Балка. Здесь

Новогоднее желание Сталины

– Без фейерверка – это была бы не Сталина.

У Матвея такое выражение лица, будто он чем-то безмерно удивлён.

Первое января. Город Возледнепровск. Похороны.

Улица пуста и измята, как старая обувная коробка. Серое в желтизну, цвета трухлявого картона, небо крышкой лежит прямо на заборах. Хорошо, что на улице Сосновой такие высокие заборы, а не то лежать бы небу прямо на моей макушке. Вместо этого на макушку сыплется мокрая пакость, которая пытается имитировать дождь. От небесной пакости лицо моментально покрывается маслянистой плёнкой и становится противным на ощупь.

Мелкой мутной моросью испятнаны Юлькины очки, зато глаза за линзами прозрачны.

– Спасибо что приехала, – сказала Юля, слегка качнувшись вперед.

Я так и не поняла, был ли этот жест приглашением к объятиям, или просто у неё подкашивались ноги, но поспешила обхватить широкие и твёрдые как новый диван Юлькины плечи. Четыре снулых гвоздики в моей руке хлопнули Юлю по спине.

– Тая поехала за батюшкой, скоро уже прибыть должны, батюшка у нас очень обязательный, – пояснил зачем-то Матвей.

Я закивала, лихорадочно соображая, при чём здесь батюшка. Не должно быть никакого батюшки, по определению не должно. Иначе основы мироздания окажутся под угрозой.

Сталина Викторовна, тётка моего бывшего мужа, была Железной Старухой.

Самой что ни на есть типичной. Эталонной.

И имя – не более чем удачное совпадение.

Старшая сестра в многодетной семье, она всю жизнь работала и нянчила. Сначала нянчила младших братьев и сестёр. Потом их детей и детей их детей. Помогала выхаживать всех, кого надо было выхаживать в пределах досягаемости: подруг, коллег, родственников. На мужа и собственных детей времени, понятное дело, не хватило, хотя стародевичество и не является необходимым условием принадлежности к клану Железных Старух. Как истинная дщерь этого клана, Сталина Викторовна обладала чувством долга высотой с Эйфелеву башню и двумя справками из разных поликлиник о перенесенных в 1985 и 1978 годах ОРЗ.

Остальные свои болячки она пользовала сама, активно привлекая в клуб самолечения знакомых Железных Старух. О, десятой доли тех невероятных процедур хватило бы насмерть замучить чемпиона мира по сумо.

Одна соевая диета чего стоила. А перекись водорода?! А дыхательная гимнастика с обливаниями?! А…

Да ладно, это не так важно.

Важно, что помогало. Помогало! Железные Старухи вставали после инсультов, инфарктов, радиальных переломов шейки бедра. С диабетом, атеросклерозом, полиартритом и бог ещё знает какими ужасами в анамнезе. Вставали и плелись тихонечко со своими тряпичными кошёлками за молоком на базар, потому что внуки должны пить хорошее молоко, а не то, что продают в тетрапаках. В ненужных, ностальгических очередях за пенсией они делились и обменивались очередными волшебными рецептами, порождая городские легенды о мистических свойствах димексидовых припарок с фикусовыми листьями.

Наивные обыватели в стремлении следовать этим рецептам часто оказывались в реанимации. Тут верить надо, истово верить, в обход, а кое-где и поперёк здравого смысла.

Железные Старухи могут верить во что угодно.

Железные Старухи никогда не меняют своих убеждений.

Неужели миру суждено рухнуть именно сегодня?

В большом, неухоженном, выстуженном доме густой невидимой субстанцией колыхалась тишина. Многочисленные Юлькины питомцы (собака со щенками, два кота, ворона в клетке и абсолютно безбашенный попугай) затаились по углам.

– Не раздевайся, – предупредил Матвей. – Мы со вчера отопление выключили. Эти, на освидетельствование которые приехали, орали, что в морг надо везти, что до похорон Сталя у нас поплывёт, что бригада «скорой» приедет в лучшем случае первого к вечеру, а то и второго.

– А так бы и было, – согласилась Юля. – Если бы не Тая, раньше третьего мы бы не управились. Шутка ли, тридцать первого числа после четырёх кого-то поймать? Морг – полторы тысячи в сутки, а Матвей месяц в рейсах не был, вот как Сталя слегла, так и не был.

Юля монотонно перечисляла многочисленные подвиги своей кумы Таисии, совершенные ею в борьбе с алчным кладбищенским шакальём и безответственной местной бюрократией. И проплывали передо мною мутным хороводом и доктор, Гиппократ местный, упившийся в хлам уже в пятом часу, и наглые менты, и жадные до потери человеческого облика похоронных дел мастера. И соседи, куда ж без них-то. Хотя, наверное, я слишком много хочу. Встать из-за праздничного новогоднего стола и пойти обмывать чужую, трижды ненужную бабку – на такое способны только Железные Старухи. Не случилось на улице Сосновой других, кроме той, что лежала сейчас на досках, Железных Старух, а остальные… Они-то не железные.

Я слушала этот тысячу раз уже слышанный рассказ и мусолила в пальцах гвоздичные стебли, судорожно пытаясь сообразить, надо ли их положить в пустующий пока гроб, или держать, или приткнуть рядом с телом. Никогда не могла постичь всех этих мрачных премудростей. Вот с венком не было бы никаких хлопот: поставила бы в угол, к двум другим, милое дело. И мысль такая приходила, и контора нужная работала (им что новый год, что день ихтиолога – всё едино), но не смогла я придумать, что написать на креповой ленте. «От коллег»? Да, профессия у нас общая, но вместе мы не работали. «От родных»? А считается ли бывшая жена племянника роднёй? Вряд ли. «От друзей»? Нехорошо врать мёртвым. Не были мы с ней друзьями. У нас были прекрасные отношения, взаимная приязнь, к тому же она без памяти любила мою малявку, но дружба… Нет, не то слово. А того слова я не нашла и теперь уже не найду.

То слово я могла, наверное, вспомнить, если бы застала Сталину живой.

А теперь…

…Железные Старухи неузнаваемы в смерти.

Что-то неуловимо смещается в их лицах. Какая-то несущая стена пропадает, и они становятся просто старухами. Одинаковыми, как рубашечные пуговицы.

Железные Старухи живут долго и умирают трудно. Их тела и души, привычные к ежедневной каторжной работе на ниве Нетревоженья Близких, не могут вот так просто взять и перестать жить. А вдруг удастся избежать таких ненужных, противных хлопот? А вдруг получится ещё хоть на год-неделю-день уберечь родных от всех этих неприятностей? А вдруг? А если раков распарить в керосине? Говорят, от всего помогает.

Но в шифоньере – стопка неприкосновенно-чистого белья, «приличное» платье и тощий конвертик с немыслимо как сэкономленными (пенсия-то, пенсия от щедрот государевых!) ассигнациями. Хотя нет, конвертик часто отсутствует – живым нужнее.

Железные Старухи умеют добиваться своего: их похороны доставляют хлопоты минимальному количеству народа. Большинству тех, кого это событие могло бы огорчить, уже безразлично. Железное – оно долговечнее, чем нежелезное.

Железные Старухи умеют добиваться своего хоть мытьём, хоть катаньем, а вот изменять своим убеждениям не умеют.

Железная Старуха Нина Михайловна и православных попов послала к чертям, и синагогальных, и каких-то приблудных свидетелей Иеговы. Не хочу, сказала. Если я жизнь недостойно прожила, то что изменят ваши камлания? Для галочки? И кому галочка зачтётся?

Так и легла в желтую, тощую глину Краснопольского кладбища – без креста и без соломы. Сама за себя в ответе.

Бабушка моя по отцу, Галина Алексеевна – старуха не железная даже, а титановая – в Бога верила всю жизнь. И никакой развитой социализм этой веры не убил. Даже выселки, где они с дедом Витей в непрерывном страхе промаялись больше десяти лет. Прятать веру – да, научилась. Но не изменять ей.

Что же вы, тётя Сталя? Зачем?

Батюшка задерживался.

А я не удержалась:

– Кто ж Сталину креститься уговорил?

Юлька кривовато улыбнулась.

– Уговоришь её, как же. Ага, с разбегу. Сама захотела. Две недели назад велела отца Константина привести. Все хорошие люди, сказала, под крестами лежат, и мне надо.

– Мы сами долго сомневались, надо ли, – вмешался Матвей. – Она уже не совсем в себе была, не вставала, заговаривалась, а ты ж знаешь, как она к поп… то есть к священникам относилась… Но привели, в таких просьбах отказывать нельзя никак. Ползал перед ней батюшка часа полтора навколишки, она-то даже сесть не могла. Имена долго перебирали, пока Ольгу не выбрали.

– Маму Сталинину Ольгой звали, – перебила мужа Юлька. – Она как это имя услышала, у неё слёзы так и хлынули. Так и крестили. И свечку Сталя не уронила ни разу, сама, значит, хотела. А на следующий день у нее речь отняло.

Помолчали. Сталина молчала благожелательно, я – неловко, а Матвей с Юлей просто устали до чёртиков.

– Витьке ты сказала? – очнулся Матвей.

От воспоминания о вчерашнем телефонном разговоре с бывшим супружником у меня ощутимо повело на сторону рот. Пришлось закашляться в гвоздики, хоть какая от них польза.

– Да, – выдавила я, вернув рот на законное место. – Он не смог приехать.

Хороших людей неприятно обманывать, но иногда приходится. Не смог и не смог. Пусть он сам разбирается со своими долгами, глупый мой бывший муж. Я за него тоже немножко постою, мне не жалко. Если мёртвой старухе хоть капельку не всё равно, пусть будет – не смог.

– Жалко, – сказал Матвей. И было видно, что да, ему действительно жалко. – Посидели бы, вспомнили, как нас Сталя в детстве строила слева направо, а потом справа налево. Мы ж её почаще мамок родных тогда видели… Эх!

Матвей вдруг улыбнулся широко и искренне. От этого его скуластая физиономия приобрела совершенно хулиганское выражение, будто он собрался прямо сейчас удрать из-под надзора строгой тётушки для совершения неведомой шкоды. Наверняка даже на пару с двоюродным братцем Витькой, верным соратником и закадычным дружком. И седая не по годам голова тому нисколько не помеха.

Юля хотела что-то добавить, но помешал шум подъезжающей к воротам машины.

Прибыли, надо полагать.

Вот теперь я точно знаю, как именно тарахтит дьячок на бедных похоронах.

Отец Константин – не дьяк, а полноправный иерей, но разница, я думаю, непринципиальна.

Он был великолепен. Отбивая молитвенную скороговорку еще с порога, он пролетел крохотную прихожую на бреющем полёте, выпинал, не тормозя, девятнадцатилетнего кошачьего патриарха Пуха во двор и напялил прямо через камилавку сумрачно-зелёное облачение. Турбулентными потоками за спиной отца Константина нещадно крутило Матвеевского друга Пашу, с которым я успела познакомиться по дороге, незнакомую мне даму решительного вида и высокого мужика с лицом бугристым и асимметричным как свечной нагар. Если дама могла быть только кумой Таисией, амазонкой и воительницей, то мужик меня поначалу озадачил. Но ненадолго. Отдышавшись, неизвестный затянул в терцию с отцом Константином, а ещё заметила я в его тёмных, бугристых руках солидную Псалтирь в латунном окладе с чеканкою. Воистину чудотворец отец Константин: нашёл трезвого певчего в час дня первого января в городе Возледнепровске!

– Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое... почему ещё не в гробе? – выпевал отец Константин приятным, немного глуховатым тенором. – Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих... Ну-ка взялись!.. На руках возмут тя... Хорошо!.. да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия... Гриша, где кадило?.. Яко на Мя упова и избавлю... Теперь порядок!

И всё действительно пришло в порядок. Певчий гудел по низам трудолюбивым шершнем и подавал время от времени своему патрону нужные для дела предметы, Сталина в гробу утратила неприкаянный вид, а я наконец-то избавилась от гвоздик. Теперь цветы нашли своё место в ногах покойной.

Слова молитвы сливались в неразборчивую пулеметную очередь, зато ритм, выверенный двумя тысячелетиями, заставлял сердце сбоить. Мысли мои гуляли, где хотели.

Железных Дедов почему-то гораздо меньше, чем Железных Старух.

Деды предпочитают уходить по-другому.

Сесть, например, на лужайку в парке университетского городка – и больше не встать. Жарища, июнь месяц, две бабы бестолковые, жена и дочь, ни на кого оставленные, воют… Ученики недоученные в ступоре – не у кого спросить… Правда, Юрий Сергеевич?..

Или выпить бутылку водки после сердечного приступа, чтобы «скорая» не успела. Правда, дед?.. Бабушка так и не жила после этого. Восемь лет не жила.

Или… Ладно, папа, я не буду.

Да что же это со мной?! Какое мне дело до всего этого?! Кто я, чтобы решать, кому и как надо умирать?! Трус не может назначать цену храбрости... А я трус. Не трусиха, а именно трус. Трусиха – это нечто, вызывающее снисходительную улыбку в сопровождении легкого пожатия плечами. Трусихи боятся мышей или тараканов. А трус не забрал Нину Михайловну из её вонючей комнаты в коммуналке. Трус решил, что Нина Михайловна всё равно не согласится, трус прикрылся десятком разумных аргументов и промолчал. Понятно, она бы не согласилась, не мне испытывать сталь её сущности на коррозию, но какое это имеет значение?

Для чего я стою сейчас с маслянистой коричневой свечкой в руке и коряво крещусь по отмашке неподражаемого отца Константина? Зачем я здесь?! Ведь воцерквовление моё бесславно провалилось много лет назад. Не знаю, был виной тому избыток скепсиса или недостаток цинизма… Возможно, просто непонимание. Зачем надо унизительно выпрашивать блага прижизненные и загробные у того, кто любит? А в том, что любит, сомнений у меня нет.

Дождусь конца службы и уеду. Никакого кладбища, хватит. Сталина всё равно не объяснит, зачем ей понадобилось это шоу с латунной Псалтирью, святой водой и попом за триста гривен.

Тёмный воск наползал на пёстрый, стеклянно хрустящий в руке платок, в безуспешной попытке изобразить лицо певчего Гриши.

Отец Константин ловко вскубрил блистер с одноразовыми похоронными принадлежностями и несколькими точными движениями распределил бумажные образки и пластмассовые крестики по телу покойной. Мимолётно резануло по глазам яркое пятно рекламы фирмы-производителя на обратной стороне использованного блистера. Ощущение ненужности происходящего усилилось в несколько раз.

Ещё залп старославянских слов, ещё несколько порций сладко-тошного ладанного дымка кусками серой технической ваты вырвались из кадила. Кадило при этом сложно брякало, позванивало и цокало, навевая мысли о негритянском джаз-банде.

Дело близилось к финалу. В свою очередь я приложилась губами к мокрой бумажной ленте на лбу Сталины.

В комнате очень холодно, но лента просто ледяная, обжигающе ледяная.

Пока Гриша собирал утварь в толстый дерматиновый чемодан, отец Константин собрал нас, пятерых, в полукруг, и велел склонить головы. Мы склонили.

Чеканная обложка Псалтири – очень старой, может даже антикварной – ощутимо тукнула меня по затылку. Металл был холодным, но всё равно теплее, чем Сталинин лоб. Отец Константин заговорил голосом неторжественным и негромким. На том самом дивном возледнепровском суржике. Он говорил о послежизненных странствиях души. И настолько резок был контраст между жутковатым, мистическим смыслом его речей и обыденностью их формы, что часть моего сознания, ответственная за сцепление с реальностью, слегка зашаталась в пазах. В образовавшихся зазорах замелькали страшные как беспросветное одиночество видения, и мне пришлось вцепиться в ощущение окружающего. В волокнистую структуру дощатого пола. В ткань куртки, лиловой и глянцевой, как позавчерашний синяк. В запахи: ладан, холод, старая бумага, соль, тлен. В скупые уличные звуки. В своё дыхание.

Помогло. Опять помогло. Серый горячий гвоздь привычно впился в лоб над левым зрачком, но боль на этот раз оказалась кстати. Когда болит, легче держаться.

Надежды на быструю погрузку накрылись медным тазом. Нет, не медным тазом, а картонным небом. С последнего нашего свидания оно осело ещё ниже, провиснув между заборами налитым дождевой водой тентом.

Гроб прочно стал на табуретки. Отец Константин огладил бороду и орлиным оком обозрел свою непутёвую паству. Да, не признаваемый церковью праздник здорово подпортил мероприятие. Несколько очень мятых мужиков мыкались вдоль дороги, уминая ботинками грязь, чёрную и блестящую, как спинка моей кошки. Женщин пришло больше, но ненамного. У всех в глазах болотной водой стояло нетерпение. Они уже пожалели Сталину, перекрестились в сторону гроба, обмяли языками Матвея и Юльку и желали продолжить отдых. Дело житейское. Но строгий вид отца Константина заставил их промедлить.

– Братья и сестры! – возгласил иерей, выдержав МХАТовскую паузу. – Сегодня мы прощаемся не с Сатанилиной, а с рабой Божьей Ольгой. Нету больше Сатанилины, так вот. Отреклася она от заблуждений атеистических и от имени нечестивого, приняла Христа в сердце свое. Чистой ушла она, потому что после крещения сразу отняло у ней речь, и никак нагрешить она уже не смогла.

Последний факт отец Константин озвучил с явным удовольствием. Крылось там, по-видимому, нечто глубоко личное.

– Племянники, небожи, досмотрели её в полном достатке, всё у покойной было, чего душа желала, я сам видел, возле кровати на столике и шоколадка, и лимонка, и апельсинка. Воздаст им Господь за это полной мерой, пусть не сомневаются, всё они как надо сделали.

И ещё один острый, тяжелый взгляд пастыря прошёлся по лицам прихожан. Внемлют ли, овны тонкорунные? Всё ли запомнили, сплетники?

Простите меня, отец Константин. Если можете, простите. Хотите, я ещё раз подставлю затылок, а вы меня Псалтирью треснете? Для вящего просветления?

Но отца Константина мой мелированный затылок интересовал если не в последнюю, то уж далеко не в первую очередь. Он азартно рассказывал о чуде. С подробностями и отступлениями, с примерами и цитатами. Переходя с церковнославянского на верхнеднепровский ежеминутно и непринуждённо. От этой вдохновенной проповеди тоска моя достигла невиданных вершин, а гвоздь над левой бровью раскалился добела. Лица обитателей Сосновой улицы выражали живейший интерес.

Певчий Гриша гулко откашлялся. Отец Константин смял очередной пассаж и посмотрел на часы. Короткая молитва, щедрое благословение, и – погрузка.

– Тая и Паша на своих колёсах поедут, батюшку тоже повезут, – сообщила Юля вполголоса. – А ты давай с нами, на автобусе. Матвейка, ты всё взял?

Язык, на котором вертелась заготовленная фраза про ноги и домой, так и не повернулся.

Я поехала на кладбище.

Но с поминок точно сбегу. Не буду я пить водку с Юлькиными соседями и объяснять, кем я прихожусь покойной, и почему у нас одинаковые фамилии. Да и маршрутки первого января вечером – вещь непредсказуемая.

Почему все дороги на кладбища такие тряские? Вопрос, конечно, чисто риторический, но, тем не менее, на пути к кладбищу крышка гроба непременно должна игриво подскакивать и съезжать с основы, открывая взорам интимный белый тюль покровов. И едущие в катафалке обязательно должны подпирать коленями занозистую конструкцию с разных сторон.

Вот мы и подпирали.

– С автобусом этим цирк был, – хмыкнул Матвей, вынимая щепку из штанины. – В одном бюро нам сказали, что раз мы у них гроб не купили, то и автобус они нам не дадут. Логика, ёлки! А в той конторе, где мы гроб брали, автобусов вообще не оказалось. В которой мы договорились, Юль?

– В четвёртой, кажется, – отозвалась Юля. – Контор этих, как грибов поганок – на каждом пеньке. И все бессовестные.

– Да ладно, Юль, – Матвей махнул рукой. Крышка гроба моментально соскочила влево, но я вцепилась в свой край и не дала ей сбежать окончательно. – Всё уже. Договорились и договорились.

Юля поудобнее перехватила куль с хлебом, поминальными конфетами и сиротливой бутылкой водки (для ублаготворения копальщиков) и тихо фыркнула.

Автобусик чинно подпрыгивал на возледнепровских ухабах, стараясь удерживать равновесие и умеренно скорбный вид. Небо полураскисшей массой папье-маше лежало на крыше автобусика. Оно вместе с нами ехало хоронить Сталину.

Кладбище началось как-то неожиданно. Промежуток времени между исключением из поля зрения последнего дома и появлением в этом же поле первого креста оказался неприлично, исчезающе мал. После знакомых мне кладбищ – плоских как столешница, уходящих за горизонт бесконечными рядами могил – Возледнепровский погост производил впечатление китайского затейливого садика. Разномастные деревца между могилами причудливо выгибали ветки, дополняя такие же разномастные памятники неожиданными деталями. Холмики сменялись низинками, а надгробия располагались хаотично, без рядов и шеренг. Мастер по устройству сада камней, несомненно, оценил бы.

Только один-единственный ряд вытянулся в струнку вдоль обрыва. Обрыв вполне серьёзный, метров десять, а может и больше. Нужное нам место – именно в этом ряду.

Лопата в руках отца Константина смотрелась органично.

– Вот добросовестный человек, – шепнула Юлька. – Тот батюшка, что маму отпевал, на кладбище не поехал, прямо во дворе кое-как запечатал. А через полгода папу хоронили. Мне тогда так погано было... пошла я в храм, а он уже закрыт. Отец Константин домой уже собрался. Но меня увидел, вернулся, открыл. Вдвоём со мной отслужил, для меня и со мной.

Я бездумно наблюдала за обрядом запечатывания могилы. Мог бы и не стараться добросовестный отец Константин. Не нужны Сталине никакие печати. Они у неё с собой. Не вернётся она ни за кем, не потревожит никого. Железные Старухи ненавязчивы, как кошки породы рекс корниш.

Когда наклоняешься за комком земли, горизонт совпадает с линией обрыва. Очень интересно, оказывается, если до горизонта два шага. Не кажущихся, а действительных.

Но интересно, похоже, только мне. Удара третьей горсти земли о крышку гроба я не услышала: её заглушил острый звон лопат. Копальщики – тоже люди. Им домой надо. И мне надо, я тоже человек.

– Те цветы, что с телом прикасались, в могилу бросайте, – тенорок отца Константина суров и безапелляционен. – А то ходят тут, собирают такие цветы, а потом колдуют, волшебствуют...

Мои героические гвоздики и Пашины жёлтые розы полетели вниз с очередной лопатой кладбищенской земли.

И та ненадёжная часть моего сознания, которая ответственна за связь с окружающей реальностью, не выдержала. Она с треском вылетела из всех пазов раньше, чем цветы перестали падать. Я ничего не успела сделать.

...Голос – пронзительные всплески синей части спектра.

– Ты это, крестись, Сталя...

– Зачем это, Господи?

Ну, второй голос я узнаю. Характерное повышение тона на второй четверти фразы, сухие звонкие перекаты.

– Надо, Сталя, ну просто надо... Крестись, Сталя, пожалуйста, – вибрирует синева.

– А то – что? В рай не возьмешь, Господи? Так и в аду мне работа найдётся: кому водички принести, кому горшок вынести. Ты же знаешь, Боже, не привыкать мне...

Синий голос смущён.

– Знаю Я, знаю... И в рай возьму, как не взять... Только понимаешь, крестом небо держать удобно... Падает оно, Сталя, держать его надо, а вас, железных, всё меньше. Некому держать. А если и ты без креста явишься, даже и не знаю... Возьми крест, Сталя...

Резкий Сталинин голос смягчается.

– Так бы сразу и сказал, Господи, что для дела надо. Если для дела – возьму. Это не стыдно, это орудие труда, а не побрякушка фасонная. Завтра же и возьму.

Вздох – как горное эхо.

– Я знал, что не подведёшь, Сталя. Хочешь чего-нибудь, что Я смогу тебе дать? Мне в радость будет...

Миг тишины.

– За моими присмотри, Господи, если сможешь.

– Попробую.

– И ещё...

Теперь смущена Сталина.

– Очень я фейерверки на новый год люблю, – решилась она. – Можно – в последний раз взгляну?

– Конечно. Конечно, можно. За это даже не беспокойся, Сталя...

Грохот того последнего фейерверка вышиб серый гвоздь боли из моей головы.

– Холодно, – сказала Юля. – Поехали, что ли...

Действительно холодно. Не спасли ни тёплая зимняя, не на сегодняшнюю слякоть рассчитанная, куртка, ни добротные ботинки. Мозглая стылость пробралась глубоко под кожу.

– Поехали, – сказала я.

Разумеется, я осталась на поминки. Соседи не пришли, водки никто не пил. Я познакомилась с милой амазонкой Таисией. Осмелевшее зверьё повыползало из углов, Пух пожаловался на непотребное обхождение со стороны некоторых несознательных служителей культа и потребовал любви и ласки. Юлька впервые за сегодня улыбнулась и пригладила тусклую от старости кошачью шубку.

Мы хорошо посидели. Кажется, за нами присматривали.

Домой, в Днепровск, меня отвёз корректнейший Паша на чихучем «жигулёнке». Дома меня ждали.

Небо не стало выше ни на миллиметр. Но и не опустилось ни на волос. Сталина, железная старуха, приступила к исполнению служебных обязанностей.

Огород

В 1992 году случилось у нас нечего жрать, и мы решили завести огород.

– Да вы только гляньте, – восклицала Ленка Бельцова и потрясала перед моим носом полулитровой банкой с чем-то красно-пёстрым. – Всё же своё, домашнее, своими руками выращенное, никакой химии! А экономия!

И она заломила свободную руку в немом экстазе. Я отодвинула нос подальше, но номер не прошёл: банка чутко держала дистанцию.

Ломти болгарского перца перекатывались в томатном соке сытыми осьминогами.

В такт перечным осьминогам перекатывалась в мамулиных глазах некая сумрачно-опаловая субстанция. Изида, Деметра и Астарта прятались в этих перекатах.

– Так где ж его, огород-то, взять?! – завопила я в отчаяньи.

Плодородие в таких количествах пугало.

– У нас есть свободная сотка, – сказала Лена. – Вам как раз хватит.

Ленка – она добрая и весёлая. Только когда заходит речь о помидорах – полная потеря самоконтроля.

– В субботу едем, – припечатала муля.

Где-то на куличках, впритык к Краснопольскому кладбищу, посреди сухого овражистого куска степи, в мешанине лоскутов таких же убогих месткомовских огородов прятался наш участок. Хорошо прятался, как по мне. До сих пор не знаю, как муле каждый раз удавалось находить его. Я бы не нашла. Или проскочила бы мимо, не отличив от такого же соседского.

Мы ездили туда на трамвае, а до трамвая на троллейбусе, а после трамвая – час пёхом.

Мы – я и брат мой Колька – к идее огорода отнеслись без энтузиазма, но и без отвращения. Надо так надо. Мы дышали одним воздухом и не видели проблемы в том, чтобы трястись с пересадками до клочка заёмной земли. Нас смешили свирепые бабки с железными скелетами тачек, которые уже успели окрестить в народе «кравчучками». Бабки пихались своими тачками и вдохновенно поминали Сорок Восьмой и Пятьдесят Четвёртый. Они расправляли плечи и, чёрт возьми, молодели на глазах. Муля судорожно прижимала к груди самостроченную кошёлку с пакетиками семян и бутербродами. Мы с братом давились смехом и собственной юностью.

Садово-огородный инвентарь, поддавшись веянию времени, жаждал независимости и вываливался из узлов и сумок каждые четверть часа. Это нас тоже смешило.

Ветер поднимал к небу чёрную пыль. Посмертия прошлогодних сорняков вцеплялись в родную землю так, как могут только мёртвые солдаты освободительной армии. Мы с Колькой драли жёсткие стебли и лупили ими друг друга, отдавая противнику последние воинские почести. Мама неубедительно призывала нас к порядку, да какой там порядок... Какой, скажите на милость, мог быть порядок, если сухой ветер апреля девяносто второго гнал по стране очередные, уже привычные для нас перемены, а мы не знали толком других времён?..

Муля любовно отчерчивала прутиком участочки под картошку, баклажаны, подсолнухи и какие-то совсем невнятные культуры. Она была прекрасна и отражала зеркально солнечный свет. Она разговаривала с семенами невнятных культур на языке Изиды, Деметры и Астарты.

Для того чтобы хоть что-нибудь выросло, это что-нибудь стоило поливать.

Вода скупым ручейком текла из худой трубы в паре километров от нашего участка. Я и брат мой Колька ходили туда с жестяным ведром и пластиковыми бутылками. К источнику с водой рыжеватой, как наше ведро, тянулась обыденная, почти не задевающая сознание очередь. Стоять в очередях для нас – тогдашних – было так же естественно, как и умываться. Наверное, отсутствие очереди хоть куда-нибудь вызвало бы у нас ощущение пустоты и обделённости.

Глина возле трубы раскисла и разъезжалась под подошвами кед.

Широкие огородные тётки из очереди за поливной водой смотрели на нас с братом нежно и покровительственно. Вездеходные, всепогодные и безоткатные как стенобитные орудия, огородные тётки в турецких вытертых свитерах и лыжных кофтах "васюлькового" цвета смотрели на нас и обсуждали своих детей. Они ругали своих детей, зятьёв и невесток за нежелание разделять с ними тяготы земледелия и за желание разделять этого же земледелия плоды. Они напропалую хвастались урожаями, надоями и настригами с ведра, с грядки и в пересчёте на валовой продукт. Они перечисляли какие-то умопомрачительные сорта помидоров – бурых, розовых, жёлтых, крапчатых – и обсуждали нюансы их взращивания. Глаза у тёток при этом делались шальными и хитрыми, как у моего деда после рыбалки и пары пива, кислого жидкого пива, которое разливали в ларьке на лодочном причале номер четыре.

Мы с Колькой лицемерно кивали, пряча ехидные ухмылки за маской Хорошего Воспитания. Нет, мы не считали окружающих глупее себя, нисколечко. Просто апрельский ветер сушил наши лица, а мне было шестнадцать, а брату моему Кольке – на три года больше. Последние искры детства тлели в нас, и мы спешили греться их зыбким теплом.

Мы пересказывали маме в лицах помидорные эпопеи, она улыбалась и лила принесенную нами воду в измятые грядки. Солнечный свет, раздробленный крученой нитью воды, прыгал по маминым рукам.

Сухой апрель сменился холодным маем. Землепашущую диаспору лихорадило. Жрицы богинь плодородия предрекали заморозки на почве. Телефон звенел тревожно, передавая по цепочке прогнозы погоды от субботы до субботы. Самые отчаянные огородники стелили поверх бледных ростков брезент, полиэтилен и старые куртки. Мы с Колькой не смеялись, чувствуя инстинктивно за этой суетой нечто большее, чем простая забота об осенней сытости. Мистерия творилась на наших глазах. Воздух становился общим для всех, кто этой странной весной бросал в землю семена.

В страшной каше перемен что-то должно было идти своим чередом. Что-то должно было оставаться точкой отсчёта. Смена времён года, рождение детей или рост травы. Детей рожать уже боялись. Слякотная зима вызвала недоумение, а весенние морозы – панику. Гибель ранних побегов грозила стать той самой пресловутой соломинкой, доломавшей верблюжий горб.

Жалкое ведро картошки, зарытое нами на отчерченном прутиком участочке под добродушные подколки Бельцовых, не пострадало: к заморозкам наши всходы ещё не успели выбраться из земли, мы сильно завозились с посадкой. Баклажаны, подсолнухи и невнятные культуры оказались хладостойкими.

...Пьяненький дедок виновато горбился под тяжёлым укоризненным взором спутницы жизни.

– У-у-у, колорада старая! – безнадёжно прогудела бабка, махнула рукой, поправила косынку и вернулась к прополке.

Старая виноватая колорада в сером ватнике покачалась немного на неверных ногах и поплелась прочь, куда-то в сторону трассы.

Бабка сердито сплюнула в грядку. С тем, что благоверный может наклюкаться до полной нетрудоспособности в чистом поле, она уже давно смирилась. Смирилась она и с необходимостью регулярно обирать полосатых жуков с каждого побега. А жизнь какая? А кому сейчас легко?

Мы с братом собирали этих тварей на скорость. Наши твари быстро кончались, и мы ловили Бельцовских, пока не надоедало. Лаковые, нарядные как карамельки колорадские жуки вяло шевелились в стеклянных банках. Эту противно копошащуюся массу мы заливали водой и оставляли вместе со стеклотарой на границе между огородами и кладбищем. Забывчивые кладбищенские посетители забирали наши банки под цветы. Вываленные в межу мокрые жуки тихо ползли обратно.

***

Я сдавала выпускные, а затем и вступительные экзамены. Первая моя любовь пребывала в восторженном зените. Я тяжело переживала такую ерунду, как не выданная мне серебряная медаль и принимала как данность чудо появления новых друзей. Колька выкручивался из какой-то особо зверской сессии. Для покупки буханки хлеба требовался всё больший ком денег, и мы искренне считали, что голодные времена уже наступили. Мы ошибались.

На огороде зеленело, цвело и завязывалось. Мы с Колькой бывали там через раз, благо июнь щедро сыпал дожди, освобождая нас от походов к ржавой трубе. В центре участка робко проклюнулся тёмный стебелёк, в котором бывалые огородники признали топинамбур. Они уверяли, что это вкусно. Мамуля сияла уже не отражённым, а собственным матовым светом. Беспорочное зачатие топинамбура признали добрым знамением.

Иногда мы с Колькой подсчитывали рентабельность огорода. Даже с учётом бесплатного проезда (было такое удивительное явление в тот межеумочный период) выходило неубедительно. Даже по самым оптимистическим прикидкам. Но какое значение имели наши выкладки, когда мама высыпала на кухонный стол полтора десятка молодых картофелин, по размеру сравнимых с крупным горохом? В матовом свете маминой души клубеньки отливали перламутром.

По разным причинам мы не были на огороде почти три недели. Жестокий цейтнот.

Зато нас ждала самая приятная работа – сбор урожая. Мама летала по квартире, сгребая все наличные сумки, мешки и корзинки. Мы с Колькой скептически чесали затылки, но усердно помогали.

Городской транспорт отрастил крылья и домчал нас до Краснополья за каких-то полтора часа. Солнце лакировало грязненькие автобусные стёкла. Лёгкая сизоватая дымка в ослепительно-синем небе предвещала осень.

Здороваясь налево и направо, мы шли собирать наш первый урожай. Питон неработающей теплотрассы выгибался триумфальной аркой. Фанфары медлили.

Посреди нашего огорода высился исполинский ствол топинамбура. Его лохматые листья давали густую тень. В этой чернильной тени сухими нитками путались мёртвые стебли невнятных культур. Кажется, это должны были быть кабачки, но я не уверена.

Стройные подсолнухи по периметру участка были аккуратно обезглавлены. Уцелели только несколько штук. Присмотревшись к выжившим, мы поняли – почему. В силу неведомых нарушений развития графитовые ряды семечек строились у них не ровными кругами от центра, а какими-то беспорядочными буграми. Из этих бугров складывались издевательские жутковатые хари. Оранжевые лоскуты привядших лепестков свисали с семечных харь редкими космами.

Те же заботливые руки, что пощадили кривомордые подсолнухи, бережно срезали баклажаны и обкопали лучшие кустики картофеля. Тех корнеплодов, которыми побрезговали неизвестные радетели, хватило как раз на одно ведро.

Со словами: «Хоть эта гнида...» – Колька набросился с лопатой на топинамбур. Земля под напором лопаты скрипела, отчего казалось, что топинамбур огрызается. Колька не копал – рубил отчаянно. Толстый, почти круглый корень неохотно вывернулся из чёрно-рыжих комьев грунта. Пнув для острастки ствол поверженного врага, Колька отпилил клубень.

– Говорили, должно быть вроде редиски, – сказал он, срезая с клубня грязную кожуру. Руки у него немного тряслись.

– Коленька, это так не де... – мама не успела договорить.

Брат укусил белёсый корнеплод, увяз зубом, коротко рыкнул и запустил твердокаменную пакость как гранату на учениях – в белый свет как в копейку.

Муля захохотала. Я наконец-то решилась посмотреть на неё. Ничего страшного, мама как мама. Только сияние опаловое потухло, осыпалось пеплом, вычернив морщины у маминых глаз. Древние богини ушли, на пепелище остался младший научный сотрудник Института Горной Техники. Мы с Колькой засмеялись секундой позже. Разорённый огород вдруг стал абсолютно неважен. Муля смеётся, значит, всё хорошо.

– А всё-таки, – сквозь смех произнесла мама, – всё-таки ведро картошки мы от инфляции спасли!

Отчётный концерт

Хороших мальчиков и хороших девочек почему-то всегда отдают в музыкальную школу учиться играть на скрипке или фортепиано.

Дети оригинальных – или считающих себя таковыми – родителей оказываются счастливыми обладателями саксофонов, геликонов, валторн и прочей экзотики.

Гитару обычно выбирают уже сознательно.

А кого отправляют в классы непрестижных народных инструментов? Правильно. Именно тех самых детей. И именно с теми самыми словами: «Так вот, чем по улице шляться…»

Ансамбль баянистов-аккордеонистов «Весёлая радуга», построенный на эстраде Малого зала детской музыкальной школы № 17, на свежего зрителя производил незабываемое впечатление. Свежих зрителей оказалось, правда, всего двое: Любочкина мама и Петин дядя, которого Петина мама приволокла прямо с вокзала. Послушай, сказала, как племянник на баяне нажаривает, ну чисто Ян Табачник. Но любящий дядюшка пока что никого похожего на народного артиста не высмотрел. Разновозрастный коллектив на сцене напоминал арьергард дикой дивизии батьки Махно, тем более что задник сцены изображал закатную степь, а на роль тачанки вполне годилось видавшее виды фортепиано. Петин дядя машинально поискал глазами на крышке инструмента знаменитое «Хрен возьмёшь!», но нашёл только аккуратную надпись «Украина». Впрочем, это самое, знаменитое, очень даже явно читалось в разбойничьих глазах участников ансамбля.

Руководитель ансамбля, учитель-методист Виктория Яновна Гривасова, влетела в зал и промчалась к сцене, теряя листики из пухлой папки. Каблуки её туфель втыкались в серый паркет под углом сорок пять градусов. Концертное, сплошь в синих пайетках, платье переливалось в электрическом свете чешуёй неизвестной тропической рыбы.

– Дети, построились, начинаем, – на одном выдохе протарахтела Виктория Яновна. – Сейчас по разику сыграем – и будет концерт.

И – томным родственникам:

– Мы прорепетируем по разику, а потом сыграем. Подождите пять минут. Гриша, куда пошёл?! Тебе всегда туда надо, как только репетировать, сядь на место!

Лица бывалых родителей выражали коровью покорность судьбе. Петин дядя ничего не понял. Любочкина мама, округлив глаза, следила за действием на эстраде. Там металась, взмахивая сияющим хвостом платья, вдохновенная Виктория Яновна. Юные музыканты переругивались, скрипели дряхлыми стульями и повякивали баянами. С настенных портретов благостно улыбались великие композиторы прошлого.

– Коля, отодвинь стуло, Ване некуда развернуть мех! Коля, своё стуло, а не Ванино! Гриша, перестань щипать Тимофея! Соня, покажи Любочке, как держать палочки, она только две недели…

Разворот к залу, вспышка стекляруса:

– У нас в ансамбле играют все, даже если через две недели. С опозданием Любочка поступила, только десятого октября, так что на школьном отчётном концерте она ещё играть не будет, а тут, для вас, пускай поиграет!

Преисполненная своей значимости, Соня развернула палочки металлофона в Любочкиных пальцах на сто восемьдесят градусов. Соне недавно доверили партию второго аккордеона, и поэтому она страшно важничала. Впрочем, это не мешало ей втихую шкодить, переключая регистры зазевавшимся соседям. Лопоухая Любочка сияла всеми своими веснушками из-за могучей установки металлофона. Сонина мама вполголоса объяснила Любочкиной маме, что установку выбили из директора месяц назад, до этого была узенькая планшетка «Школьник» без полутонов.Любочкина мама вежливо покивала и помахала рукой дочери. Полутона её беспокоили мало.

– Начали! – рявкнула Виктория Яновна, нырнула в ремни своего баяна и дала отмашку левой рукой.

Начали. Точнее, началось.

Тимофей не надел ремни и уронил баян на ногу Коле. Любочка, домашняя девочка, никогда раньше не слышала таких выражений и с плачем выскочила из зала. Соня неспешно поплыла её утешать, бережно неся перед собой чувство собственного достоинства и аккордеон «Вельтмейстер». Как она собиралась использовать этот набор для утешения Любочки – неизвестно. Гриша, который физиологически не мог высидеть на одном месте дольше пяти минут, понёсся кругами по залу. Ваня бросил бубен и грудью упал на клавиши фортепиано. Визг и хаос.

Любина мама хотела бежать за дочкой, но ее удержали за рукав.

– Сами разберутся, – безмятежно пояснил Колин папа. – Не в первый раз.

Великие композиторы прошлого, судя по всему, полностью разделяли его мнение.

И верно, не прошло и пяти минут, как Соня привела зарёванную Любочку, Гришу сбили на скаку и усадили между Колей и Тимофеем. Петя напомнилВане о долге, наподдав ему бубном пониже спины. «По разику» продолжалось. Ансамбль гремел, гудел и мяукал. Когда Любочкина мама решила, что сейчас сойдёт с ума, в мешанине звуков внезапно прорезалась разудалая мелодия.

– И ещё разик с третьей цифры! – орала Виктория Яновна, терзая баян. – Гриша, не забывай менять мех! Ну!..

Мелодия окрепла, и уже не надо было напрягать воображение, чтобы признать в ней народную песню «Ой, під вишнею». Музыканты, поймав кураж, азартно наяривали, почти не путаясь в пальцах. Лица их горели. Было, было в этом что-то от лихой атаки махновцев! Петин дядя ежесекундно ожидал команды «Шашки наголо!», но вместо этого…

– Здравствуйте, дорогие родители и другие родственники! – провозгласила Виктория Яновна, ослепительно улыбаясь в зал.

Петин дядя удивился, поскольку по прибытии все, включая его самого, уже здоровались с руководительницей ансамбля. Но среди бывалых родителей такой поворот никаких эмоций не вызвал, и Петин дядя решил, что так и надо в силу какого-то неведомого ему обряда.

– Сегодня у нас конец четверти, и мы покажем вам, чему научились за это время, – лицо Виктории Яновны приобрело сосредоточенное выражение, будто она сама очень хотела вспомнить, чему за четверть научились её питомцы. – Как вы знаете, среди наших достижений – поездка в сентябре на конкурс в Житомир, где наш ансамбль занял первое место среди коллективов крупных форм.

В зале одобрительно зашумели при вспоминании об этом славном деянии. Все от души надеялись, что Житомир уже оклемался после налёта «Весёлой радуги», но оснований эти надежды почти не имели. Во всяком случае, общежитие кулинарного техникума, куда ансамбль пустили из жадности (сорок гривен с носа, без квитанции), точно оклемается не скоро.

– Весной нас приглашают в Санкт-Петербург на фестиваль народных инструментов, но там надо жить в их гостинице с видом на крейсер «Аврора», и организуют фестиваль не из министерства культуры, а какая-то фирма, так что нам участие могут не засчитать в достижения, хотя, конечно, жалко.

Зал замер в задумчивости. Родители и другие родственники мучительно соображали, что бы могла значить эта фраза, и надо ли собирать деньги на поездку, или «незасчитанные» достижения купно с дорогущим видом на революционный крейсер всё-таки перевесят, и никто никуда не поедет. А Виктория Яновна продолжала без пауз:

– Каникулы будут короткие, поэтому готовьтесь к техзачёту, двадцатого декабря и пятнадцатого у выпускников. Да, Коля Малыгин ещё не приступил к сольфеджио, учительница жаловалась. Пусть Коля туда сходит, там ноты учат и всякое такое. А сейчас… начинаем наш концерт! Ансамбль «Весёлая радуга» класса педагога Гривасовой исполнит для вас народную песню в обработке Гривасовой «Ой, під вишнею»!

Застучали робкие аплодисменты. Петин дядя удивляться устал, но за компанию тоже несколько раз ударил в ладоши. Любочкина мама лихорадочно обдумывала пути к отступлению: на скрипку или на фортепиано?.. Пока не поздно…

Гриша свистнул, металлофон лязгнул, и мелодия, которой зрители наслаждались последние полчаса, понеслась на новый круг.

После ансамбля, согласно заведенному порядку, начались сольные выступления.

– У кота – наркота… – проникновенно выпевали тёртые третьеклассники под заикающийся аккомпанемент новичков-первогодков, долбящих три вечные ноты пьески «У кота-воркота».

Польки, сонатины, этюды и неизменное «Ніч така місячна», высунутые от усердия языки и пунцовые щёки с отпечатком края правой клавиатуры. Отчётный концерт уверенно катился по утоптанной колее. Виктория Яновна объявляла номера, зрители однообразно умилялись и хлопали, выступившие уже артисты утомлённо зевали и ждали, когда же закончится эта тягомотина. Сонина мама тоже хлопала и умилялась, временами поглядывая на часы. Тимофей мечтательно смотрел в окно, а меха баяна свисали с его расслабленных колен неприличной розовой колбасой. Соня строила глазки попеременно Грише и Ване, а Любочка страшно переживала за всех. Великие композиторы скучали на стенах. Мусоргскому и Чайковскому повезло: их портреты висели напротив окна, а вот Лысенко от эстрады отвернуться не мог и брезгливо морщился в пышные усы. Действительно, наблюдать, как Петя выдавливает из аккордеона «Эх, дороги», словно гной из прыща, было неприятно.

Но вот уже выпускник Коля закончил издеваться над кантатой, и все, включая Колин инструмент, вздохнули с облегчением. Зрители разразились бурными аплодисментами, и Виктория Яновна возвестила, что концерт окончен. Дети с дружным визгом выплеснулись за дверь, большая часть родителей помчалась следом, стремясь отловить своё чадо до того, как вся банда рассеется по путаным школьным коридорам, но кое-кто остался.

– Нюра, пошли домой, – нудил вполголоса Петин дядя, дёргая сестру за рукав. – Жрать охота – меры нет, я ж с поезда. И колбаса в чемодане сутки…

– Цыть, – сурово отвечала Петина мама. – Мне с Викторией Яновной о музыке поговорить надо. Виктория Яновна! – гаркнула она во всё своё лужёное базарное горло. – А скока будет по деньгам в Питер поехать?

Виктория Яновна заметно съёжилась и жалко заулыбалась.

– Мы с родительским комитетом посчитаем, – промямлила она. – Обязательно скажем, если решим, что стоит ехать.

– Если чего, мой едет, – важно кивнула Нюра, будто судьба всей мировой культуры зависела от того, попадёт ли её Петюня в Северную Пальмиру. – Тока надо заранее знать, шоб денег собрать.

На лице Виктории Яновны отразилось серьёзное сомнение в том, что такое сокровище как Петя Габидулин стоит везти даже в Гупаловку. Но учительница промолчала. А Петина мама, наговорившись о музыке, ухватила брата под локоть и потащила прочь из зала, на ходу вызывая ненаглядного сыночка. Петин дядя еле успел подцепить свой щегольской чемодан и скороговоркой попрощаться. За чемоданом тянулся едва уловимый шлейф чесночно-колбасного аромата.

Теперь в Малом зале кроме руководительницы «Весёлой радуги» осталась только Сонина мама.

– Что у вас? – спросила Виктория Яновна. Она прекрасно знала – что.

– За октябрь заплатить за школу, – ответила Сонина мама и посмотрела на баян Виктории Яновны.

Баян, чёрно-перламутровый монстр о двенадцати регистрах, самодовольно бликовал в свете ламп дневного освещения.

– Давайте, если без сдачи, – сказала Виктория Яновна, старательно на свой баян не глядя.

– Без сдачи.

Это было частью ритуала. Соблюсти его удавалось далеко не всегда, но…

Купюры перекочевали в засаленный блокнот, в нём же появилась пометка об оплате. Крупным, круглым почерком с завитушками.

Сонина мама откашлялась.

– Виктория Яновна.

– А?

– Та вещь, что вы играли на вечере…

– Из итальянцев?

– Нет, другое…

– Которое? Обработку?

– Нет, памяти Ивасюка, с вариациями на «Червону руту»…

– И что? – музыкантша тщательно делала вид, что не понимает. Ритуал есть ритуал.

– Я кое-что недослышала. Не могли бы вы…

И Сонина мама повела длинным носом в сторону баяна. Викторию Яновну тоже повело в ту сторону, будто гвоздь к магниту.

– В какой части? – спросила она и погладила инструмент.

– А если от начала до конца? Без контекста трудно…

Баян только что не замурлыкал, прыгая хозяйке на руки. Широкие, вытертые до блеска ремни по-хозяйски обняли плечи Виктории Яновны. Дальнейшие разговоры смысла не имели, да и ритуальные фразы кончились.

Где-то с гиканьем носился по школе ансамбль «Весёлая радуга», сметая всё на своём пути; Нюра с пугающим невежеством рассуждала об искусстве, а её брат хотел ужинать; Луна вызывала приливы мирового океана; хитроумная фирма «Аккорд» организовывала жульнические фестивали, а интеллигентная старушка на вахте поминала «гривасовских уродов» совершенно неинтеллигентными словами.

Это где-то. А здесь и сейчас мчался через степь поезд-экспресс, увозя в последнее загадочное путешествие молодого композитора с большими амбициями. Баян стал поездом, степью и мелодией, которую слышал молодой амбициозный композитор. Чёрно-белая россыпь кнопок перекатывалась под пальцами Виктории Яновны, как серая степная трава под ветром. Единственный слушатель жадно ловил колебания раскатистых гармоник и резонировал, понуждая исполнителей – немолодую, разочарованную во всём кроме музыки, женщину и её инструмент – наращивать темп и выразительность. Пьеса летела к кульминации, и смерть уже зацепилась за подножку последнего вагона, чтобы не опоздать к месту встречи со слишком талантливым человеком.

Где-то в недрах кабинета № 24 лежал пакет с розочками, в котором Виктория Яновна хранила четыре килограмма бумаги: свидетельства о том, что В.Я. Гривасова участвовала, побеждала, становилась лауреатом, взращивала лауреатов и победителей… Смешной, но действенный щит от всего, что мешало ей делать музыку. Жалкая наглядность для тех, кто не в состоянии вибрировать с гармониками и видеть смерть между чёрными запятыми нотных знаков. Где-то он был жизненно необходим, этот легендарный пакет, вместе с Петюней Габидулиным, осточертевшей отчётностью и неизбежными поборами в фонд школы. Где-то, но только не здесь и не сейчас. Для триединого совершенства музыки, музыканта и слушателя вся эта мишура значила не больше, чем прошлогодний снег. И не будет значить, пока не отзвучит последний аккорд.

За дверью Малого зала замер восторженным истуканом Валик, муж Виктории Яновны, рыжий и лысый одновременно, навсегда влюблённый в свою жену. Он безропотно сопровождал её во всех поездках, ведь она запросто могла потерять всё – деньги, документы, учеников – кроме баяна. Вот и сегодня Валик приехал за супругой, поскольку та забыла дома ключи, кошелёк и пакет с бутербродами. Часы над входом в музыкальную школу показывали четверть девятого.

Поздравляю, дети!

Жизнь — случайна. Смерть — закономерна.

Сдвинем кубки за счастливый случай!

У кафедры стоял бомж. Типичный. В драном на локтях свитере бурого цвета, с неопрятной сивой бородищей и в каких-то невообразимых опорках. Оле с перепугу показалось, что опорки подбиты кусками автомобильного протектора, но, скорее всего, просто показалось.

– Здравствуйте, дети! – обратился бомж к группе ХС-92-03. – Рад вам сообщить, что мы бессмертны.

Группа замерла. Слева от Оли чуть слышно хрюкнула Натали, а справа подавилась смешком Елена. Замерла и Оля, но не под действием сенсационного сообщения, а от жуткой, иррациональной неловкости.

– Меня зовут Виктор Павлович Береговой. Я буду вести у вас семинары по философии.

Олины уши пылали.

А ведь чуть-чуть – и подала бы! Двухтысячная купюра, то самое «на кішку мале, на собаку велике», назойливо лезла в ладонь. Олю несло потоком одногруппников через стеклянный предбанник факультета, а несуразная фигура в пальтишке из «драпа-хохотунчика» покуривала в междверном пространстве. Чинарик фигура держала огоньком в ладонь, и как-то сразу бросалась в глаза, что рукав пальтишка заканчивается гораздо раньше, чем начинается запястье. И ещё лохматый манжет свитера, и цыпки на тыльной стороне кисти… Оля комкала денежную бумажку в кармане, судорожно прикидывая, как её вручить. Ведь в деснице бомжик держал окурок, а шуйца пряталась за отворотом пальто. Не в бороду же совать. Бомжик бестрепетно следил за Олиными муками. Глаза у него оказались приметными: светло-голубыми, но не прозрачными, а как бы эмалевыми. Проблему Оля так и не решила, опаздывающие на физкультуру соратники поднажали, и её выкинуло на улицу.

А вот теперь – нате, пожалуйста, новая беда. Понял ли фальшивый бомж причину её вчерашних колебаний? И правильно ли понял? А лицо запомнил? Олю страшно, до тиканья в висках волновало, что подумал ободранный философ о её желании подать ему милостыньку. Она же не переживёт позора, если Виктор Павлович Береговой подойдёт, вылупит эмалированные пуговицы глаз и скажет что-нибудь ехидное о благодетелях.

Но пока что ничего такого не происходило. Философ, правда, говорил непрерывно, без пауз, но речи эти к нищенству отношения не имели.

– Души наши после смерти материальной оболочки окажутся на Луне, а потом смогут выбирать: возродиться им в новом теле на Земле или отправиться странствовать меж звёзд. Я вступал в контакт с такими странниками, так что информация самая точная.

По рядам оправившихся от первого шока студентов поползла зыбь смешков и шепотков. Но тетереву на току Виктор Павлович уподобился только внешне.

– Эй, кто не желает слушать, выходите вон. Зачёт будете сдавать лектору, а у меня больше не появляйтесь!

Почему-то поверили даже самые отчаянные. В плотной тишине цокнул об парту цанговый карандаш Павлуши Кадышева. Философ удовлетворённо кивнул и продолжил:

– Звёздные странники любят нас и нашу Землю. Они всегда готовы поделиться с нами знаниями, стоит только правильно спросить.

Виктор Павлович давал подробный, по пунктам, инструктаж, как правильно вопрошать космических человеколюбцев, а Оля потихоньку приходила в себя. Уши остывали, под коленками приятно раскручивались натянутые до предела винты. И чего она так завелась? Наверняка он не запомнил её, а запомнил, так не понял. А и понял, так злополучная купюра из кармана всё равно не показывалась, и доказать ничего нельзя.

Ещё через десять минут Оля окончательно убедила себя, что конфуз выдуман от начала до конца, а Виктор Павлович хоть и чокнутый, но занятный и безобидный. Вон как заливает про космические корабли, которые бороздят коллективное бессознательное. Ну обтрепался дед, бывает, времена такие. Жены нету, понятное дело… кто ж выдержит про лунную ноосферу каждый божий день?! Зашить некому, а сам он – философ, то есть не замечает ни хрена. Рубашка застирана почти до дыр, значит, старается как-то следить за собой. Ну ботинки, говнодавус вульгарис. Мало ли… Оля пошевелила пальцами ног во внешне благополучных сапогах, и пакетики из-под молока, предназначенные для уберегания этих самых ног от февральской слякоти, ответили радостным шуршанием. Сапоги ей мама подшивала и подклеивала ежевечерне. В результате ремонтных работ с сапогами происходило то же, что и с нитяными шкарпетками Ивана Фёдоровича Шпоньки. То есть они раз от разу становились уже и уже. Ещё немного, и нога перестанет пролазить. А в марте, как обычно, наступит январь, и Оле придётся ходить по льду в розовых тряпчаных кроссовках на пластмассовой подошве. А у Юрия Сергеевича с физхимии сандалики проволочкой прикручены. И вообще…

Облегчение было настолько сильным и острым, что окружающий мир слегка поплыл вокруг Оли сиреневато-розовыми пятнами. Она была готова расплакаться от любви к ближним, дальним и промежуточным. В сиянии этой вселенской любви смутные теории казались простыми и логичными.

– Нас окружают зашифрованные подсказки, – азартно вещал философ, и глаза его блестели как мокрая галька. – В каждом слове! Вот возьмите слово «вор». Прочесть наоборот – получится «ров»! В ров раньше бросали воров! То есть в слове скрыта судьба обладателя столь непочтенной профессии! А если повернуть букву «в» боком, то возникнет образ торчащей изо рва… э-э-э…

Тут увлёкшийся препод смешался, но лишь на миг:

– Э-э, того, что начинается на букву «зе», тоже спрятанной в слове «вор»!

И он с хитрым видом осмотрел аудиторию в ожидании реакции. Оля торопливо опустила глаза, но слишком поздно. Веничная борода философа вспыхнула розово-сиреневым ореолом. С этого момента все слова Виктора Павловича были обращены только к Оле.

***

Философию Оля не уважала. Олина бабушка уважала. На этой почве они даже ссорились. Оля пыталась доказывать, что все достояния этой сверхъестественной дисциплины не выходят за рамки элементарной логики и не могут быть выделены в отдельную науку. Бабушка напирала на древних греков и диамат. Оля поминала Хому Брута, а бабушка лезла за Энгельсом. Вершиной философических проявлений Оля считала сценку, свидетельницей которой оказалась случайно, и пересказывать которую обожала по любому поводу.

Декабрь. Ранние сумерки. Безнадёжно промороженная остановка. Железный киоск «Союзпечати» увешан гудящими на ветру сосульками. В витрине киоска болтаются на скрепках сегодняшний, вчерашний и прошлонедельный выпуски «Днепра Вечернего», «Нашего міста» без программы и – как символ нового времени – несколько брошюр кооперативного производства.

К оплоту Союзпечати приближается пенсионер в треухе. Уши головного убора гордо и независимо стремятся в небо, а уши пенсионера уже достигли второй стадии обморожения.

– Скажи, мать, – обратился он в ажурное окошечко. – Что за книжка у тебя тут висит?

И ткнул пальцем в одну из грязно-пёстрых брошюрок.

В окошечке возник синюшный лик киоскёрши.

– «Радости жизни» называется, – судя по голосу, дама от темы далека.

– И про что же там? – оживился дед.

– Всякое там. Как морду кремом мазать и всё такое. Оно тебе надо? Шёл бы ты домой радоваться, хрыч любопытный. Темнеет уже, скользко…

История бабушке нравилась, но принимать её в качестве аргумента она отказалась. А рассказу о Викторе Павловиче Береговом бабушка, кажется, не поверила вообще. И винить её за это Оля не могла.

***

Посещаемость «береговых» семинаров забивала премьеры БДТ по всем параметрам. Группе силикатчиков завидовал весь поток.

– Везёт вам, кирпичникам, – больным зубом ныл староста «Эластомеров и резин». – Учить ничего не надо, ходи себе, сиди себе, даже слушать не надо… У нас по десять рефератов на каждую тему, а вам шара!

– У нас не шара, у нас карма хорошая. Мы её, родимую, в прошлом семестре песочком отполировали. На физике. А вы, халявщики, половину лаб прогуляли, а половину – проспали. Вот и кЮшайте! – Олежка Маликов, кришнаит по вероисповеданию и авантюрист по натуре, с честью отбивался от несправедливых нападок.

– И писать вам ничего не надо, – не унимался резинщик.

– Я всё записываю! – Олежка затряс видавшей виды жёлтой тетрадкой (в ней он вёл все дисциплины, начиная с первого курса). – Дословно! Такое не должно пропасть, это достойно вечности! Правда, выпал кусок про захват инопланетянами биоэнергетических линий Северного полюса, у меня там случилась тихая истерика, но я допишу по памяти!

Оля смеялась вместе со всеми, но лёгкая тень необъяснимого стыда омрачала веселье. А веселились часто. Такого восхитительного, такого чудовищного бреда никто ранее не слышал. Виктор Павлович без колебаний отправлял в котёл с философско-ирландским рагу Аристотеля, Гегеля, каббалистов, Рерихов, заметки из газеты «СПИД-инфо», Веды, Ницше, каких-то древних ариев и, в качестве водяной крысы, Блаватскую. Фрейдом почему-то брезговал, обзывал жуликом и демагогом. Воспринимать это всерьёз не получалось никак, но завораживало. С первой минуты семинара, когда эмалевые глаза впивались в Олины зрачки. Оля была очарована этим странным, соблазнительным миром, где все бессмертны, где звёзды – на расстоянии вытянутой руки, где собаки разговаривают, а люди понимают друг друга без слов. Миром, в котором жил добрый жалкий великий философ.

На лекциях же Оля стекленела, напористый голос моложавого и авантажного доцента гремел бессмысленно, как загружающийся мусоровоз. Вереница теорий, определивших лицо человечества, проходила перед ней, не задевая её очарованного сознания.

Семестр, как обычно, закончился внезапно, в конце мая. С обычной нервотрёпкой, ночной учёбой и неизменным: «Как я дошёл до жизни такой?!»

Перед последним «береговым» семинаром в группе ХС-92-03 разгорелись нешуточные страсти. Главный вопрос: будут что-то спрашивать на зачёте или нет? И если будут, то – что? Лекционный материал? Или потребуется изложение дедушкиных сказок? Затрёпанная Олежкина тетрадка пользовалась большим спросом. Так, на всякий случай.

Но зачёт прошёл буднично и безболезненно. Виктор Павлович собрал двадцать четыре зачётные книжки и проставил двадцать четыре подписи. С поистине философским равнодушием.

Оля подошла за своей зачёткой одной из последних. Потянулась к синей книжице. Но широкая, в неизменных цыпках рука прихлопнула к столу её робкую лапку.

– Как думаете, – голубая эмаль старческих глаз потекла вдруг озорным, звонким ручейком, – можно ли встретить в наше время княгиню Ольгу?

Оля немедленно залилась краской и забормотала что-то невразумительное про реинкарнации. Виктор Павлович откровенно потешался.

– Мо-о-ожно, конечно, – протянул он, прерывая Олино блеяние. – По милосердию к неимущим узнаю я её.

***

Уже на каникулах Оле приснился сон. В этом сне она гуляла об руку со старым философом по нездешним лугам, они говорили о тысячах вещей, одна интереснее другой. Во сне всё было правдой.

К огромному своему огорчению, утром Оля помнила только самую последнюю интересность. Речь шла о бессмертии.

– Вот сколько ты собираешься прожить? – спрашивал Виктор Павлович строго.

– Откуда же мне знать?! – поражалась Оля.

– Ну, примерно? Плюс-минус?

– Примерно… лет пятьдесят, как минимум!

Виктор Павлович аж сморщился от досады.

– Ты же сама себе только что срок отмерила! Сама, понимаешь?! Так сколько?!

Оля лихорадочно обдумывала варианты, но все они были пустыми и лживыми. Она чувствовала близость пробуждения и бестолково суетилась, ворохом старых тряпок выбрасывая на поверхность какие-то незначительные чужие мысли.

Старик терпеливо ждал, всем видом подчёркивая важность Олиного ответа. Нездешние луга таяли под напором надвигающейся реальности. И вдруг – как вспышка молнии – явилось озарение.

– Я живу сегодня!!! – закричала Оля и проснулась.

Конечно, она его искала. Неявно, поскольку боялась показаться навязчивой. Осторожненько расспрашивала, выясняла, наводила справки. Согласилась делать доклад по творчеству Борхеса на студенческой конференции, единственно только для того, чтобы естественным путём проникнуть на кафедру философии. Ей казалось, что Виктор Павлович должен помнить сон целиком, что он всё поймёт и расскажет ей заново. Но случайная встреча, на которую Оля здорово рассчитывала, непростительно медлила.

Доклад рождался, как положено, в муках и корчах (Борхеса Оля любила, и расчленять на мышечные волокна его монолитную прозу не могла), руководительница закатывала глаза и хотела странного. Как-то Оля завела речь о Береговом в присутствии значительного числа его коллег по любомудрию. Результат получился плачевным. Коллеги дружно заскрипели зубами. Из скупых, как слёзы очень жизнерадостного кота, обрывков фраз, Оля поняла, что Виктор Павлович на кафедре больше не работает. Не то собака его погрызла до инвалидности, не то дети таки сдали в психушку… А, может, и то, и другое разом, чтоб мало не было. Какая разница?

А и вправду, какая?..

На лугах, где вместо цветов растут ответы на все вопросы, это не имеет никакого значения.

Фитнес

Любые совпадения названий – чистая случайность.

Купон Лене вручили прямо на улице. Июльским днём, посреди пыльного проспекта Трудовых Резервов.

Стайка – голов пять-шесть – юных щебетух в фирменных футболках с невнятным логотипом двигалась ей навстречу. Чернявенькая девчушка отделилась от подруг и запрыгала перед Леной спиной вперёд.

– Девушка, – затарахтела она, размахивая веером ярких листовок, – девушка, вы фитнесом не хотите заняться? Первый раз бесплатно!

Лена не остановилась, но девчушку это не смутило.

– Новый фитнес-зал, в двух шагах! – продолжила она отрабатывать свою почасовку. – Попробуйте, девушка, вам понравится! Там есть даже дренажёрный массаж на специальном немецком аппарате, тоже бесплатно можно попробовать! Там нифига делать не надо, только стой себе, а жир уходит!

Впереди маячила здоровенная выбоина в асфальте, и Лена остановилась, чтобы девчушка, по-прежнему скачущая задом наперёд, не подвернула лодыжку. Чернявенькая сочла это добрым знаком и перешла в наступление.

– Предъявителю флаера – скидка двести гривен! Суперские тренажёры, девушка!

Лена терпеть не могла, когда её называли «девушка», а тем более «жэ-э-энчина», но представить себе «мадам», «пани» или «сударыня» в устах настырного создания так и не смогла.

– Давайте ваш талончик, – устало сказала она. – Вам тоже норму надо выполнять.

Розово-зелёный глянцевый листок, казалось, сам прыгнул в руку. Довольная собой рекламщица выканючила у неё номер телефона (отчётность!) и помчалась за подругами, которые уже всем коллективом наседали на потного застенчивого толстяка в синей шведке.

Лена засунула флаер в сумочку и забыла о нём до вечера.

***

– Я решила заняться фитнесом.

Голова Дениса вынырнула из-за ноутбука. В глазах ещё отражался экран.

– Оно тебе надо? – буркнул он. – Ты и так красивая.

Лена повернулась к зеркалу боком. Прибавление пяти килограмм за последние два года и переход из сорок четвёртого в сорок шестой размер она приняла относительно спокойно. Не девочка, чай, сороковник катит. Но карамельно-изумрудный флаер что-то растревожил в душе. Какие-то смутные струны, обычно безмолвствовавшие в устоявшемся семейном уюте.

– А буду ещё красивее, – сказала она, втянула живот и приготовилась к дальнейшему бурчанию супруга.

Но супруг внезапно заулыбался:

– Я – только за. В поход с палаткой тебя не вытащишь, так хоть там попрыгай. Здоровый образ жизни – это наше всё!

Готовая отстаивать своё право на красоту Лена разочарованно расслабилась.

– Они перезвонили только что, записали на завтра.

– Уже на занятия?

– Нет, там что-то пробное, бесплатно. Настька, идём вместе.

Дочь независимо тряхнула пышным тёмно-русым хвостом.

– На каникулах физрой заниматься? Что я, дура?

– Это фитнес, Настька, это не ваше «в затылок построились, гранату метнули». Тут всё по методике, с дренажем и массажем. И вообще, составь мамочке компанию.

Но ни дренаж, ни мамочкино одиночество не вдохновили дочь на подвиги. Ну и ладно.

***

В фитнес-клубе пахло. Очень похоже пахло в цирке, если в программе значилось отделение со зверями. В конюшне Лена никогда не была.

Молодой человек субтильного сложения со скучливой досадой смотрел на Лену из закутка под гордой вывеской «Ресепшен». Лена мешала молодому человеку завтракать. Верилось, что если он вовремя не поест, упадёт в обморок от истощения. Над его головой выстроились по полкам ровные ряды пёстрых банок с протеиновым спортивным питанием. Эфирный юноша завтракал гречневой кашей с огурцом.

– Мне назначено на десять, пробное занятие, – уверяла его Лена, пытаясь найти ещё хоть какие-то аргументы в пользу своего пребывания в этом месте. Почему-то ей показалось, что если не найдёт, худенький цербер кликнет охрану и её вышвырнут вон.

– Маринка, наверное, назначила, – пожал плечами юноша, с вожделением глядя на пластиковый судок с кашей. – Но она к половине одиннадцатого явится. Пройдите в раздевалочку, подождите.

В небольшом зале, через который надо было пройти в раздевалочку, к цирковому запаху прибавился запах горячего железа. Он не противоречил ему, наоборот, дополнял. Суровый мужик, мерно ухая, поднимал за цепи устрашающие груды не менее суровых блинов от штанги. Или чего-то, очень на них похожего. Скрежетали и брякали блоки, вздувались жилы на красной шее. Остальные тренажёры тоже вызывали ассоциации с кузницей. Лена постаралась проскочить это царство противовесов как можно незаметнее. Интересно, что из этого всего является немецким устройством для растворения жира без усилий?

Амазонка в низко посаженных джинсах и чёрном кружевном бюстгальтере плескалась над раковиной сразу за дверью. Раздевалка освещалась только тем, что проникало из зала, и в этом скупом свете, рассеянном причудливо зеркалом, мокрая не то от воды, не то от пота кожа амазонки казалась бронзовой. «От-лит ат-лет», – промелькнуло в голове. На Лену уставились желтоватые (тоже бронзовые?) глаза, и она почувствовала себя неловко. Будто подглядывала в щёлочку, а не пришла на законных основаниях ждать разгильдяйку Марину, которая не помнит, кому и что на когда назначила. Лена независимо вздёрнула подбородок и попыталась амазонку обойти. Но та уже поняла, с кем имеет дело, и слегка подала поджарой кормой назад, преграждая путь. На отражённом в зеркале узком лице – маслянистые блики на скулах, так блестит смазанный металл, – промелькнуло очень хорошо знакомое Лене выражение. Но уж увольте, не двенадцать лет и не школьная раздевалка, где толстенькую девочку с вечно разлохмаченной косой шпыняли одноклассницы.

– Шатает после тренировки? – светским тоном осведомилась Лена. – Знаете, в юном возрасте очень опасны нарушения функций вестибулярного аппарата.

Девица неохотно посторонилась, но проходить вглубь тесного тёмного помещеньица Лене расхотелось. Внезапно её осенила мысль.

– Так это не наш флаер, – почему-то обрадовался гречневый привратник. К нижней его губе приклеился кусочек огуречной шкурки. – Это реклама «Фитолюкса», а мы – «Люксбоди». Их шарашка – через двор, площадка «Созидателя», знаете?

Лена знала. И, проклиная вечное своё везение, порысила по нужному адресу. Чёрт ногу сломит, ей-богу. Вокруг дома – куча всяких фитнес-зальчиков, как похоронных бюро в уездном городе N, на название-то посмотреть можно было? Вот тетеря, а ещё ругалась на неизвестную Маринку, которая ни в чём не виновата…

Чуть под машину не попала, так торопилась. Машина, правда, неслась, не глядя на светофор, но ей можно, она – «скорая». С мигалкой. Зато в случае чего она бы и подобрала.

– Я… по записи! Не сразу нашла!.. Прошу прощения… – выпалила Лена, судорожно переводя дух.

Затянутое в зелёные лосины и жёлтый топик существо на тоненьких ножках порхнуло к ней из-за хромированной стойки. Существо же в розовых шортиках и белом топике осталось на месте, поправило только светленькую чёлку.

– Ничего-ничего, мы вас ждали! Меня зовут Ира, я сегодня буду вами заниматься. Улыбка у существа вышла настолько резиновой, что Лена сразу заскучала за гречкой и хамоватой атлетшей. Там хотя бы всё понятно.

– Я на всякий случай форму взяла, – начала Лена, но Ира не дала договорить, махнула паучьей лапкой и ещё раз растянула губы в приветственном оскале.

– Ничего не надо было, сегодня только диагностика фигуры!

Лена хотела сказать, что её фигура вроде бы не болеет, но чёрные Ирочкины глазки не выражали абсолютно ничего, кроме уставной радости по поводу прибытия потенциального клиента. Ну его, этот юмор, не оберёшься потом. И она только кивнула.

Ирочка, подгоняемая сквозняком, полетела за какими-то необходимыми для загадочного процесса причиндалами, а Лена наконец-то огляделась.

Да, здесь вам не качалка. Гламур и евроремонт. За стерильной дверью в тренажёрный зал что-то негромко жужжало. Возможно, хитрая немецкая машина. По светлым панелям пестрели наклейки в виде цветочков и бабочек. На крылышках-лепестках Лена разглядела надписи и, само собой, сунулась туда носом. «-8 кг и -7 см за месяц! Спасибо «Люксбоди»!» И остальное в том же духе. Количество потерянных человекокилограммов и попосантиметров потрясало нетренированное воображение. Лена грустно вздохнула. Ей бы хоть по парочке того и другого…

Вернулась Ира с чем-то вроде напольных весов, портновским сантиметром и засаленной тетрадью.

И закипело. Непременная анкета с издевательскими вопросами типа: «Согласны ли вы, что здоровье – это очень важно?» Прибор оказался не весами, а чем-то очень хитроумным. Ирочка списала с его табло циферки, и, сверяясь по тетради, рассказала Лене, что обследованная фигура – в аховом состоянии. Лавиной сыпались проценты и нормы, жир и кости, но Лена половину прослушала, потому что думала о том, что с таким прибором можно к лешим разогнать всю их лабораторию. Зачем элементарный анализ, если можно положить объект на этот приборчик и получить все данные с точностью до второго знака после запятой?* Лена сдержала улыбку. Человек работает, нечего ржать. Надо покивать и поцокать языком. Потом мерили Ленины окружности, и происхождение размаха бабочкиных крыльев тоже перестало быть тайной: через месяц померяют нормально, и будет хороший люфт. Ну, людям тоже надо план давать, сами-то не без греха, нет-нет, да и профилонишь серю проб, а в журнал запишешь…

Из раздумий её выдернул возвысившийся голос Ирочки. Голос нёс благую весть:

– Вы хотите сэкономить двести гривен?!

Лена заморгала.

– Что, простите?

Теперь заморгала Ирочка.

– Двести гривен, – повторила она не очень уверенно. – Вы же с флаером?

– Ах, да, – заторопилась Лена, нашаривая в кармане джинсов безнадёжно измятый листок. – Это вам надо для отчётности? Возьмите.

Ирочка шарахнулась, как мышь от факела.

– Вы хотите сэкономить двести гривен? – пискнула она уже с отчаяньем.

Лена сообразила, что дело плохо.

– Да, конечно, – сказала она покорно. – Очень хочу. Ирочка воспряла, на личико вернулось осмысленное выражение.

– Тогда вы можете приобрести членскую карточку нашего клуба со скидкой пятьдесят процентов, это двести гривен! Она даёт право на бесплатное посещение мастер-классов по педикюру! И пользование детским уголком! И скидки при оплате абонемента на полгода!

Лене стало скучно.

– Ирочка, а можно я сэкономлю четыреста гривен и обойдусь без педикюра? Моей дочке четырнадцать, поэтому уголок тоже неактуален. Можно я просто похожу к вам в спортзал, пока у меня отпуск не закончился? Я так, без скидки заплачу.

Ирочка моргала, пытаясь, по-видимому, сопоставить четыреста гривен и пятьдесят процентов. У неё не получалось. Равно как и осознать отказ от мастер-классов по педикюру – основе жизни любого современного человека.

А Лена дожимала:

– Я хороший клиент, невредный, никогда на базаре не торгуюсь, мне продавцы сами предлагают скинуть цену. Честно-честно, провалиться мне на месте. А вы мне расскажете, как ваша чудо-машинка работает. Меня очень принцип интересует. На ноосферных биотоках или на ауроспектрофотометрических колебаниях?

– Я… я н-н-не-е-еее… – девочка начала заикаться, но быстро вывернула в накатанную колею. – Я не могу решать такие вопросы, – вернулась обычная скороговорка,

– в понедельник будет менеджер, мы вам обязательно позвоним!

Дело было сделано. Из этой конторы больше беспокоить не будут. Даже спам не пришлют.

Дверь в спортзал на этот раз оказалась открытой. На коврике в глубине зала сидела дама с лицом и фигурой половецкого степного идола. Дама созерцала плакат с инструкцией по растяжке. На широкоскулом лице застыло молитвенное выражение. И настолько не вписывался цельный её образ в антураж гипсокартонных панелей, что…

«Что она здесь делает? – мелькнула у Лены невольная мысль. – А я здесь что делаю?»

– Да уже ничего, – пробормотала она вслух, но очень тихо. – Надеюсь, хоть она знает.

Ирочка и её блондинистая коллега смотрели Лене вслед, почти уже не скрывая раздражения.

Инородное тело поспешило ретироваться.

***

Овсянка кончилась. И сахар. И порошок стиральный тоже. Раз так рано управилась с фитнесом, грех не сходить в магазин. Она улыбнулась, даже прыснула, вспоминая подробности сегодняшнего утра. Надо будет дома в лицах рассказать. А фитнес… Прикроватный коврик и табуретка – вот достойные её тренажёры. Усы лапы и хвост, далее по тексту. И что на неё нашло?

Лена ждала, пока череда «скорых» с воем пронесётся по проспекту. Лена вздохнула. Трасса из аэропорта, что поделать. Скорей бы оно уже…

Две девчонки, на вид ровесницы её Настьки, старательно изображали взрослых, пока не помчались, обливая друг дружку водой из бутылок и счастливо вереща. Политая водой пыль вдруг резко и сильно запахла весенним дождём.

На углу здания, где раньше был штаб народной дружины, полоскался на ветру обтрепавшийся уже листок: «Сбор продуктов и вещей в помощь пострадавшим в АТО».

-----

* – о существовании биоимпедансных методов автор знает.

Абрикосы. Бабская история

Мистические существа, ответственные за урожаи разных культур, играют в сложнейшие, запутанные многоходовые игры.

Они собираются и занудно перетирают условия, правила и исключения из правил. Процесс этот настолько длительный, что успевает сгнить половина банка, поэтому розыгрыш того, что осталось, особенно напряжён и непредсказуем.

Затем ответственные мистические существа, прижимая к себе выигранное, мчатся к земле и усердно, но бестолково пытаются повышать урожайность арбузов в Заполярье или хрена на экваторе.

Но иногда что-нибудь сходится.

***

Ленивый сад беззвучно млел. Жарко. Дощатый, застеленный яркой – россыпь вишен и апельсинов на зелёном фоне – клеёнкой, стол пристроился в густой тени разлапистой шелковицы. Две немолодые женщины сидели за столом, неторопливо перебрасываясь репликами. Простота выставленного на изумрудно-ягодном великолепии клеёнки угощения свидетельствовала о том, что дамы знакомы давно и близко. Церемоний не требовалось.

– Укусные убрикосики уродились, – вытягивая губы, сладко выпевала Валентина. – Отое дерево, на нём в жизнь больше десятка штук не родилось, а в этом году – как с цепи сорвалось…

Жанне казалось, что слова тянутся, как сгущённое молоко, а вафельный узор собранных в трубочку Валентининых губ только усиливал впечатление. Но ни пропечённым тестом, ни сгущёнкой не пахло.

Пахло абрикосами. В это лето весь Днепровск пропах абрикосами. Ошалевшие от невиданного урожая перекупщики на рынках совали оранжевые бархатистые плоды в руки не менее ошалевших покупателей чуть ли не задаром.

Покрытая красноватыми веснушками колеровка, аристократически бледная ананасовка, на чьей тонкой полупрозрачной кожице оставляли отпечатки даже самые осторожные касания, мелкая, как семечки, но невероятно душистая дичка… Ветки абрикосовых деревьев ломались под тяжестью плодов. Асфальт периферийных улиц украшали давленые ягоды – рыжие мазки с тёмным бугорком косточки в центре. Бражный дух гниющих абрикосов забивал даже принесенную с промзоны аммиачную вонь.

Но Валентинины абрикосы с «отоего дерева» были совершенно особенными. Большущие, зеленовато-жёлтые, необычно гладкие, еле тронутые коричневым жёстким в мельчайших трещинках налётом. Они лопались при нажатии «по шву», плотная волокнистая сочная мякоть охотно отставала от терракотовой косточки, а вкус… Жанна съела не меньше десятка этих необычайных плодов.

– Возьми хоч трошки, пропадает же ж, – нудным, как жужжание мух над столом, голосом предложила хозяйка сада. Её большие руки неподвижно и чинно – ладонями вниз – лежали на столе. Жанна давно заметила, что руки земледельцев не терпят пустых суетливых движений, а при первой же возможности замирают на горизонтальных поверхностях.

– Та далеко волочить, – лениво отмахивалась Жанна. Её разморило, хотя выпито было всего ничего – и хозяйка, и гостья спиртным не увлекались, и первая традиционная рюмочка молодого домашнего вина оказалась последней. – Двумя-то маршрутками. А у меня колеровки с дачи – вагон. Тридцать банок закатала, и сто бы закатала, да сахар кончился. И деньги на сахар тоже кончились, ты ж знаешь, Валюха, у нас не задерживается…

И она звонко рассмеялась, давая понять, что всё это ерунда. Валентина неодобрительно поджала губы. Подругу она считала разгильдяйкой, не способной «дать ладу» своему хозяйству, но любила за лёгкий характер и неиссякаемый оптимизм.

– А таких нема! Шо та твоя колеровка, как грязи такой везде. Возьми, короеды твои попробуют.

Жанна задумалась. Короеды действительно будут рады. А почему бы и нет, в конце концов?! Сколько той жизни лохматой?!

***

Мистические существа, распределяющие личностные качества между готовыми к появлению на свет младенцами, предпочитают кости.

И не потому, что им – мистическим существам, а не младенцам – очень нравятся кубики с точками. Нет. Просто эта игра позволяет получить большое число комбинаций в сжатые сроки. Хотелось бы им посмотреть на олуха, который затеет шахматную партию, когда ежесекундно в Божий мир лезут сотни заранее недовольных результатом твоей игры детишек.

Нет, господа хорошие. Бросок – и готово! Два к шести или четыре на четыре. В крайнем случае, один на три. Так легло, жалуйтесь, коли охота.

Следующий!

***

Жанна утвердилась на автобусной подножке, утробно хекнула и двинула большим твёрдым бедром по нормали к борту вглубь. Автобусное нутро ответно крякнуло и поддалось, уступая напору. Полиэтиленовый пакет с абрикосами (килограммов семь, никак не меньше, это по понятиям Валентины – «трошки») оказался намертво стиснут между Жанниной ногой и дверцей маршрутки. Рывком она притянула пакет к животу. Теперь ягоды оказались зажаты между ней и ближайшей попутчицей. Под полиэтиленовой плёнкой кулька бугрились, казалось, миниатюрные пушечные ядра.

– Да что вы там, камни везёте? – раздражённо забурчала ближайшая попутчица, громоздкая как сервант баба в трикотажном цветастом халате.

Жанна расплылась в довольной улыбке, и её чёрные быстрые глаза нырнули за широкие выступы скул, а веснушчатая загорелая физиономия сделалась необычайно милой.

– Вот какие камни! – сказала она торжественно и, протиснув руку в междутельное пространство, извлекла слегка примятый экзотический плод и продемонстрировала заинтересованной общественности.

- Ого! – выдохнула заинтересованная общественность (а это, считай, большая половина пассажиров, автобус-то пригородный, сплошные дачники).

И всё бы пошло как по маслу, но тут в Жанниной сумке замяукал телефон. Демонстрационный абрикос Жанна сунула сервантной бабе, сложно изогнулась, вытащила из потёртого ридикюля потёртую самсунговскую трубку.

– Ба-а-а-абушка-а-а-а! – оглушительно заревела трубка Ванькиным басом. – Она меня читать заставляя-а-а-ает!

Она – это невестка Изольда. Девица недобрая, противная и хамоватая. Красивая, не отнять, но, как выразилась одна Жаннина сотрудница, взглянув на фотографию Изольды, «красота порченная, с червоточиной, уж больно лицо злое». Именно что порченная, выедает изнутри прелесть девичью червячок. Ни себе радости, ни людям покою. Всё ей мало, все ей, красоте неописуемой, по жизни должны.

Детей-то у Жанны двое, любит она их поровну, а мозги между ними очень не поровну поделились. Все младшей Марише достались, а Ромке, балбесу, только это самое, которым детей делают. И как он их только выбирает, баб своих? Разве что по имени, чем чуднее, тем ему слаще.

Первая Ромкина супружница, которая Ваньку родила в пятнадцать, а Милку – в семнадцать, тоже не просто так Машка-Дашка. Агриппина, блин, хорошо хоть не Ифигения. Мамка её, алкоголичка конечная, перед тем как сдать чадушко в детдом, расстаралась. Была б Катерина какая рядовая, так, глядишь, Ромчик мимо бы прошёл, всё бы по-другому случилось.

Поначалу вроде и ничего было. Оттаяла Гриппа после детдомовского кошмара, с Ванькой возилась, Жанну мамой называла, Рому целовала. Свадьба была, нищая, весёлая, хорошая.

Но гены всё равно не денутся никуда. С Милкой в брюхе Гриппа уже гуляла вовсю, курила, попивала втихаря… А потом девчонку новорожденную бросила и в загул ушла на месяц. А Жанна оказалась с Ванечкой неполных двух лет и Людмилой трёхнедельной на руках. От Ромки проку, что с козла молока. Он и ходил тогда, как козёл – рогами потряхивал, по стеночкам постукивал. Милка орёт, аж синеет, ничем не унять, а папашка ни о чём, кроме блудной своей жены, думать не может. Мила и дышит плохо, и не спит, и ест ужасно, а ему только страдания его кобелиные. Доктор, слава Богу, толковый на «скорой» попался. На Милку глянул, скривился, как от кислого. Мать, спросил, курила, когда носила-кормила? Как паровоз, аж дым за ней винтом. А доктор крепкое слово сказал, а потом заявил, что у малой никотиновая абстиненция. Терпите, говорит. Сорбент какой-то выписал. Ну и терпели, а что делать-то? Дать этой крохе покурить?

Год ещё Агриппина, дурочка малолетняя, то сходилась с мужем, то расходилась, а потом вдруг оказалась снова беременна, и не от Ромки к тому же. Ушла насовсем, и никто не знает – куда. Звонила с тех пор два раза за семь лет.

А Жанна осталась мамой-бабушкой. Мабушка, как говорил маленький Ванька. Иногда мабушка Жанна думала о том, третьем ребёнке. Понимала, что и двоих еле тащит, безденежье беспросветное… А вдруг всё же наш? Где он, что он? Какой дрянью болеет, живой ли вообще? Никогда не узнать.

Когда Рома Эту привёл, она даже рада была. Детям мама нужна, а Изольда яркая, красивая, стройная. Милка за ней хвостиком ходила, от восхищения даже шкодничать забывала. Недолго ходила, дети ведь очень чётко чувствуют, когда их не любят.

Успокоив кое-как Ваню и договорившись, что он быстренько дочитает и пойдёт гулять, Жанна в сердцах чуть не швырнула телефон мимо сумки. Хвастаться расхотелось, да и общественность утратила интерес. Ручки пакета впивались в запястье челюстями капкана.

Она подняла глаза и встретила горячий, сочувствующий, больше ни капельки не раздражённый взгляд ближайшей попутчицы.

– Невестка? – деловито спросила она. – Коза?

– Змеища, – мрачно ответила Жанна.

– А моя – коза. Всё бы ей по клю-ю-юбам шляться, жопой вертеть. – Баба энергично откусила от абрикоса, который терпеливо держала в руке, пока Жанна разговаривала с внуком. – Меня Татьяной зовут.

И беседа покатила, как по маслу.

***

Мистические существа, которым не повезло, должны управлять человеческими встречами. Работа собачья, но эти твари не расстраиваются. У них есть огромный, крытый зелёным сукном стол, вагон костяных шаров, а бить по ним можно чем попало. Они и бьют. Иногда какой-нибудь особо шальной игрок разгоняется и собой, как торпедой, пропахивает весь стол вдоль или поперёк, беспорядочно перемешивая встречающихся. В последнее время такой приёмчик называется у них «провести Интернет»; раньше это была война.

Сталкиваются шары, разбегаются, снова сшибаются, мешая друг другу вылететь в чёрные, бездонные лузы, откуда нет возврата.

***

– Танюха, не гневи Бога! Здоровается, полки в холодильнике не делит, чё тебе ещё надо?!

– Да я б твою уже давно в бараний рог – и вон из дому. А ты, графиня Толстая, реверансы разводишь. Попробовала бы моя коза не поздороваться…

– Ага, а потом от Романа слушать, что я ему жизнь заела? Это нонсенс! Фигасики, пусть сам со своей фрёй разбирается. Меня ж, если не трогать, я ж никогда не трону…

– Непротивленка хренова…

Жанна даже слегка подпрыгнула от возмущения.

– Так она же трогает! Понимаешь, Тань, пусть она воду льёт часами и за коммуналку не платит, слова не скажу! Пусть она с козьей мордой ходит, пусть тарелки за собой не помоет, мне не трудно, хотя давление и почки!.. Но если она, б…, сама колбасу шоколадом закусывает, а детям овсянку на воде, да ещё и подгорелую, суёт… Тут я её…

– Если понадобится выносить её барахло, звони, Жанка. Я мигом приеду. Ты её хоть не прописала?

– Хренов тачку. Пусть сами себе на хату заработают, а пока они мне хоть за свет, хоть за газ, ни копейки не дали. Так что не гневи Бога, Танька…

– Ты б её видела. Размалюется, как пугало африканское, юбка еле труселя прикрывает. Коза она коза и есть. Мэ-э-э!.. Никакого понятия, только вымя.

– Да молодая она, дурь из головы не выветрилась! Попрыгает, потом надоест. Остепенится, куда денется. Все мы козами по молодости скакали, вспомни, докудова у тебя юбка в двадцать лет была, а?

Татьяна неожиданно залилась густым румянцем.

– Да иди ты, – сказала она, и застенчивая интонация никак не вязалась с её мясистыми, кирпично-красными щеками. – Мы ж совсем другие были.

– Я тебя умоляю, – беспечно отмахнулась Жанна, – а то мамка полотенцем не лупила.

– Лупила, – со вздохом согласилась Татьяна. – У меня мамка строгая была…

Они бодро шагали вдоль улицы Сосновой, держа между собой увесистый Жаннин пакет, время от времени доставали из него подбитые ягоды и поедали их, «шоб не спортились». Стайные мальчишки гоняли через улицу туда-сюда, вереща и перебрасываясь абрикосами, мелкими и дикорастущими, как они сами.

На Сосновой они совершенно не собирались выходить, но так получилось. Крепко поддатая компания вылезала из их автобуса, теряя по пути соратников и сумки, добродушно матерясь и падая на всех подряд. Пришлось выйти, чтобы выпустить на волю этот сложный ассоциат. А дверь возьми и закройся. А автобус возьми и уедь, не дождавшись, пока увлечённые беседой тётки залезут обратно.

– Ну, Мудель Петрович, поедем мы завтра на шесть сорок, – зловеще-спокойно пообещала вслед пылящему вдали «Эталону» Татьяна. – Я тебе, говноеду, покажу, как в зеркало не смотреть. Ты у меня поездишь кругами, а я ещё и Любке твоей стукану…

И, глядя как сужаются на монолитном Татьянином лице глаза-амбразуры, Жанна невольно пожалела водилу Петровича. Хотя, конечно, это свинство – не смотреть в зеркало заднего обзора и не заботится о пассажирах. Поделом ему, раздолбаю.

Но ругайся – не ругайся, а торчать на пыльной трассе глупо и неконструктивно. Знающая местность Татьяна заявила, что следующий двести четвёртый будет только через час-полтора, но положение не безнадёжно. Если пройти две остановки, то до Татьяниного дома будет рукой подать, а от Татьяниного дома десять минут до конечной сто девяносто шестого. А сто девяносто шестой, правда, петляет по Возледнепровску, как заяц, когда он путает след, но зато потом чешет прямо, считай, через весь Днепровск.

А пока дойдут до остановки, можно ещё немного поболтать.

Сто девяносто шестой не подкачал. Довёз до Подстанции. Правда, до Жанниного дома ещё три больших квартала по проспекту Терешковой, но идти вниз, с горки, а тратить трёшку на две остановки безумно жаль.

Жанна переложила изрядно полегчавший пакет в другую руку. Путь до остановки оказался несколько дольше, чем она рассчитывала. За сто метров до Татьяниного дома у Жанны отвалилась подмётка на босоножке. Подмётка давно намекала, что она не прочь уйти в автономное плаванье, но эти намёки никто не принимал всерьёз. Другой приличной летней обуви всё равно нет. Не в пластиковых же тапках в гости ехать.

Пришлось зайти в дом и чинить обувь. В четыре руки они довольно ловко приклеили отпавшее «Моментом» и прошили леской. А раз уже зашли, то грех не выпить по чашечке чаю, а хозяйка обидится, если гостья не осмотрит огород и дом и не восхитится их достоинствами. В общем…

Лёгкие, как китайский шёлк, сумерки накрыли город. Усталость, вцепившаяся в Жаннины плечи, лёгкой не была. Ноги налились свинцом, а в спине будто ныл больной зуб.

Телефон звонил ещё дважды.

Первый звонок – Ванька радостно отчитался, что он добил ненавистные страницы, и они с Милкой гуляют во дворе. Жанна в который раз поблагодарила небеса за то, что двор у них небольшой и закрытый: мало машин и все друг друга знают. Иначе её беспокойные внуки вляпывались бы в неприятности в десять раз чаще. И так в городской травматологии их знают, как родных…

Второй вызов – от Ромки. Недовольным голосом сын спросил, точнее, осведомился, долго ли мамаша намеревается ещё шляться невесть где. За малыми некому присмотреть, потому что Маринка, вертихвостка, умотала с компанией до ночи, а они с Изольдой, видите ли, в кино собрались. Не могут же они менять планы из-за того, что бабушка решила загулять. Бабушка же сладчайшим голосом ответила, что вертихвостка Марина проводит с его детьми куда больше времени, чем он сам, папаша заботливый. А ещё ответила, что они очень даже могут поменять планы, даже если Её Высочество навело макияж. Например, взять детей с собой. Роман нажал отбой.

После этого приятного разговора Жанна согласилась на вторую чашку чая, хотя и не собиралась. Ничего, пусть почувствует родительскую ответственность, не всё же её на других перекладывать.

И хоть бы раз спасибо сказал, что ли. Для разнообразия. А то иногда тоскливо.

Сын. Другого нету и не будет. Да, она никогда много не зарабатывала, лаборантам при любой власти платят… кошкины слёзы, а не зарплата. Но зато от работы – десять минут до дома, можно сварить, прибрать и проследить за детьми без отрыва от, так сказать, станка. Да, деньги у неё не держатся. Характер такой, бороться без толку. Но ведь не на себя тратит… То Ваньке штаны нужны, то Милке – альбом. И как же детям конфетку не купить, если хоть копейка завалялась? Ещё школа с поборами, у Ромки-то на это никогда денег нет. А на розы для своей лахудры всегда есть. И на кино тоже. Небось, в «три-дэ» намылились, а там билеты дорогущие…

Собаку, что ли, завести? И выучить на Эту гавкать? Ну, чтобы они на съёмную квартиру поскорее перебрались. А то собираются-собираются, а никак не соберутся. Дети, понятное дело, мабушке достанутся, тут без вариантов. Что они с ними делать будут на съёмной квартире, скажите на милость? Но хоть в доме спокойнее станет. Без военных действий. А то уже Паша, муж, на даче окопался, месяц дома не был. Не могу, говорит, короткими перебежками под шрапнелью скакать, когда вы с Изольдой друг на друга орёте. Не мальчик. Ну и что, что воду и электричество на даче отрубили, зато тихо.

Жанна вздохнула. Если бы не малые, она бы тоже на дачу смылась, к Пашке. Ничего, хоть свет там починят, с детьми смоется. Рыбалка…

Она брела через пустой по случаю воскресного вечера проспект, а из зеркальной витрины на другой стороне к ней приближалась смутная оплывшая фигура в синем бесформенном платье. Только светлые кудряшки, беспорядочной россыпью обрамлявшие тёмный в сумерках блин лица, остались от той тоненькой задорной девчонки, на которую заглядывался весь двор…

Скрежет тормозов прервал извилистый ток её мыслей.

Жанна взвизгнула и одним прыжком очутилась на тротуаре.

– Ты что, «зебры» не видишь?! – пронзительно заверещала она, больше с перепугу, чем от злости.

Из затормозившей «Тойоты» выскочил совершенно квадратный мужик, такой же перепуганный, как и Жанна.

– А ты чего плетёшься по проезжей части, как по бульвару?!

Они некоторое время не дыша сверлили друг друга взглядами, а потом выдохнули, как по команде.

– По «зебре» как хочу, так и плетусь, – буркнула Жанна.

–Ты в порядке? – буркнул мужик, прикуривая с третьего раза (руки тряслись). – Под колёсами что-то бухнуло, я чуть не усрался. День сегодня – атас, а у меня давление шкалит. Обошлось, слава Богу. Ты это…

Собирались зеваки. Зря собрались, никто не пострадал. Только нервы, но кому сейчас легко? Милицию вызывать незачем.

– В порядке, – сказала Жанна, хотя некоторая доля сомнения в её голосе осталась. Что такое «давление шкалит» она знала прекрасно, и уже почти не сердилась на водителя. К тому же она узнала породу: мужикам этого типа проще повеситься, чем признать себя неправыми вслух.

И тут она обнаружила, что в руках у неё ничего нет. Сумка на плече болтается, а кулька нет!

– Абрикосы! – завопила она, кидаясь на дорогу.

Водитель «Тойоты» охнул, выронил сигарету, склонился к асфальту. Сконфуженно крякнул.

– Ты это, не волнуйся, – забормотал он, – но абрикоскам, кажись, гаплык.

Жанна смотрела, как из безнадёжно раздавленного пакета вытекает абрикосовый сок. Лужа казалась чёрной, как Жаннино отчаянье.

– Да не расстраивайся так, – утешал виновник ДТП. – Абрикосов сейчас навалом, стоят гроши…

– А таких нету, – тихо сказала Жанна. – Это дерево раз в десять лет плодоносит. Я внукам несла…

Тяжёлый пакет снова оттягивал руку. Раскаявшийся автомобилист оказался славным человеком, буквально насильно затащил её в магазин, где накупил полную сумку разных вкусностей и игрушек для Ваньки и Милки. Извинялся, стало быть. Да, таким проще накупить на триста гривен, чем два слова сказать. Характер, что поделать.

Абрикосы, конечно, жалко, редкостные, но уж лучше пусть они под колёсами окажутся, чем Жанна. У неё ещё кое-какие дела на земле остались.

Вот и двор.

– Ба-а-а-абушка! – вопль на два голоса.

Милка добежала первой, повисла на шее.

– Баушка, – торопливо глотая звуки, стрекотала Людмила, а светленькие хвостики на её голове трепетали стрекозиными крылышками. – Папа с Золей в кино ушли, дверь заперли, велели тебя во дворе ждать, а нам уже надоело во дворе!

Сердце на миг болезненно сжалось, на язык полезли разные нехорошие слова, но нельзя, нельзя…

– Зато я вам такое принесла! – таинственно сказала Жанна. – Вот сейчас дома сумку как разберём!

Милка восторженно заскакала и потянула её поскорее к дому, к сюрпризам. Но подошедший Ваня солидно придержал сестру за рукав футболки.

– Мы тебе тоже принесли, – произнёс он важно, и полосатое от грязи мальчишеское лицо стало невероятно серьёзным. – Вот.

Жанна прищурилась, чтобы рассмотреть подарок в густеющих сумерках. Рассмотрела и захохотала искренне, звонко и заливисто.

На раскрытой детской ладошке лежали три маленьких, привяленных на солнце абрикоски.

***

Но самые безответственные мистические существа распределяют счастье.

У них вообще нет никаких правил, они не в состоянии освоить ни одной игры.

Они просто швыряют счастье в белый свет как в копейку, кусками и россыпью. Они понятия не имеют о геополитике, статистике, кривых распределения и прочих умных вещах. И приобретать эти понятия, если честно, не желают.

Им просто нравится швырять в мир счастье кусками и мелкой россыпью, и наблюдать, как вспыхивают там, в неведомой дали, разноцветные искры.