Баня и крапива

Глава 1

(Повесть из жизни села Верхние Крапивы)

О чае, который жжётсяТак уж сложилось в наше непростое время, что в селе Верхние Крапивы, затерянном в зелёной глуши, как перочинный ножик в кармане старого сюртука, жили в одной избе две вдовы --- Марфа и Дуня. Марфа была женщина фактурная, в теле, с руками, способными как зарезать поросёнка, так и перевязать ему ранку с нежностью сестры милосердия. Дуня же была тоньше, звонче, с глазами цвета мутного весеннего льда, и вечно вздыхала о чём-то, чего не выразить словами. И вот однажды, в июньский полдень, когда мухи вязли в сметане, а солнце стояло в зените, словно раскалённая сковорода, Марфа вышла на огород и нарвала целую охапку крапивы. Но не простой, а еще майской, ядрёной, той, что жжётся не хуже, чем слово правды в устах пьяного соседа. --- Дуня, --- торжественно провозгласила Марфа, внося охапку в избу, --- сегодня мы познаем истину. Будем пить крапивный чай. --- Ой, Марфа, --- испугалась Дуня, --- а живот не прихватит? Мне вчера прихватило от крыжовника, так я три часа на печи лежала и мысленно прощалась с жизнью. --- Глупости, --- отрезала Марфа, надевая огромные варежки, чтобы не обжечься. --- Крапива не для живота. Крапива, она для души и для прочих, более глубоких слоёв нашего организма, которые, скажем так, обычно дремлют. Это, сестра, не трава, а электричество. Понимаешь? Молния, засушенная и заваренная кипятком... И началось колдовство. Марфа, священнодействуя, как профессор Преображенский над собачьим гипофизом, залила листья крутым кипятком в пузатом чугунке. Пар повалил такой, что в избе стало темно, словно в преисподней во время антракта. Запах разлился кисловатый, терпкий, с отчётливой ноткой меди и весенней грозы. Дуня чихнула, а Марфа уже разливала отвар по кружкам. --- Пей, --- сказала она властно, --- и не бойся. Боязнь крапивы --- это предрассудок. Дуня сделала первый глоток. И о, чудо! Напиток не обжёг, а словно бы тысячей крохотных иголочек уколол язык. И тут же по телу разлилось странное тепло, не то чтобы приятное, но чрезвычайно бодрящее. Будто бы внутрь запустили маленького, но очень энергичного бесенка. --- Марфа, --- прошептала Дуня, ощущая, как её скулы начинает сводить от неведомой силы, --- мне кажется, у меня сейчас глаза начнут светиться. --- Это оно, --- удовлетворённо крякнула Марфа, допивая свою кружку до дна. --- Душевное возгорание. Сейчас мы с тобой, голубушка, будем не бабы, а живые аккумуляторы. Я, например, чувствую, что могла бы сейчас перепахать всё поле от забора до обеда, причём без лошади, силой одной лишь воли. Дуня встала. Тело её было лёгким, как пух, но в груди бушевал пожар. Она вышла на крыльцо, и солнце показалось ей слишком блеклым. Дуне захотелось петь, но не церковные псалмы, а что-то такое... озорное, цыганское, что обычно поют поздно вечером, когда забор уже не виден, а мужчины начинают терять дар речи. --- Ох, --- выдохнула Дуня, глядя на петуха, который важно расхаживал по двору. Петух, встретившись с Дуней взглядом, вдруг попятился, захлопал крыльями и издал звук, более похожий на икоту, чем на кукареканье. В его курином мозгу промелькнула мысль, что эта женщина сейчас может его загипнотизировать и заставить нести яйца. А Марфа тем временем схватила веник. Она не просто мела пол: она танцевала с веником вальс. Пыль взметалась до потолка, но не казалась грязью: она казалась конфетти. И Марфа, бросив веник, вдруг осознала, что ей чертовски хочется, чтобы на неё смотрел мужской взгляд. Не просто соседский взгляд через забор, а жадный, горячий, оценивающий, от которого у самой пятки становятся влажными. --- Дунь, --- крикнула она, выбегая из избы, --- мы сегодня одурели! Это не чай, это зелье! --- Это счастье, --- поправила её Дуня, вдруг сорвала с шеи платок и запустила его в небо. Платок, словно подчиняясь законам их безумия, не упал, а повис на ветке берёзы, как пиратский флаг. Две женщины стояли посреди огорода, растрёпанные, пылающие, с безумным блеском в очах, и чувствовали, как крапивный сок разгоняет кровь по венам с такой скоростью, что, кажется, можно было бы обогнать почтовый поезд.

О бане, которая смывает предрассудки

Однако к вечеру бесенок в крови начал буйствовать по-настоящему. Жар от крапивного чая соединился с июньским зноем, и подруги поняли, что ещё минута и они начнут грызть друг друга от избытка энергии или же, того хуже, примутся выкапывать столбы на радость соседскому козлу. --- Баня, --- выдохнула Марфа. --- Это единственное спасение. Мы должны выгнать из себя эту крапивную бесовщину паром и веником. В Верхних Крапивах баня была особенная. Чёрная, по-дедовски и дымила так, что десантники из соседней воинской части принимали её за дымовую завесу. Но для Марфы и Дуни это было святилище. Особенно когда в груди кипит зелье из жгучей травы. Ночь опустилась на село внезапно, как занавес в балагане. Звёзды были крупные, сочные, словно их только что вымыли в крапивном отваре. В предбаннике, где пахло вениками и дегтярным мылом, Марфа скинула с себя сарафан и встала, обнажённая, похожая на Венеру, которая вышла из моря, но не потеряла своего жара и достоинства. --- Смотри, Дунька, --- сказала она, глядя в мутное зеркало, --- у меня вся кожа горит. Это крапива наружу лезет. Веником её, веником! Дуня, которая была стеснительнее, медлила, но жар внутри сделал своё дело. Она сбросила рубашку, и в полумраке предбанника её бледное тело показалось Марфе куском мрамора, в который вдруг вселилась жизнь. Дуня дрожала, но не от холода, а от предвкушения. --- Сейчас я тебя отпарю, --- зловеще и ласково пообещала Марфа, беря в руки берёзовый веник, который был замочен в кипятке с добавлением того самого чая. --- Я тебя в один миг вылечу от застенчивости. Пар хлынул из каменки такой густой, что его можно было есть ложкой. Марфа, размахнувшись, хлестнула Дуняшу по голой спине. И тут случилось чудо. От удара веника по воспалённой коже, по телу Дуни побежали не красные полосы, а электрические разряды. Она не вскрикнула от боли, а застонала: глубоко, гортанно, так, как стонут кошки в марте, когда луна слишком круглая. --- Ещё! --- выдохнула Дуня. --- Получай! --- крикнула Марфа, охаживая её по плечам, по пояснице, по бёдрам. Каждый удар отдавался в голове у Дуни звоном колоколов, а в теле --- сладкой истомой. Это было похоже на то, как если бы грозу загнали внутрь человека и теперь выпускали её порциями. --- Боже мой, --- простонала Дуня, падая на полок лицом вниз, --- я чувствую каждую клеточку! Я чувствую, как веник разговаривает с моей кожей! Он говорит мне правду! --- И чего же он говорит? --- хрипло спросила Марфа, садясь рядом, потому что ноги её подкашивались от собственных ударов, которые она наносила в восторге. --- Он говорит, что я хочу любить! --- выкрикнула Дуня, поворачиваясь на спину: вся мокрая, раскрасневшаяся, с волосами, прилипшими к вискам. --- Он говорит, что крапива разбудила во мне такую зверушку, которую я кормила сухарями целых десять лет после того, как мой мужик ушёл в запой и не вернулся! Марфа смотрела на подругу, и в глазах её стоял масляный блеск... Крапивный чай, смешанный с банным паром, делал своё чёрное (или, возможно, розовое) дело. Обычные деревенские вдовы исчезли. На их месте были две ведьмы, две жрицы любви, которых распалила простая трава. --- Я тоже хочу, --- хрипло сказала Марфа. --- Хочу так, что аж в ушах звенит. Но не просто хочу, а хочу, чтобы это было горячо, как вот этот пар, и жгуче, как крапива. И Дуня приступила к делу, охаживая обнажённые телеса русской Венеры берёзовый веником. А за ней и Марфа, повинуясь уже не разуму, а дикому инстинкту, взяла другой веник, и начала парить себя сама. Представьте картину: в крохотной бане, залитой лунным светом из маленького окошка, две пышнотелые женщины, обливаясь потом и соком крапивы, стегают друг друга и себя с таким остервенением, что веники трещат, а листья разлетаются по мокрому полу. Но в этом не было грубости. В этом был экстаз, в котором вся боль превращалась в сладость. Каждая крапивинка, оставшаяся на коже, горела, напоминая о том, что они живые, горячие и что их кровь кипит, а не переливается, как кисель. --- Ах ты, моя жгучая! --- вскрикивала Дуня. --- Ах ты, моя колючая! Сделай мне жарко! --- Терпи! --- командовала Марфа. --- Мы очищаемся! И они парились. Парились до тех пор, пока пар не стал таким густым, что перестал быть видимым, превратившись в белую тьму, в которую канули все запреты и стеснения. Подруги выскочили на крыльцо бани голые, мокрые, пылающие, и бросились в высокую траву. Холодная июньская роса обожгла их горячие тела, как пощёчина. Они катались по мокрой траве, смеялись и плакали одновременно, ощущая, как крапивный сок смешивается с росой и делает их кожу шелковистой, а кровь превращает в огненную лаву. --- Дуня, --- прошептала Марфа, глядя на небо, --- я понимаю, почему бабы на Руси плодовиты. От такой бани и от такого чая любой камень бы ожил. --- А наши мужики, --- прошептала Дуня в ответ, глядя куда-то в сторону покосившегося забора, --- если бы они только знали, какая сила здесь живёт... Они бы не убегали в город, они бы здесь огороды пахали, только чтобы вечером попасть в этот рай. Они лежали, раскинув руки, как две звезды, упавшие на землю. Крапивная энергия понемногу таяла, уступая место блаженной усталости, той усталости, когда каждая мышца поёт песню, а сердце бьётся ровно и счастливо.

О последействии и женском счастье

Утро следующего дня встретило Марфу и Дуню звоном комаров и криком того самого петуха, который, видимо, всю ночь переживал увиденное. Марфа и Дуня проснулись в избе, на широкой постели, укрытые одним одеялом. Тела их были в красных полосах от веников, но эти полосы не были болезненными, наоборот, они казались таинственными письменами, выжженными страстью. --- Ну что, --- хрипло спросила Марфа, садясь на кровати, --- живы? --- Ой, --- простонала Дуня, поправляя сбившуюся рубаху, --- я как будто заново родилась. И у меня такое ощущение... что я вчера... ну, ты понимаешь... --- Понимаю, --- усмехнулась Марфа. --- Я тоже чувствую, что вчерашняя ночь была лучше, чем всё, что у меня было с покойным Гришкой за двадцать лет. И тут, словно в подтверждение их слов, в дверь постучали. Это был местный почтальон, Иван, мужчина солидный, с окладистой бородой, который никогда не смотрел на баб иначе, как на хозяйственную утварь. Но сегодня, увидев перед собой Марфу с распущенными волосами и горящим взглядом, он вдруг поперхнулся, выронил газету и сказал то, чего никогда раньше не говорил: --- Марфа... Я это... пришёл узнать, не надо ли дров наколоть. У меня топор острый... очень острый... Марфа кокетливо поправила платок и, чувствуя, как крапивная сила ещё теплится в крови, ответила: --- Дрова --- это хорошо, Иванушка. Заходи. Только у нас теперь чай особый есть. Из крапивы. Хочешь, угощу? Иван сглотнул так громко, что было слышно за огородом. --- Хочу, --- прошептал он и перешагнул порог, чувствуя себя не почтальоном, а разведчиком, входящим в стан врага, который почему-то манит его, как магнит иголку. Дуня, увидев это, хитро улыбнулась и выскользнула на улицу. Она знала, что сегодня вечером они с Марфой снова заварят чудодейственный напиток, снова истопят баню, и кто знает, может быть, к ним присоединятся не только Иван, но и сосед Кузьма, который уже пару раз прошёлся мимо их забора, насвистывая нечто неприличное. Так благодаря простой крапиве и русской бане, в которых соединились древняя сила природы и огненная мощь пара, в Верхних Крапивах началась новая жизнь. Жизнь, полная жгучих страстей, горячих поленьев и сладких, как пар, обещаний. Ибо нет ничего полезнее на свете, как выпить с утра крапивного чаю, чтобы разбудить душу, и вечером попариться веничком, чтобы душа эта, проснувшись, не засохла на корню, а расцвела пышным и ядовитым, но таким желанным цветом. И как говаривал один знаменитый доктор, превращая собаку в человека, «разруха не в сортирах, а в головах». В головах же у Марфы и Дуни с той поры разруха кончилась, и началось строительство маленького, личного, но очень жаркого рая. И строили они его из крапивы, березовых веников и чистого, опаляющего пара. Аминь.