Баня

Глава 1

БАНЯ

Этот небольшой белого цвета домик, как и подобает всем медицинским учреждениям, стоял недалеко от центра, но найти его было нелегко. Невидимый за соснами и высокими кустами пахучей сирени вперемешку с цветущим жасмином, он был словно специально так замаскирован, чтобы спрятать своих обитателей. Прежде чем до него добраться, приходилось изрядно поплутать в поисках входа, который находился не со стороны главного фасада, а сбоку на узенькой улочке, ведущей в лес. А уже когда оказывался во дворе, надпись на табличке возле дверей заставляла напрягаться: «Кожно-венерологический диспансер». Под деревьями на скамеечках сидели в халатах его временные жильцы, покуривали сигареты и вдыхали в себя свежий морской воздух, смешанный с легким запахом сосновой пыльцы. Конечно, этот воздух им ничем помочь не мог, им помогали ежедневные уколы, которые им делал мой приятель Валера, работавший там врачом-венерологом. Трипперных тут не держали, она прибегали за уколом сами, а вот сифилитики и прочие страдальцы задерживались тут на месяц, а то и дольше. Что греха таить, многие из нас обращались к Валере после мимолётных связей, чтобы тот расстроил или успокоил. Женщины и мужчины жили в палатах на одном этаже и, что было закономерно, иногда даже встречали там своих случайных партнёров, и не всегда эти встречи заканчивались мирно. Именно тут он меня убедил, что трахаться направо и налево не совсем правильно. Однажды, накинув мне на плечи белый халат, он показал мне зараженную сифилисом, которая лежала, раскорячившись в специальном кресле. На меня это зрелище произвело сильное впечатление, после чего довольно долго я воздерживался от этих самых мимолётных увлечений и лишний раз убеждался в том, что руки нам тоже не только для работы даны. Захаживал я сюда обычно в конце Валеркиного рабочего дня, чтобы пойти с ним в ресторан «Лидо» возле летней эстрады и под кабацкую музыку выпить чего-нибудь покрепче и поглазеть на разношёрстную публику с разных концов Союза. Это был знатный ресторан. Там подавали водочку в запотевших графинах, на столе и осетринка волжская отварная с майонезом, и балык копченый, и икорку чёрную можно было раздобыть, а красную и подавно, не говоря уже о разных других закусках, правда, и стоило всё это удовольствие рублей тридцать. Это сейчас на тридцать евро можно только скромно пообедать, а тогда это были большие деньги. Вот и в тот день я пришёл к нему часиков в пять, надеясь, что мы сразу отправимся кутить. Но тут произошла накладка – ему нужно было дежурить всю ночь: заболел какой-то доктор. И тогда мы решили, что подойду я часам к девяти вечера, после обхода больных, мы посидим у него в кабинете и угостит он меня чистым медицинским спиртом за государственный счёт. Оставлять товарища одного в беде негоже, и я отправился в «Лидо» прикупить там знатной закуски под этот пролетарский напиток. В девять часов я уже был возле «белого дома» с внушительным свёртком в руках, где аккуратно, крестиком одна на другую, стояли продолговатые селёдочницы с той самой закуской. Обход он уже закончил, мы разложили всё это добро на столе, Валерка достал из стеклянного шкафа большую бутыль с надписью «Спирт» и налил из неё в какую-то медицинскую колбу. Потом добавил туда же холодной воды из-под крана, из-за чего смесь стала мутной, превращаясь в «менделеевку». Только мы собирались поднести ко рту стаканы с этим жгучим зельем, как в дверь постучали, потом она сразу открылась и в проёме появилась голова немолодого мужчины, лицо которого было в каких-то струпьях: «Извините, доктор! У вас снотворного не будет? Я то так всё чешется – заснуть не могу!». Валера поставил стакан, достал откуда-то из ящика стола несколько пачек таблеток, потом посмотрел на меня и, загадочно усмехнувшись, сказал: «Знаешь, Семёныч, давай я тебе сегодня другого лекарства дам. Заходи! Эти ты и так целыми горстями каждый день ешь. Только стакан свой из палаты возьми и там язык держи за зубами». Голова обрадовано кивнула и скрылась. «Этот мужик – необычный экземпляр, тебе интересно будет. Главное, внешности его не брезгуй, обычный псориаз, от нервов, и он не заразный! Это у него от работы». «А что за работа?» – поинтересовался я. «Вот посидим, поговорим, под рюмочку, может, он и расскажет! Самому интересно! Сейчас он на пенсии по вредности профессии…» – этими словами он распалил моё любопытство. Не прошло и нескольких минут, как тот появился со своим стаканом и зачем-то притащил большое полотенце, словно собрался в баню. На руках у него были тонкие матерчатые перчатки. И увидев на моём лице недоумение, он сказал: «Вы не удивляйтесь, руки у меня того, не очень красивые. Перчатки как антураж. И смотрится прилично!» Валерка подвинул ему табурет и щедро налил в стакан. Семёныч опрокинул содержимое в рот одним махом, крякнул от крепости напитка, подцепил на вилку ломтик осетрины и закусил, после чего промолвил: «Хороша, чертовка!» и поднявшись, засобирался к себе в палату. Но Валерка взял его за рукав: «Да посиди ты с нами, составь кампанию. Расскажи, что за нервная работа такая у тебя в конторе была? Ты ведь мне ещё два месяца назад обещал!» Семёныч снова опустился на табурет и, дождавшись, когда доктор налил всем ещё по одной порции «лекарства», начал рассказывать: «Не знаю, какого лешего я на эту работу тогда согласился! Наверное, польстился на повышенную зарплату, отпуск большой и за каждую конкретно выполненную работу премия. Премий, конечно, этих мало было, не каждый месяц человека расстреливают…» После этих слов у меня по спине пробежали мурашки, рядом со мной сидел самый настоящий палач. Он поднял стакан и, сказав «За убиенных!», выпил его до дна, а потом продолжил: «Конечно, что сказать, профессия не шибко престижная, так если б не я работал, был бы кто другой. Конечно, болезнь эта моя как наказание свыше!» - и он замолчал. Но моё любопытство было уже не остановить: «А как это происходило! Где?! У нас в центральной Рижской тюрьме? Или куда отвозили? Я слышал, в какие-то «Кресты» под Питером?» Семёныч посмотрел на меня с усмешкой: «Будут тебя возить, как царя, за тридевять земель! Шлёпнут на месте, можешь не волноваться!» И стал рассказывать дальше, словно мы были завсегдатаями Рижского централа. – «Ну, зачитали приговор, дали какой-нибудь сволочи вышку. И сразу после суда отправляют его в камеру смертников, она рядом с «крыткой», где особые сидят. Это, конечно, не значит, что его сразу «пришьют». Он там разные кассации пишет, помилование просит. А сам, гад, когда кого-то насиловал, потом убивал и грабил, был, сука, беспощаден, а теперь в овечку превратился. Мол, всё понял, был не прав, а сейчас я уже совсем хороший. Умоляет, сучара, простите меня и дайте двадцать пять. Насмотрелся я на эту дрянь, которая сроки большие тянет – с виду вроде люди, а так нелюди, их легче в расход пустить, чем кормить да охранять. Может, поэтому я и пошёл на такую, если можно так сказать, работу. Так вот, утвердят ему все инстанции приговор, и остаётся ему только ждать. Бывает, что и несколько месяцев. Каждую пятницу я прихожу за ним, как положено, одеваем наручники и ведём его в баню, она там в самом углу, рядом с корпусом, где малолетки сидят под следствием, прямо у забора в конце тюрьмы под вышкой. Банька там для них отдельная в полуподвальном домике. Вот так и водим их туда по нескольку недель на помывку, а за это время он вроде уже привыкает, что просто в баню идёт. А как придёт время, там уже внизу, когда он стоит к стенке повернувшись и ждёт, что двери баню откроют. Тут ему в затылок из малокалиберного пистолета хлоп в это место!» – и Семёныч ткнул мне в затылок пальцем в перчатке, словно дулом пистолета: «И он даже не поймёт, что переехал в другой мир! Проще не бывает, это тебе не растить с самого детства, учить ходить, говорить, в школу водить и мечтать, чтобы твой ребёнок хорошим человеком вырос – тут на курок нажал, в правильное место навёл и поставил точку в жизни этой твари. Конечно, можно меня палачом назвать, а можно и карающей за грехи рукой! Вот так это и происходит», – сказал он и пододвинул легонько в сторону доктора уже давно пустой стакан. Валера молча разлил остатки «менделеевки» по стаканам и сказал: «Ну, теперь мне понятно, отчего у вас эта напасть! В первую очередь нервы, только нервы и больше ничего, тут никакие таблетки не помогут». Семёныч смотрел куда-то между нами, словно видел, как это происходило: «Почти всех помню! Обвинительные заключения даже читал, чтобы знать, кто это, за что приговорили. Ужасался от того, что творили, гады, ненавидел их всем своим существом. А вот когда курок нажимал, словно себе в душу стрелял, потом сутками не спал… всё думал… в церковь ходил, панихиду по их страшным душам заказывал. До и прощенья просил за свой грех, я ведь тоже как бы убийца… И верно, болезнь мою лекарствами не вылечишь, это вам не триппер!» – Семёныч в два глотка осушил стакан и, поднявшись, попрощался: «Ну, извините за мою компанию. Я в палату. Поговорил тут с вами – и как-то легче стало, даже зуд прошёл!» – потом, кивнув, быстро вышел из кабинета. А мы с Валерой ещё долго сидели и пили свой разбавленный спирт…