицы проснулись и щебетали о начале нового дня, мир наполнялся светом и благодатью.

По дороге шли трое мужчин: стар, млад и зрел.

Нечисти здесь не было места.

январь 2018