Бастион

Глава 1

"Любимый город может спать спокойно.

И видеть сны, и зеленеть среди весны..."

Семён заворочался в кровати, после чего перевернулся на другой бок и, приподнявшись, смял рукой подушку. Пролежав так несколько минут, он понял, что уже не сможет уснуть.

Что-то его беспокоило, но он никак не мог понять, в чём именно была причина его внезапного пробуждения. Неясная тревога поселилась внутри, и как итог - сна не было и в помине.

Он откинул одеяло и сел на кровати, обхватив руками голову, запустив пальцы в копну упрямых и непокорных волос. Рядом спокойным и безмятежным сном спала жена. Тогда он поднялся, и, стараясь её не разбудить, тихонько прошёл на кухню, где он встал возле открытого окна и некоторое время так и стоял, вдыхая мягкий и влажный, свежий и прохладный ночной воздух города. За окном стояла непроглядная тьма.

- Ещё немножко и рассветёт, - послышался слегка хрипловатый голос жены за его спиной.

Она подошла к нему и обняла его сзади, положив голову ему на плечо. Как же он любил эти мгновения, этот лёгкий аромат её волос, такой пьянящий, словно наполненный запахом луговых трав, этот лёгкий вздох, когда она прижималась к нему, такая сильная и уверенная в себе и при этом такая слабая и беззащитная.

- Пойдём спать, - прошептала она.

- Не могу. Какое-то неясное предчувствие не оставляет меня.

Она зажгла свет и поставила на огонь чайник. Когда чайник закипел, приготовила ему чай, а сама ушла в комнату.

Обычно летом, в три часа утра уже постепенно начинало светать, и уже можно было отличить свинцовую ровную словно стекло гладь залива, какой она бывает в тот момент, когда ночь плавно переходит в утро, от точно такого же клубящегося тучами мрачного неба.

Семён стоял у окна и думал о том, что сегодняшний день наверняка не будет отличаться от предыдущего, хотя возможно сегодня, после работы они сходят в кинотеатр на новый фильм "Волга-Волга" или просто погуляют с женой по любимому городу.

Он ещё не знал, что именно в эту минуту погасли все маяки кроме одного, для которого оказались обрезаны все линии связи.

Внезапно тишину разорвал гул канонады, дом задрожал, словно кто-то огромный обхватил его за крышу и стал раскачивать из стороны в сторону, а из комнаты выбежала испуганная и бледная жена.

Город взорвался воем сирен, а дальше всё было как в страшном сне: из тёмного клубящегося неба гудя и фыркая выныривали неясные силуэты железных птиц. Пикируя к земле, они скидывали снаряды на мирный спящий город и тут же исчезали в свинцовом небе, озаряясь на мгновение вспышками огрызающейся зенитной батареи. Канонада не умолкала ни на минуту. В доме находится стало опасно, и Семён с женой бросились на улицу.

На дворе стояло лето тысяча девятьсот сорок первого года, двадцать второе июня, три часа пятнадцать минут. Семён тогда ещё не знал, что Севастополь был одним из первых городов, подло подвергшийся атаке немецкой военной машины, наряду с Каунасом и Житомиром, Львовом и Киевом, и множеством других городов и городков огромной молодой страны.

Сильный толчок бросил их на землю. Взорвавшаяся не так далеко бомба и крики людей навечно отпечатались в его памяти. Тогда, для заходящих со стороны Качи немцев, привезённые только сутками ранее и ещё не пристрелянные зенитки, к которым, к слову сказать, даже не было расчётов, оказались большим сюрпризом. Возможно поэтому немцы так и не достигли желаемого результата.

Уже в середине дня из громкоговорителей раздавался голос Левитана, говорящий о вероломном нападении Германии на Советский Союз, а через несколько дней, Семён узнал о том, что ударная группа советских кораблей нанесла удар по румынскому порту Констанца, и то, только потому, что повреждённый эсминец Харьков, вошёл в Севастопольский порт.

Парня приписали к группе горожан, занятых на строительстве укреплений города с суши. Он рыл тоннели и таскал землю, носил камни и укладывал тяжёлые брёвна, работая из последних сил, понимая, что каждый его отдых, каждая его передышка, это, возможно, ещё одни чьи-то жизнь и смерть.

- Да бесполезно всё это, - рычал коренастый мужичок в шофёрской кепочке.

- Тридцать пять километров, они что издеваются? Меня кто спрашивал, хочу я этим заниматься? Пусть военные копают, это их дело. А я знаю немцев, они цивилизованная страна и ничего плохого нам не сделают!

Ему посоветовали замолкнуть и молча делать свою работу, но мужичок не внял совету, и как-то днём Семён обнаружил его с лопатой, копающим яму с разбитым лицом. Он конечно что-то ещё бурчал, но уже еле слышно и всегда только себе под нос.

И они просто делали то, что и должны были делать: рыли туннели и строили укрепления, помня о горьких уроках Крымской войны. А в целом они действительно выкопали все тридцать пять километров внешней линии обороны и ещё девятнадцать километров внутренней, проходящей всего в двух - трёх километрах от города. В конце октября мужичок уже не гундосил, так как немцы подходили к городу с севера, со стороны Николаевки. Жаловался он теперь только на недостаток чистой воды и пищи.

Десять ноябрьских дней, казалось, способны были свести с ума постоянной бомбардировкой, но неприятель так и не смог взять город. А с начала следующего года у немцев просто не осталось сил для того чтобы его штурмовать, Защитники города отбивали каждую атаку, щедро орошая землю кровью захватчиков, уставшие люди восстанавливали город, коммуникации, электросети, водопроводы и даже опять запустили трамваи.

Семён с женой просто смеялись над немецкой пушкой с глупым именем Дора, которую обслуживала целая дивизия и даже один цельный, как он часто любил говорить, генерал, без чуткого руководства которого эту пушку не смогли бы и зарядить, хотя сама она способна была запустить немаленький снаряд весом в семь тонн. Тут не было никакого бахвальства, просто уставшие люди хотели снять хотя бы частичку напряжения, которое не оставляло их всё это время. Иногда вечером они, взявшись за руки, ходили в открывшийся кинотеатр.

Город стал неприступной крепостью, он, словно остров в океане, был окружён всё сужающимся кольцом врагов, но никого из горожан это уже не пугало. Со второго июня Семён с Надей безвылазно сидели под землёй, считая толи часы, пройденные с начала дня, толи количество взрывов, а может быть и количество дней. Город был стёрт с лица земли ковровой бомбардировкой люфтваффе. Только после войны Семён узнает, что концентрация авиации и артиллерии под Севастополем была самой высокой за все годы Великой Отечественной войны - шутка ли, от всего города осталось только семь зданий.

Седьмого июня начался штурм города, который продлился две недели. Немцы умудрились потерять около пятидесяти тысяч убитыми, и пройти всего несколько километров в сторону моря. А двадцать седьмого июня в город прорвался эсминец "Ташкент". Каких трудов стоило Семёну уговорить капитана взять Надежду на борт в качестве медицинской сестры, но ещё сложнее было отправить саму Надежду, которая никак не хотела оставлять мужа в разрушенном, окружённом врагами городе.

Они прощались, и из их глаз текли слёзы. Никто из них не знал, увидятся ли они ещё, когда-нибудь. Она стояла на борту корабля, в лёгком порванном, местами грязном, с пятнами крови, зашитом на скорую руку платьице, с косынкой на голове и смотрела на удаляющийся такой родной и любимый берег. Сердце рвалось назад, хотелось прыгнуть за борт в тёмную солёную воду и плыть обратно, хотелось вернуться в этот город, ставшим неприступной крепостью, бастионном людских душ и сердец.

Эсминец медленно уходил в море, но искренне Семён верил, что как только они отобьются, он обязательно её найдёт. И тогда он знал, что сделал всё абсолютно правильно, тем более что эсминец был загружен ранеными, за которыми нужен был уход, и место жены там - на корабле, с раненными, а не в окружённом врагами городе.

Уже с начала июля немцы прорвались в город со стороны Ялты и начались затяжные уличные бои. Войска отходили к Камышовой и Казачьей бухтам, к мысу Херсонес. Семён хоть и не был семь пядей во лбу, но понимал, что такая концентрация жителей на Херсонесском мысе - дело опасное. И он не ошибся.

К сожалению голод, болезни, и постоянный миномётный обстрел сделали своё чёрное дело.

Долгое время он прятался в инкерманских штольнях пока не наткнулся на партизан.

Они печатали листовки, то и дело подрывали железную дорогу, казармы и склады. Буквально по частям они собрали типографию. Там, в оккупированном разрушенном городе, они жили надеждой, собирая оружие и уничтожая врага по мере своих сил, готовясь встретить советский десант.

Одним ранним утром, вырубив часового и заминировав склад боеприпасов, они наблюдали необычное зрелище: в море уходила баржа битком, набитая людьми, как после он узнал, советскими офицерами. Немцы не стреляли, лишь только спокойно ходили по разрушенной пристани да сплёвывали в воду, презрением выражая своё отношение к пленным, иногда снисходя до того чтобы опустить ту или иную сальную шуточку.

В какой-то момент языки пламени объяли судно, и баржа загорелась. Как же было противно смотреть на то, что происходило на судне, как жалко было людей, которых сжигали заживо под одобрительное гудение немецких солдат.

У Семёна от злости сжимались кулаки. Как же в тот момент ему хотелось, чтобы на барже оказались сами немцы, уж он бы послушал как они кричат, посмотрел бы как они корчатся и извиваются от боли и судорог. Они бы, наверное, молили о пощаде, но увы, всё было совсем по-другому. Прихватив оружие, партизаны быстро скрылись, а сальные шуточки немцев прекратились сразу, как только на воздух взлетел склад с боеприпасами.

Немцы господствовали в городе до начала апреля сорок четвёртого года, когда всего за неделю советские войска взяли город, оттеснив их к Херсонесу, тогда как самим немцам для захвата Севастополя понадобилось почти восемь месяцев. А уже девятого мая Красная Армия победоносно вошла в город.

Ещё несколько дней шли бои на улицах города, и немцы были разбиты на голову, но к огромному сожалению победа далась очень дорогой ценой - из жителей города осталось в живых всего около трёх тысяч человек.

Семён открыл глаза.

Он заворочался на кровати, ему не спалось. Болело сердце.

Он медленно сел на кровати, откинув одеяло, привычно провёл рукой по седым волосам. За окном было темно.

Странный сон, он словно пережил наяву всё, что ему пришлось пережить тогда, в годы войны. Его рука коснулась пустой кровати.

Холодно.

Тогда он встал, пошёл на кухню, поставил чайник на плиту и заварил себе чаю. На часах было три утра. Он постоял возле тёмного окна, вдыхая свежий морской бриз. Его мысли ворочались подобно бурому медведю во время спячки. Уже никто не подойдёт к нему сзади, не обнимет и не предложит сделать чаю. Она ушла, а скоро и он последует за ней.

Грустно, хотя думать об этом и не стоило, однако мысли возвращались к этому в последнее время всё чаще и чаще. Тогда он взял графин и налил воды в стакан. Руки тряслись и графин стучал по краешку стакана.

- Странно, - подумал он, - руки трясутся, зрение никуда не годится, а в темноте вижу всё ещё достаточно хорошо.

И он взглянул на свои старческие руки, перевитые узлами вен. Почему-то вспомнился недавний разговор, в котором его поколение обозвали наивным и легковерным. Ему тогда хватило силы стукнуть умника в нос.

Уж никто не смел называть их наивными. Они, как и все люди хотели простого человеческого счастья для себя и своих близких. И разве это наивность верить, что когда закончится война, то всё будет по-другому и наступит мир и благоденствие? Разве наивно верить в себя, свою страну, свой народ? Да, пусть многое не получилось, пусть не был построен коммунизм, и не выросли города на Луне и Марсе, но им удалось выстоять в самой кровопролитной войне, заново отстроить города и наладить мирный быт, они первые вышли в космос и двигали науку семимильными шагами, потому что верили в себя и своё Отечество.

Война закончилась, а за ней пришла другая, а потом ещё и ещё, но Семён твёрдо знал, что за своё счастье нужно бороться, иначе его просто не будет. Это понимание приходит к каждому со временем, к кому-то раньше, к кому-то позже.

Неожиданно на кухне зажегся свет.

- Дед, ты почему не спишь? Ты так гремишь посудой, что разбудишь детей. Лариса подошла и обняла его.

- Пойдём спать. Тебе ещё сегодня на парад идти.

Как же она была похожа на Надю. Такая же высокая, такие же длинные светлые волосы, такой же тихий мягкий голос.

На минуту Семён снова погрузился в воспоминания. Тогда после войны он долго искал её, целых пять лет понадобилось чтобы встретиться. Судьба раскидала их по разным уголкам необъятной страны, но он считал, что ему несказанно повезло найти её. Он до сих пор помнил мягкость её рук, такой родной, тихий голос и неизгладимый аромат её волос, стоило только зарыться в них.

Всё это унаследовала и его внучка Лариса. И вот сегодня, глядя на выглаженный и висящий на вешалке китель, украшенный орденами, он понимал для чего тогда в годы войны, да и после, они трудились не покладая рук, копая и укрепляя линии обороны, для чего гибли под пулями, не позволяя фашистам проникнуть в город, зачем прятались в подвалах и катакомбах, зачем почти из пепла восстанавливали промышленность и поднимали страну, строили БАМ, метро, Днепрогэс и другие колоссальные сооружения, зачем стремились вперёд, не жалея сил, гордясь своими делами, людьми и подвигами, результатами которых стал колоссальный скачок в науке и технике, полёт в космос и новые открытия.

Они это делали не ради себя, а ради тех, кто придёт после них, ради того, чтобы их дети и внуки могли жить и дышать свободным воздухом. Как же ему хотелось сказать: Цените то что есть, то что достигнуто миллионами смертей и пролитой кровью отцов, дедов и прадедов, поклявшихся защищать эту землю, цените то, что для вас сделали и будьте достойны тех, кто ради себя, своих родных и близких, своих детей и правнуков выгрызал каждый сантиметр этой земли обратно, кто по крупицам собирал страну и восстанавливал её величие начиная со времён, подёрнутых пеленой седой древности и до этого дня.

Он не раз спрашивал себя, что будет, когда уйдёт поколение тех, кто не понаслышке знал эту войну, и каждый раз повторял: "Помните! Помните, иначе, когда вы забудете - всё повторится вновь."