Бабушкины санки

Глава 1

Дима бабушку почти не помнил. В лицо. Только тяжело висящие руки на ситцевом халате. Железный стук спиц. Кушай молоко. И сгорбленная худая спина, тянущая санки. Высокие валенки, зелёный выношенный пуховичок, на голове “шалочка”. И белая прочная верёвка, соединяющая его, Диму-карапуза, и бабушку, штурмующую сугробы по дороге домой из садика.

Такой она ему запомнилась, такой и вспоминалась в последующие годы. С каждым новым календарём, конечно, всё реже и реже. На похоронах её он не был, он тогда уже был студент и образ бабушки пылился на антресолях памяти. Но образ этот оставался тёплым, уютным и пах пирогами с маком. После смерти родителей, несколько лет назад, принял наследство всё скопом, не приезжая в город. Тем более, квартиру много лет снимали хорошие люди и смущать их хозяйским приездом Дима не хотел. Да он и не рвался из столицы в маленький городок своего детства. И сейчас бы не поехал, если бы не обстоятельства.

Не самого приятного свойства финансовые обстоятельства. Добропорядочные квартиранты съехали ещё полгода назад и новых, столь же добропорядочных, на горизонте не намечалось. Жена Вика внезапно поссорилась с начальством и была выставлена за порог офиса. Сын не справлялся со школьной программой и репетиторов требовалось всё больше. В довершении всего, жена влезла в некий сетевой бизнес, потратиласбережения и семье срочно потребовались деньги. Решено было квартиру продать, закрыть ипотеку и как-то выживать на Димину, пусть и неплохую, но всё же одну, зарплату.

Маленький провинциальный город по-прежнему утопал в тополином пуху и пыли. Июль пытал его жарой и сухим ветром. Больше всего Дима боялся ностальгии и щемящей тоски. Но квартира за годы жизни квартирантов ничем не напоминала коврово-паласный уголок его детства. Обычная плохо обставленная, в меру обшарпанная, безликая квартира в тихом квартале “хрущёвок”. Дима протёр кухонный стол, освободил диван. Генеральную пусть затевают новые владельцы. Он оформит доверенность и уедет. Дима созвонился с нотариусом, открыл окна и прилёг на диван. После пяти часов за рулём дневной сон и немного лени он посчитал оправданными.

Ему приснилась бабушка. Так явно и отчётливо, как будто не из памяти, как будто живая. Зазвучал в Димином сердце и голос её, давно забытый, и стук кастрюлек, и песенка из детской воскресной передачи. Бабушка смотрела на Диму ласково, и он согревался под её взглядом. Не мог наглядеться. Но чем дольше смотрел, тем сильнее лицо бабушки наливалось красным. Губы кривились, глаза заблестели. Голова упала на грудь и скрюченные пальцы потянулись к нему.

– Дима! – проскрипели зубы, и Дима проснулся. Неприятный сон.Бабушка всегда любила Диму и ни разу его, даже в шутку, даже за самые дикие шалости, не ударила. А тут такое! Отдышавшись, Дима умылся и вышел из квартиры. Нужно сходить за продуктами. С голодухи и не такое привидится.

На лестничной клетке воевала с тремя растрепанными пацанами, по виду погодками, полная в обтягивающих штанишках и футболке тётка. Подняв руки с кошельком повыше, Дима обходил разгулявшуюся компанию.

– Дима? Ты вернулся? – Заметив его, залепетала тётка.

– Люська-куросиха ходит без ...– выдал Дима и осёкся.

– Узнал значит. Через столько лет узнал, – расплылась в улыбке тётка. Дима не то, что бы узнал. Скорее, память откликнулась на голос. На манеру смешно морщить носик. Единственное, что осталось от весёлой, тоненькой девчонки-задиры. После секунды радости ворвалась неловкость. Люся одёргивала футболку, одёргивала детей и в открытую разглядывала Диму. К счастью, самый малой заголосил особенно громко, и Дима сбежал в магазин, а Люся в квартиру.

Дима плохо выносил крики, а тем более детские, поэтому на улице слегка растерялся. Но быстро вспомнил ориентир, розданный Люсей, и ноги сами понесли к зданию бывшего Дворца Культуры.

Дима помнил дворец во всё м его величии. Индийские фильмы, выпускные, встречи с ветеранами, кружки и секции – весь район, от детей до взрослых, почти круглосуточно торчал в ДК. Сейчас в нём жизнь, конечно, тоже бурлила, но совсем иного свойства. Облепленный сайдингом и рекламой он потерял свой вид и пищу предлагал не духовную, а вполне себе материальную.

Дима отчётливо видел колонны бывшего просторного фойе и не замечал лотки с перемороженными курами. Здесь, в этом фойе проходили новогодние ёлки. И здесь, именно здесь, на развале с картошкой, стояла ёлка. И вокруг неё водил хороводы маленький Дима, наряженный бабушкой зайчиком. И бабушка стояла вон там, где сейчас кофе, в толпе родителей и он отчётливо помнит на себе её ласковый взгляд.

Внезапный звонок телефона выдернул Диму из новогоднего бала. Он попытался рассказать жене о нахлынувших чувствах, но Вику они интересовали мало.

– Тридцатипятилетний мужик, нихрена сделать не может, ты у нотариуса уже должен быть, а не жрачку себе покупать, – взяла Вика с места в карьер, и Дима, как всегда,при звуках громкого голоса застучало в висках. Вика это, конечно, знала и взяла тон повыше. Отсутствие денег плохо сказывалось на её характере. Как будто ему легко составлять и перепроверять договора, когда голова забита семейными финансовыми дырами. Дима вяло успокоил жену и направился за покупками.

Пока он ходил в магазин, квартира как будто поменялась. Заершилась. Заострилась углами. Зашелестела осуждающе в спину надорванными обоями. Но за что? За то, что Дима уехал от бабушки? Но подошли годы ходить в школу, и родители забрали его жить к себе. Не навещал? Родители не навещали, и он не ездил. Не звонил? У бабушки не было телефона. Подарки она ему регулярно передавала. И хорошие. Значит, любила внука. Почему тогда так стыло в её квартире? Почему так визгливо скрипят половицы? Так больно бьют косяки?

Дима заварил кофеи подошёл к окну. Спиной к прогретым июльским зноем комнатам. Были бы деньги, уехал в гостиницу и не ночевал здесь.

Во дворе, водрузив на табурет железный тазик, мыла стеклянные банки Люся. Дима не успел досмотреть, огурцы туда планировались или варенье, как из подъезда во двор выкатился Митрич.

Его Дима узнал сразу, как не было тридцати лет. Дед нисколько не изменился и, судя по всему, остался столь же словоохотлив. Люся махнула рукой в сторону Диминых окон. Значит, рассказывала Митричу о его приезде. Дима приготовился сбежать по ступенькам, обнять хлипкие острые плечи деда и провести вечер в воспоминаниях и долгих разговорах. Но его остановил взгляд Митрича. Недобрый, из-под густых бровей. Как ни на старого знакомого, а злейшего врага. Дима помахал рукой. Может не узнал, не понял кто он? Митрич зло сплюнул и отвернулся. Вот и весь разговор. Люся вернулась к своим банкам, дед поковылял к лавочкам под липами.

Дима вернулся в комнату и присел на диван. Ему стало жаль, что от бабушки в квартиреничего не осталось. И поговорить о ней, видимо, не с кем. Он закрыл глаза и принялся усиленно её вспоминать. Баба Света. Моя бабушка. Образы мелькали, не ясные, как в пыльном калейдоскопе, пока не прояснился один. Он на саночках, белая верёвка, бабушкина спина. Так спокойно и счастливо. Они едут домой. Бабушка оборачивается. Оскал белых зубов, налитые кровью глаза и полная Димина беспомощность. Ни убежать, ни спрятаться.

Прогоняя морок, Дима открыл глаза, принялся шагать по комнате. Прокручивая кино воспоминаний дальше. Бабушка, добрая бабушка, отряхивает его от снега варежкой и ставит санки в сарай. Сарай! У них, как у всех жильцов, за домом был небольшой сарайчик. Возможно, там сохранились какие-то бабушкины вещи.

За домом, за кустами, так что не сразу найдёшь, действительно медленно расползались вширь чёрные деревянные сарайчики. Димин, самый крайний и самый заросший оказался не заперт. Рассохшаяся дверь и без замка еле открылась, шкрябаяпо высокой траве. Полное разочарование охватило Диму.

Солнце, пробиваясь сквозь широкие щели, освещало натуральный хлам. Битые банки, черенки от лопат, деревянные ящики и ржавая кружка на деревянной занозчатой полке. Ни фотоальбома, ни чемодана с вещами, ни книг. Ничего не напомнило бабушку, ни отозвалось в сердце. Кроме санок.

Ну вот же они! Стоят, прислонённые к дальней стене. Дима вытащил их. Точно, они! Разноцветные крашенные досочки, синяя спинка и даже веревка, вся в узелках, вот она, здесь. И всё равно тишина. Ни запаха, ни голоса бабушки. Память закрылась на все замки и упорно держала оборону. Дима не нашёл ничего лучше, чем сесть в них.

– Ну, давайте! Перенесите меня в детство, – хорошо, что Дима прикрыл за собой дверь и никто не видел его доморощенного психоанализа. Минуты шли, ничего не происходило, ноги затекали. Дима вздохнул и выпустил белую верёвочку из рук.

– Димаааа! – позвала во дворе Люся своего самого младшего, самого непоседливого, сына.

– Димаааа! – раздался в сарайчике, совсем рядом, срывающийся бабушкин голос.

– Дима! Я устала! Давай потише, – обернувшись на ходу, бабушка кроткопопросила Диму.

– Быстрее, быстрее, – понужал её Дима.

Сегодня в саду, у шкафчиков, пока все одевались, Диму охватила обида. Всех детейзабирали нарядные мамы-папы, а его бабушка. В поношенном пуховике и шерстяном, косматом платке. Люська и так его дразнила, что его родители бросили, а тут бабушка сегодня особенно долго копалась. Особенно плохо выглядела и пахла лекарствами. На фоне накрашенной и завитой Люськиной мамы.

Дима решил отомстить им. Показать, что его бабушка, хоть и старенькая, домчит его до дома быстрее всех молодых пап. Он принялся весело подгонять бабушку. А она, не семя огорчать, любимого внука, бежала быстрее, быстрее и быстрее. Пока не упала.

Стараниями родителей воспоминания стерлись, заместились, полиняли. Детская память благодарно принимала спасительные отговорки. Подготовка к школе, обещания навестить бабушку в следующее лето и подарки. Которые родители сами покупали в ближайшем универмаге и от лица бабушки дарили. Когда студенческая, почти взрослая жизнь захватила Диму, сообщили о её смерти. Молодой, полный жизни Дима, и не собирался ехать на похороны. Которых не было. Которые прошли много лет назад. Ускоренные его, Димиными обидами. Его, Диминой глупостью и детским эгоизмом.

Расправляя затёкшие ноги, Дима поднялся. Поставил санки обратно к стене и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.