Барин

Глава 1

Я вздрагиваю от резкого толчка и просыпаюсь. Алёнка мирно посапывает, опустив голову мне на колени. Бедная, скрючилась вся. Я очень осторожно и нежно кладу руку ей на плечо, не решаясь провести по тёмным волнистым волосам, чтобы не разбудить. Смотрю в окно. Автобус съехал с асфальта на отсыпанную щебнем дорогу. Вернее, никуда автобус не съезжал, просто асфальт кончился и дальше дорога стала вот такой. Поэтому и толчок. Щебень стучит, гремит под колёсами и звонко бьёт по днищу. Я и не знал, что в наше время ещё существуют такие дороги всего в часе от областного центра.

Я в Сибири впервые, еду со своей девушкой…

«Со своей девушкой…» – повторяю мысленно.

Вообще-то уже с невестой. Еду с невестой к единственному её родственнику типа за благословением. Он пасечник, живёт далеко в тайге, позвонить ему невозможно – мобильные там не работают. Дикость. В смысле дикие места, затерянный мир.

За окном мелькают хмурые сосняки. Только лес, лес и лес. Алёна шевелится – не особо удобно лежать на моих острых коленях. Она открывает глаза, но не поднимается. Я переношу руку на её голову, касаюсь роскошных волос. Настроение приподнятое, внутри всё ликует, радуется – путешествие! Я никогда не бывал в тайге, и это настоящее приключение.

Лес расступается и открывает моему взору хризолитовые луга, редкие скирды сена, какие-то совершенно бескрайние просторы. Для меня всё внове – хмурые неприветливые люди в автобусе, первобытность природы, блёклое голубое небо с тонкими, как надёрганными перьями облаков. Мы едем вдвоём – только она и я! Это наш тайный, никому не видимый союз, заговор против целого мира.

Провожу рукой по её волосам. Вспоминаю, как позавчера вечером они были размётаны по подушке. Она была такая счастливая. Мы оба были счастливые, счастливые и пьяные от любви, от нежности друг к другу, от безумного, какого ещё никогда не было, секса. Мы решили пожениться. То есть я сделал предложение, и она согласилась. Не было никакого сюрприза, замысловатого сценария, кольца в пирожном – ничего такого. Мы просто пошли в ресторан отметить годовщину нашего знакомства, и когда я одевался она странно посматривала на меня, потому что догадывалась, что произойдёт. Я не спрашивал, и она не говорила об этом, но, думаю, догадывалась.

Мы уже семь месяцев живём вместе в моей небольшой, доставшейся от двоюродного деда квартире в Сокольниках. До университета ездить неблизко, но ездить-то один год осталось. Так что не страшно. Потерпим.

Нам принесли шампанское, я выпил залпом. Заволновался. Думал, от вина расслаблюсь, но не получилось.

– Да говори уже, не тяни, – улыбнулась Алёна, – не хочу, чтоб тебя удар хватил.

Я покрутил головой, покашлял и выпалил:

– Алёнка, я тебя очень люблю… Выходи, пожалуйста, за меня замуж.

Она ничего сразу не ответила и посмотрела на меня с улыбкой. Я уже заволновался, что случится немыслимое и она откажет, но заметил, как увлажнились её глаза. Она несколько раз часто кивнула и расплакалась.

– Милая, что ты…

– Выйду, Мишка, – наконец сказала она дрогнувшим голосом.

Мы рассмеялись, выпили, взялись за руки, снова рассмеялись – счастливо, беззаботно, открыто и легко. А потом пошли домой и всю ночь занимались любовью. А когда у нас уже не было совершенно никаких сил, когда все наши соки иссохли, Алёнка лежала голая в лунном свете, освещавшем нашу измятую кровать. Её прекрасные волосы были размётаны по подушке, тонкие красивые руки безвольно разбросаны… Она была такая тихая, такая славная или даже такая прекрасная, что у меня сжалось сердце. Я сидел на полу, положив подбородок на край кровати и водил кончиками пальцев по её божественным стопам, по полным изящества лодыжкам, подростковым коленям, по дрожащей внутренней стороне бёдер. Я касался шёлковых волосков и плоского соблазнительного живота, пунктиром намечал окружности вокруг её маленьких снова твердеющих сосков, скользил по ключицам, порхал по полным губам и тонул в густых зарослях каштановых волос.

Я запускаю в её волосы руку, и она отзывается, сладко потягивается, а потом распрямляется и садится в своём кресле.

– Миш, сколько ещё ехать?

– Не знаю, полчаса вроде.

Она прижимается ко мне, кладёт голову на плечо и додрёмывает, а я вдыхаю её сладкий аромат и любуюсь сказочным пейзажем.

Автобус останавливается в маленькой деревеньке и из него выходим только мы, остальные пассажиры, провожающие нас безразличными взглядами, едут дальше. Я смотрю вслед уезжающему автобусу. Наша связь с внешним миром становится всё тоньше и окончательно рвётся, когда он скрывается за поворотом.

Вокруг ни души. Где-то лениво лает собака. Лёгкий ветерок приносит запахи коровника. Рядом с остановкой бродит грязная курица и внимательно смотрит на нас круглыми глазами. Солнце припекает из наивысшей точки небосвода. Жарко...

– Пойдём, – говорит Алёна, – надо ещё в магазин зайти.

Здесь же, рядом с остановкой, в покосившейся избушке со скрипучей дверью находится магазин. Мы заходим в сумеречный холодок и подходим к прилавку. Баранки, соль, спички, гречка – всем этим мы набиваем свои рюкзаки под завязку.

– Дядя Слава баранки любит с мёдом. Их всегда не хватает.

– Так ты говорила, что пасека в восемнадцати километрах. Почему он не ездит в магазин?

– Сейчас увидишь эту дорогу. После дождей вообще не проехать, да и посуху не наездишься.

Мы прощаемся с продавщицей, глядящей со скучающим любопытством, и двигаем к краю деревни.

– Такое чувство, что здесь никто не живёт. Ни одного человека.

– Они выходят по ночам и жнут свою скорбную жатву, Миша, – Алёнка посмеивается и насвистывает мелодию «Донт фиэр зе риппер».

(Примечание – Don’t fear the ripper означает «не бойся жнеца». Песня группы Blue oyster cult).

Смешно.

Сразу за деревней начинается лес.

– Вот тебе и тайга. Наслаждайся. То, что ты хотел увидеть.

Да, я хотел. Сразу, позавчера, как только мы решили пожениться, Алёнка сказала, что нам надо ехать к дяде Славе. Он остался её единственным родственником после того, как три года назад в автомобильной аварии погибли родители.

Надо к нему обязательно ехать, поскольку позвонить нельзя, телефона у него нет, а выходить замуж, ничего ему не сказав, было бы не айс. Мне в общем-то идея понравилась. Каникулы, настроение приподнятое, денег на поездку к морю не хватит, а здесь тайга, пасека, неведомые дали – настоящее приключение. Поживём недельку на свежем воздухе, мёду наедимся, рыбы наловим. Грибы, ягоды, баня, ароматное разнотравье, ночи на сеновале. Мечта.

Мы сразу купили билеты и на следующий день, то есть вчера, отправились в путь. Прилетели утром, добрались до автовокзала и вот мы уже здесь, вдали от цивилизации, от всего мира, с рюкзаками, набитыми баранками, идём по нехоженым местам.

– Вот, по этой просеке нам пятнадцать километров идти. Это часа четыре займёт. А там свернём на узкую дорожку и примерно ещё через час будем на месте. Жаль автобуса не было пораньше, да?

– Да мы с тобой часа за три добежим если поднажмём.

– Это вряд ли, Миша, дорога сам видишь какая.

Ну да, не автострада, это точно. Ямы, рытвины, кочки, где-то островки травы, доходящей до пояса, огромные лужи.

– Колея-то есть, значит можно проехать.

– Можно, да, но в основном здесь мощные грузовики ходят или трактора. Можно на джипе пробиваться. Когда долго стоит сухая погода – даже на легковушке. Мы с родителями в детстве ездили. И пешком ходили частенько. Мне здесь всегда нравилось. Вот остановись. Стой, прислушайся, не шевелись. Звенящее лето.

Я останавливаюсь. С жужжанием проносится слепень. Где-то слева и справа щебечут птицы. Высоко-высоко, ветер шелестит верхушками деревьев. Я делаю глубокий вдох, пью этот густой, сладкий, чистый, дурманящий воздух. Поворачиваюсь к Алёнке и вижу, как она расплывается в улыбке, замечая блеск и радостный огонь в моих глазах. Она подходит ко мне, приподнимается на цыпочках и тянется навстречу моим губам. Я целую её, такую свежую, живую, озорную, ароматную, и мне кажется, что она и есть лето. Настоящее, звенящее, вибрирующее лето в моих объятиях.

Мы делаем короткий привал, съедаем припасённые сэндвичи и движемся дальше. Алёнкин прогноз оказывается точным – к свёртку с просеки подходим через четыре часа. Свернув, идём по неплохо накатанной грунтовой дороге, но минут через десять она выводит нас на большую лужайку и теряется в траве.

– Смотри сколько кипрея!

– Да… А что это?

– Иван-чай. Неужели не пил никогда?

– Пил когда-то…

– Ничего, сегодня попьёшь. У дяди Славы такой чай – закачаешься!

Мы проходим через луг, через небольшой берёзовый околок, поднимающийся вверх по холму, и останавливаемся, глядя на открывающийся вид. Впереди в низине лежит изумрудное озеро в окружении просторных лугов, заросших кипреем.

– Красота, глаз не оторвать, правда? Нам туда, – машет Алёнка рукой в сторону озера.

Спускаемся по неглубокому распадку, и я вдруг вижу куст с красными ягодами, пламенеющими в закатных лучах солнца. Малина! Останавливаюсь и начинаю собирать в пригоршню.

– Миш, ты чего там встал, пойдём скорее, нам бы засветло добраться.

– Так ведь поздно темнеет, ты сама говорила, а мы уже почти пришли.

– Почти, да не почти. Ещё час в хорошем темпе идти, а здесь и бурелом может быть. Давай, пошли скорее.

– Сейчас… Иди сюда. Подойди на секунду.

– Ну что такое, Миша? – она неохотно подходит.

Я протягиваю ей пригоршню полную спелой малины.

– Ой, Мишка, какая прелесть…

Пересыпаю ягоду в её сложенные лодочкой ладошки.

– Какая вкусная… Ты сам-то поешь, – она блаженно жмурится, и я замираю, глядя на её сочные полные губы, на которых горит капля яркого малинового сока.

Я притягиваю Алёну к себе и целую. Чувствую трепет и нежную податливость губ и сладкий, необычайно сильный вкус малины. И мне кажется, для счастья больше ничего и не нужно – только вот эта девушка и спелая сладкая ягода на её губах. Она опускает руки, и малина падает в траву, а я ещё долго держу её в объятиях.

Наконец, она высвобождается и нежно берёт меня за руку.

– Пойдём, нам пора.

Она делает пару шагов и внезапно останавливается. Рука становится твёрдой.

– Надо же, как я не заметила?

– Что?

– Идём-ка поскорее отсюда.

– А что такое?

– Не мы одни ягодку любим. Вон, посмотри, видишь? Это медвежий помёт. И совсем свежий ещё.

– Тут что медведи водятся? – с деланой бравадой спрашиваю я.

– Конечно, водятся. Кто тут только не водится – и медведи, и рыси, и волки изредка встречаются. Медведь на человека редко нападает. Боится. Но от греха лучше пойдём. И надо шуметь сильнее, его резкие звуки отпугивают.

Странное ощущение. Кругом такая идиллия, тишина, благодать… Даже не верится, что здесь нам может хоть что-нибудь угрожать.

Мы спускаемся к озеру, проходим через луга и снова входим в чащу, шагая по тропе, достаточно широкой, чтобы проехать по ней на машине. В лесу уже довольно темно, но до ночи ещё далеко. Вскоре тропа выводит нас на лужок со скошенной травой и приличного размера скирдой.

– Это дядя Слава косил. Уже почти пришли – минут пятнадцать осталось.

Наконец, перед нами предстаёт пасека. Путь к ней проходит через аллею из старых лип. Что за колдовство! На высоте деревья касаются друг друга огромными лапами и создают зелёный тенистый тоннель. Липы утопают в цвету, и безумство их сладкого, дурманящего аромата смешивает все мысли. Наваждение…

– А разве липы не должны были уже отцвести? – удивляюсь я.

– Да они здесь всегда… – Алёнка не договаривает. Из магии липового цветения меня вырывает агрессивный лай собаки. На нас несётся огромный пёс.

– Матрос, фу!

Собака останавливается, прекращает лаять, но смотрит недобро и злобно рычит. Мы тоже останавливаемся и ждём, пока дядя Слава нас не рассмотрит.

– Алёнушка, ты что ли? Матрос, свои!

К нам подходит нестарый, но совершенно седой человек. Он чуть выше меня, чисто выбрит, подтянут. На нём армейские брюки, заправленные в офицерские сапоги, клетчатая рубашка с закатанными рукавами.

– Свои, Матрос, свои, – тихонько говорит он, рассматривая нас.

– Дядя Слава, я это, я, – весело произносит Алёнка и бросается ему на шею.

Матрос внимательно наблюдает, но ничего не предпринимает. Просто стоит и смотрит.

– Ты как здесь? Случилось чего? Тебя что, отчислили?

­– Да нет, же! Всё хорошо. Каникулы ведь. Всё хорошо, дядя Слава, даже очень! Я замуж выхожу.

– Да ты что! За кого? За тебя? – обращается он ко мне, не выпуская Алёнку из объятий.

Я киваю и улыбаюсь:

– За меня.

– Знакомить значит привезла?

Я опять киваю. Алёнка, наконец отлепляется от дяди, и он протягивает мне руку:

– Вячеслав.

– Михаил… Но я уже привык, что вы дядя Слава.

– Ну ладно, – чуть пожимает он плечом, – зови дядей Славой. Надолго ко мне?

– На неделю.

– Ну и молодчики. Как же вы дошли, не побоялись?

– Дядь Слав, я ж с родителями к вам тысячу раз ходила. Дорогу-то помню.

– Ну и хорошо. Дошли же, вот и ладно. Ну пойдёмте в дом скорее.

Пока идём, я осматриваюсь.

– Это мой дом, – говорит мне дядя Слава, показывая на внушительный сруб, – там, за домом баня. Натоплена, кстати. Как чувствовал, что гости нагрянут, так что можете сразу туда, если хотите. Это, – машет он рукой на стоящий поодаль большой сарай, – омшаник. Там у меня пчёлы зимуют. Наверху сеновал. Сено зимой тепло сохраняет. За омшаником гараж и конюшня…

– А Арагон в порядке?

– В порядке, Алёнушка, что ему сделается. Завтра на него посмотришь. Может покатаетесь, Бог даст, с Мишей.

– А где ульи? – спрашиваю я.

– Ульи вон за теми жиденькими рябинками. Сто двадцать семей у меня тут. Завтра всё покажу. Ну давайте, заходите.

Мы поднимаемся на широкое крыльцо и входим внутрь. Проходим через тёмные сени и попадаем на кухню. Там сладко пахнет мёдом, воском и дымком. Обстановка очень простая, мне нравится. Потемневшее от времени дерево, минимум мебели – старый стол, стулья, радиоприёмник диван, большая русская печь, газовая плита с подсоединённым баллоном. Из кухни ведёт дверь в комнату.

– Так, бросайте вещи и бегите в баню, пока не простыла. Да смотрите, недолго. Не размывайтесь. А я пока ужин соберу.

– Дядь Слав, мы тут баранки принесли, ещё мелочей разных, да из Москвы кое-чего привезли.

– Потом, потом, ребятки. Бегите, потом подарите.

В небольшой бане крепко натоплено. В ней всего одно помещение. Мы заходим в маленькую рубленную избушку и сразу оказываемся и в помывочной, и парной, и предбаннике. Посредине стоит раскалённая металлическая печь с приваренной ёмкостью для горячей воды. От неё пышет жаром. Одежда моментально накаляется. На полу стоят два алюминиевых молочных бидона с холодной водой. В эмалированном тазу запарен веник.

– Раздевайся, – говорит Алёнка.

Я быстро сбрасываю одежду и смотрю, как раздевается она, как из-под джинсов и футболки появляется любимое мной тело. Стройное, тонкое, такое красивое, совершенное, волнующее, влекущее.

– Алён…

Она смотрит на меня и улыбается:

– Нет, даже не думай. Дядя Слава просил побыстрее. Так что давай скоренько попаримся и в дом.

– Ну давай ложись тогда на полок. Сейчас тебя отхлещу за всё хорошее.

Она осторожно ложится на раскалённое дерево на живот.

– Миш, плесни немножко на камни. Вон ковш. Набери из таза, где веник запарен, чтоб дух был хороший.

Я плещу на печь берёзовой водой, она ухает, стонет и выбрасывает раскалённые струи пара.

– Ох… Я ж немножко просила. Дай шапку и себе тоже возьми и рукавицу надень. Пригнись давай!

Ух, горячо! Я беру веник, как следует встряхиваю его и провожу, слегка помахивая, над Алёнкой – от пяток до затылка. В горячем влажном воздухе это обжигает и вызывает приятную волну озноба.

– Миша, смотри только, не со всей дури, ладно? Будь внимательнее, прошу тебя.

Я начинаю похлопывать веником по икрам, постепенно поднимаясь выше, хорошо припечатываю к попе.

– Эй-эй! – вскрикивает Алёна.

Я смеюсь и хлещу её по спине.

Мы выходим в свежий полумрак вечера. Румяные, хрустящие от чистоты, довольные и счастливые.

– Напарились? – одобрительно кивает дядя Слава, – ну, и хорошо, пойдёмте в дом. У меня уж всё готово. Голодные наверно.

Матрос бегает рядом, но никакой агрессии больше нет.

– Дядь Слав, а вы чего с ружьём?

– Вас охраняю, – мягко улыбается он.

Когда заходим в сени, он показывает, стоящее на полу ведро:

– Видите ведро? Оно будет здесь, в сенях стоять. Если ночью приспичит, на двор не бегайте, здесь всё делайте.

Я хмыкаю.

– А чего? Шалит кто? – спрашивает Алёна.

– Так правило всегда такое. Мало ли кого ночью-то принесёт. Но вообще да, мишка похаживает. Не ты, – хлопает он меня по плечу, – медведь. Теперь-то он навряд появится, но бережёного Бог бережёт.

В доме сногсшибательно пахнет мясом. На плите сковорода с котлетами, на столе кастрюля с варёной картошкой, укроп, петрушка, зелёный лук. Коптит керосинка, бросает отблески на мутную жидкость в стоящей рядом бутыли, превращая её в светящийся янтарь.

– Садитесь-садитесь.

Дядя Слава разливает по стаканам медовуху. И накладывает котлеты:

– Ешьте. Вот и медвежатинка.

– Ничего себе! Откуда?!

– Сейчас расскажу. Давайте сначала по чарке за встречу.

Медовуха такая вкусная, я ни разу в жизни не пробовал.

– Ну как, хорошая? – спрашивает меня дядя Слава.

– Просто супер, огонь. Очень вкусная.

– Огонь, – хмыкает он. – Огонь – это самогон, а медовуха, так, баловство. Пей, Алёнушка, если уж взрослая, чтобы замуж идти, то медовуху точно можно. Короче, стал мишка ко мне по ночам приходить. С месяц уж. Придёт, набедокурит, улей-другой сломает. Вред один. Но хитрый, не могу его выследить. Я там себе сделал засаду на дереве, боевую точку, настил дощатый, чтоб удобно было караулить.

Он берёт с подоконника две металлические штуковины, похожие на гирьки для весов.

– Вот, видите? Это мне пули сделали. Выточили специально. Я для проверки в осину выстрелил. Двадцать сантиметров в диаметре. Так она пополам сложилась – насквозь пробивает. Залёг в засаде, всю ночь не спал, караулил, а он не пришёл. На следующий день опять то же самое. И на следующий. Я думал, ушёл, оставил меня в покое. Лёг в доме. А он в эту ночь появился. Как почувствовал.

– А вы не слышали, что он пришёл в эту ночь?

– Да слышал, конечно – Матрос лаял, и Арагон ржал, ну а что делать? Я ж не пойду на него один на один. С позиции – это одно, а лицом к лицу – совсем другое. В общем несколько раз так было. А на той неделе мне из города привезли капкан. Специально заказал, ребята на «Электротехе» сварили. Очень мощный. Сила удара сумасшедшая просто. Вы ешьте-ешьте. Ну я его поставил. И что вы думаете? В эту же ночь пришёл и прямо в капкан угодил. Так ревел, думал стёкла повылетают.

– Попался значит! Ну и ну!

– Попался, да, но ушёл. Удар такой сильный был, что ему ногу перебило, отрубило практически. Он ревел-ревел, а потом затих. Что такое, думаю. Утром пошёл смотреть – нет медведя, только лапа в капкане. Отгрыз её и ушёл. Я ходил по следу, дошёл до реки, а там он как сквозь землю провалился. Без ноги-то долго не протянет, но вот нет нигде, затаился. Ну как котлетки?

– Отличные! Первый раз медвежатину ем.

Отличные-то отличные, но вкус у мяса очень необычный, немного сладковатый, удушающий. Не дуриан, конечно, но и не говядина.

– Ну ешьте-ешьте. Я вам там, в комнате постелил, а сам здесь на раскладушке посплю.

– Дядь Слав, да вы что, мы вас сгонять с кровати не будем. Мы хотели на сене, в омшанике. У нас и спальники с собой.

– Нет-нет, пока мишку не найду будете в доме спать. А через неделю, если что сам вас отвезу до деревни. На буханке своей.

– Жива ещё?

– А что ей сделается? «Уазик» – лучшая машина. Вы-то что? Давайте, всё мне подробно рассказывайте. Как учёба? Ты, Михаил, из каких краёв будешь? Чем занимаешься, где родители, какие планы на жизнь? Свадьба когда? Всё-всё мне расскажите.

Дядя Слава снова разливает медовуху.

– Ты с ней поосторожнее, – смеётся Алёнка, – пьётся она легко, и вроде бы не хмельная совсем, но когда встанешь, поймёшь почём фунт лиха.

– Да ладно, не запугивай жениха, нормально всё. Пей на здоровье – всё натуральное. Потом чай с мёдом и с вашими баранками попьём.

Мы сидим за столом, за окном ночь, керосинка чадит и тихо-тихо гудит. Едим самый вкусный мёд, пьём самый вкусный в мире иван-чай, свежий, этим летом собранный. Тут и баранки, и земляника, и медовуха. Прикладываемся к чарке, как говорит дядя Слава, и разговариваем. Иногда замолкаем и просто наслаждаемся моментом. По крайней мере, я точно наслаждаюсь. Такого я и представить себе не мог.

– Михаил, ты в технике соображаешь?

– Ну, смотря в какой…

– Да хочу завтра с дизелем разобраться – сломался собака – чтоб без света не сидеть.

– С удовольствием помогу, только мне и с керосинкой нра…

Я не договариваю, потому что в этот момент громко ржёт конь и бешено начинает лаять Матрос. А потом его лай срывается в жуткий визг и обрывается.

– Пришёл… – тихо говорит дядя Слава и гасит керосинку.

– Кто, медведь?

– Тс… – машет он на меня рукой – нельзя его имя сейчас называть… Замрите…

– А есть ещё ружьё? – снова спрашиваю я.

– Нет, молчи.

Мы замираем. Ни звука. Только ходики, старинные, с гирями в виде шишек громко отмеряют оставшееся время. Тик-так, тик-так, тик-так. Снаружи не доносится никаких звуков.

– А почему собака перестала лаять? – осмеливаюсь шёпотом спросить я.

Он не отвечает. Алёнка стоит посреди комнаты, прижав ладони к щекам, и неотрывно смотрит на окно.

– Помоги отодвинуть. Тихо только, не волоки, приподнимай, – шепчет дядя Слава, кивая на стол.

Мы берёмся за края и относим его в сторону, освобождая проход к небольшому окну. Становимся с двух сторон от окна и пытаемся рассмотреть, что там происходит. Ничего. Луна освещает двор, превращая всё в настоящую сказку. Серебро, длинные неясные тени, застывшее время и тишина. Тик-так, тик-так, тик-так…

Внезапно дядя Слава хватает меня заруку повыше локтя. Резко, с огромной силой. Я вздрагиваю.

– Ну-ка глянь, видишь чего-нибудь? Там, где липы…

Я напрягаю зрение, но в темноте липовой аллеи ничего не могу рассмотреть. И вдруг… по затылку бежит холодок и странно топорщатся волосы, будто их потёрли воздушным шариком… Кажется, что-то шевелится… Да точно шевелится! Какая-то смутная тень.

Тик-так, тик-так, тик-так…

Мгновенье и она выступает на освещённое луной пространство. Мы застываем, не произнося ни слова. Огромный медведь выступает из тьмы и медленно, неторопливо идёт в нашу сторону. Он идёт переваливаясь, и у меня возникает ощущение, будто что-то не так. Медведь смотрит в нашу сторону, как если бы он мог нас видеть. До меня вдруг доходит, что здесь неправильно… Он идёт на задних лапах, как человек.

Стук моего сердца перекрывает тиканье часов. Медведь идёт очень медленно, а может, это я слишком тороплюсь. Он не сворачивая движется в нашу сторону и я больше не слышу «тик-так», но очень отчётливо, будто кто-то бормочет за моей спиной различаю: «Скрип-скрип, нога липовая… Скрип-скрип, нога липовая…»

Руки становятся влажными и прежде, чем обернуться к Алёнке, я замечаю, что одной ноги у медведя нет... вернее, она есть, но сделанная из дерева... Вместо ноги подставлен грубый деревянный костыль.

– Скрип-скрип, нога липовая. Скрип-скрип, нога липовая!

Я поворачиваюсь на голос.

– Алёнушка, что ты!

Она повторяет и повторяет раз за разом своё заклинание, впадая в жуткий, пугающий транс, глаза закатываются, а тело начинает бить крупная дрожь.

– Скрип-скрип, нога липовая. Скрип-скрип, нога липовая! – она говорит не своим, каким-то сдавленным утробным голосом, говорит всё громче и громче, отчаяннее и отчаяннее, срывается на крик.

Я поворачиваюсь к окну и в ужасе отшатываюсь. Огромный, косматый медведь уже рядом, он стоит прямо перед окном и внимательно смотрит на меня, прямо в глаза. Я цепенею, теряю волю, нас разделяет лишь тонкое стекло… ноги делаются мягкими, ватными.

– Михаил! – орёт мне в ухо дядя Слава и снова больно хватает за руку, – Миша! Отведи её в спальню и не подходи к окну!

Он заряжает ружьё, а я, вырываясь из дурмана наваждения, подхожу к Алёне.

– Скрип-скрип, нога липовая! – скрипуче хрипит она, не замечая меня.

– Алёнушка, ну тише-тише, не бойся, он сюда не войдёт.

Я нежно беру её за плечи, но она тут же отталкивает мои руки, отшатывается и визжит. И ровно в этот же момент раздаётся бой часов. Один жуткий, леденящий душу удар. Он не успевает отзвучать, как я слышу звон разбитого стекла. Поворачиваюсь к окну и вижу голову медведя в комнате. Дядя Слава отступает и, запнувшись, падает, тут же поднимается, делает несколько шагов и вскидывает свою двустволку.

– Ничего! – кричит он, – не бойтесь, в это окно ему никогда не влезть. Слишком маленькое для него. Заткните уши!

В ту же секунду раздаются два выстрела. Дым, грохот, запах пороха, визг Алёнки…

Когда дым рассеивается, я вижу дядю Славу, стоящего с опущенными руками, и невредимого медведя.

– Неужто промахнулись?

– Нет.

– А как тогда…

– Это Барин…

– Что за барин?

– Его пуля не возьмёт. Даже серебряная.

– А что делать? Ждать утра?

– Не-е-е-т, он теперь не уйдёт – мы плоть его ели. Пока не растерзает нас, не уйдёт… Нас с тобой. А Алёнку заберёт к себе. В берлогу.

– Бред какой-то… Может через заднее окно убежим? Он же без ноги небыстрый теперь.

– От Барина не убежим… Исключено.

В это время медведь просовывает в окно лапу с огромными когтями и начинает царапать, тянуть, расшатывать стену. Он тянет, бревно с такой силой, что мне кажется, будто стена начинает качаться, прогибаться под его ударами.

– Он же дом не сможет разломать?

– Не знаю…

Поворачиваюсь к Алёнке. Она больше не кричит, не бормочет, а судорожно, со всхлипами дышит.

– Есть… есть один способ… Но опасный и условие одно надо выполнить…

– Какой способ?

– Кол ему загнать.

– В сердце?

– Да хоть куда. В живот можно, там мягче.

– И как это сделать? А кол-то есть?

– Да вон, палка любая… Только условие есть. Надо, чтоб ты чист перед Алёнкой был.

– Как это?

– Ну, он за ней сейчас идёт.

– Да почему? С чего это вообще?

– И нас с тобой задрать. Вот его цель. Он уже с нами соединился, вошёл в нас, внутри уже. Она теперь невеста его, а мы – пиршество свадебное.

– Да с чего вы взяли вообще? Ногу-то не я ему отрубил…

– Это уж неважно, Миша. А откуда знаю – люди говорят, испокон веку с Барином соседствуют. Знают. Соберись, не паникуй. Слушай, только ты нас можешь спасти. Ты жених Алёнкин, так?

– Ну.

– Вот тебе и «ну». Если ты чист перед ней…

– Что значит чист-то?

– Ну значит, не изменял, любишь её всем сердцем, про других баб не думаешь. Если чист, то он тебе противостоять не сможет. Не сможет тебе сделать ничего. А ты его легко уязвишь.

Не изменял… Я ей не изменял. Надька, моя бывшая… Когда с Алёнкой познакомился, вообще-то, ещё не была бывшей, мы уж после с ней разбежались. Но с Алёной всё медленно развивалось и я не был уверен, что мы вместе будем, поэтому был короткий период, когда ходил с ней на свидания, а спал с Надей. Но изменял, получается не Алёнке, а Наде. Да и то, как изменял? Мы ж только целовались, за ручку держались, секса никакого в помине ещё не было. Вроде бы… А потом, как закрутилось уже конкретно, я Наде всё рассказал… и не думал о ней больше… А что других девчонок касается… Ну может и мелькали какие мысли, но не серьёзно. Это точно, я ж Алёнку люблю.

– А если не чист?

– Ну всё, тогда, Мишка, конец тебе… Плохо будет, очень плохо… Ты ж парень, вроде, хороший… Неужели набедокурил?

– Да нет, это я просто спросил… А почему только мне-то конец?

Трещит оконная рама. Под натиском медведя она со стоном поддаётся, и вылетает со своего места.

– Блин… Ну и что мне делать? На двор к нему идти?

В этот момент медведь тянет, раскачивает брёвна, они трещат и шатаются. Он нажимает и два больших бревна нехотя сходят со своих мест, расширяя отверстие в стене.

– Держи! Миша, держи, – протягивает мне кол дядя Слава, – не робей. Вдарь со всей силы. Давай прямо сейчас, пока он не влез сюда.

– В глаз или пасть?

– Можешь в пасть.

Я беру кол и несмело подхожу к медведю, просунувшему уже обе лапы и пытающемуся влезть во всё ещё недостаточно широкое отверстие. Он скалится и тянет ко мне пасть с огромными жёлтыми клыками. Я размахиваюсь и со всей силы вгоняю в эту пасть деревянный кол. Кол входит удивительно легко, с сочным хрустом, словно в арбуз. Последнее, что я вижу – это разламываемые, рушащиеся брёвна стены и огромного, нависающего надо мной, медведя с торчащим из пасти колом и заливающего всё густой чёрной кровью. Потом наступает темнота.

Я вижу странное сияние и слышу неразборчивые звуки. Кто-то тихо говорит, но что именно, я не могу разобрать. Сияние становится ярче, сгущается в ослепительно белом шаре, из которого появляется лицо Нади.

– Что же ты не сказал, Миша? Я любила тебя, отдала тебе самое дорогое. Самое дорогое, Миша…

Я вижу, что это уже не просто лицо, а целая Надя. Она совершенно голая и такая красивая, сияющая. Я пытаюсь сказать: «Прости меня, Надюша, сам не знаю, как всё получилось». Но у меня не получается произнести ни слова. Она качает головой, грустно улыбается, и я вижу, что это никакая не Надя, а Алёнка, моя Алёнушка. Она тоже голая и почему-то так же грустно, как Надя, качает головой и говорит:

– Ничего, Миша, ничего. Всё хорошо. Всё хорошо... Ты молодец. Ах, какой ты молодец, Мишка. Ну-ка, дай пять!

Я протягиваю ей руку, но передо мной уже не Алёна, а Барин, ужасный огромный медведь с окровавленной пастью. Он отшатывается от моей руки, отворачивается и, хромая, идёт прочь. Я смотрю на него и вижу, что у него больше нет пиратского костыля. Вместо него я узнаю свою ногу. Это точно моя нога, никаких сомнений не может быть. На ней штанина от моих джинсов и мой ботинок. Я пытаюсь что-то сказать и открываю глаза. Больше никакой тьмы, вокруг меня дневной свет.

Первое, что я вижу – это озабоченное лицо Алёны. Увидев, что я открыл глаза, она улыбается и кричит в сторону:

– Дядя Слава, он очнулся!

Я понимаю, что лежу на спине и зачарованно смотрю на могучие лапы лип в вышине над Алёнкой. Они медленно раскачиваются распространяя опьяняющий аромат.

– Ничего, Миша, ничего. Всё хорошо. Всё хорошо. Ты молодец. Ах, какой ты молодец, Мишка, – говорит Алёнка, – себя не пожалел, всех нас спас. Я в тебя всегда верила. Не зря ведь полюбила. Сердце не обманешь, да? Ты лежи-лежи, не надо ничего говорить. Надо отдохнуть немного. А потом всё наладится, хорошо будет. И дядя Слава так сказал. Он тебе мёд приготовил, самый вкусный. Вот здесь две рамочки. Мы сейчас с ним в город поедем. А ты полежи пока тихонько. Тише-тише. Не волнуйся. Тебе не нужно сейчас волноваться. Ну, договорились?

Она встаёт, а я остаюсь лежать почему-то на земле, в высокой траве.

– Всё, дядя Слава, поехали скорее, – слышу я голос Алёны.

Я хочу позвать её, спросить, что произошло, почему я здесь, куда она едет, но не могу произнести ни слова и только что-то мычу. Надо попытаться встать, догнать её, но сил почти нет. И очень сильно болит нога. Я исхитряюсь приподняться, присесть. Что там с этой ногой? Я молча смотрю на густую свалявшуюся шерсть на животе, на бёдрах и на всём огромном теле... а потом вижу... обрубок ноги, к которому приделан грубый липовый протез из трёх кусков дерева.

Я хочу сказать что-то резкое и грубое, но вместо слов из моей глотки несётся яростное рычание.

«Скрип-скрип, нога липовая», – звучит в голове Алёнкин голос.

Скрип-скрип, нога липовая...