Бабушкины истории

Глава 1 Про то, как я ставила двойки куклам

Бабушка Вера сидела на кухне и вязала. Рядом с ней, за большим столом, накрытым клетчатой скатертью, сидела Маша. Маше было шесть лет, она только что прибежала с улицы — румяная, растрёпанная, с коленками, перепачканными песком. Но сейчас она сидела смирно, потому что перед ней стояла тарелка с бабушкиным пирогом — яблочным, с хрустящей корочкой и корицей.

Маша откусила огромный кусок, прожевала и, прищурившись, посмотрела на бабушку:

— Бабуль, а ты в детстве была хорошей девочкой?

Бабушка Вера не подняла головы от вязания. Она только чуть-чуть приподняла бровь и спросила:

— А зачем тебе это знать?

— Ну... — Маша замялась, — мне просто интересно. Ты же теперь учительница. Ты всегда такая строгая, всё по порядку. Вот я и думаю — ты что, всегда была такой? Прямо с самого детства?

Бабушка Вера отложила спицы. Она сняла очки, протёрла их краешком фартука, надела обратно и внимательно посмотрела на внучку.

— Ну, если тебе так интересно, — сказала она, и в уголках её губ запряталась улыбка, — то слушай. Я, конечно, была послушной девочкой. Аккуратной. Любила порядок. Всегда помогала маме. И... — она сделала паузу, — почти всегда была хорошей.

— Почти? — Маша даже про пирог забыла.

— Почти, — подтвердила бабушка. — Потому что однажды я чуть не испортила свою любимую куклу. И ещё одного клоуна. Но это была не моя вина. Это он виноват.

— Кто?! — Маша пододвинулась ближе.

Бабушка Вера откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и начала:

— Это было, когда мне было шесть лет. Такая же маленькая я была, как ты сейчас. И у меня была любимая кукла — Зина.

— Как у меня Катя! — подхватила Маша.

— Очень похоже, — кивнула бабушка. — Только у меня Зина была одна-единственная, а у тебя этих кукол — целый детский сад. Ну да ладно. Так вот, Зина была красавица: розовое платье, кудряшки, глазки голубые. Я её обожала. Я её кормила, купала, укладывала спать. Но самое главное — я её учила.

— Учила? Чему? — удивилась Маша.

— Всему, что сама знала! — гордо сказала бабушка. — Я же собиралась быть учительницей, как ты знаешь. Вот я и решила: устрою для своих кукол настоящую школу. Сяду за учительский стол и буду их учить писать.

Маша представила бабушку маленькой, с косичками, как она строго сидит за столом, а перед ней — куклы. И захихикала.

— И что, они писали?

— А вот это была самая большая проблема, — вздохнула бабушка. — Куклы, видишь ли, не имеют рук. Это я сейчас понимаю, что это нормально. А тогда я думала, что они просто лентяйки.

Бабушка Вера встала, подошла к буфету, достала большую кружку с чаем, налила себе и села обратно. Маша ждала, не сводя с неё глаз.

— Я посадила своих кукол за маленький столик. У меня был такой столик, мне его папа сколотил из дощечек. Я разложила тетрадки — ну, это были просто листочки, я их разрезала пополам. Раздала карандаши. И говорю строго: «Дети, сейчас мы будем писать букву "А"».

— А они?

— А они сидят и молчат. Я ещё раз говорю: «Пишем букву "А"!» А они... ну, не пишут. Тогда я взяла Зину, взяла её за ручку, обмакнула её кукольный палец в чернила. В папины чернила, между прочим! И мы вместе с ней нарисовали букву «А». Правда, кривую, но зато настоящую — чернилами!

Маша представила, как кукла с синими пальцами рисует букву, и опять засмеялась.

— А потом была очередь клоуна Васи, — продолжила бабушка. — Был у нас такой клоун — Вася. Большой, мягкий, с красным носом и в смешном колпаке. И вот я ему тоже даю тетрадку. Говорю: «Вася, пиши букву "А"». А он... ну не хочет. Я его за ручку беру, а он не пишет. Я его уже и так, и сяк...

— А почему он не писал? — спросила Маша.

— Потому что он был мамин! — торжественно сказала бабушка. — Мама мне всегда говорила: «Вера, Вася — для красоты. Он не игрушечный. Его не надо учить писать — он у тебя на полке стоять должен». Ну а я что? Я тогда решила, что он просто лентяй. Захотелось, понимаешь, ему на полке стоять, а не учиться. Ну я и рассердилась.

Маша приоткрыла рот. Она уже догадалась, что будет дальше, но всё равно ждала.

— Я взяла мамину помаду! — объявила бабушка. — Красную, яркую, красивую. Открыла её, подошла к Васе и нарисовала ему на лбу большую жирную двойку!

Маша ахнула и прикрыла рот ладошкой.

— Прямо на лбу?!

— Прямо на лбу! — подтвердила бабушка. — Большую, жирную, красную двойку. Чтобы он знал, как плохо не учиться! Чтобы он запомнил! Я его ещё и в угол поставила — пусть, говорю, стоит и думает о своём поведении. Вот так я его наказала.

Маша представила: клоун с красным носом, в колпаке, стоит в углу, а на лбу у него — красная двойка. Она захохотала так, что чашка на столе задребезжала.

— А мама?! — выдохнула она. — Мама что сказала?

— А мама сказала... — бабушка Вера сделала театральную паузу, — мама пришла с работы. Это была среда. Она всегда в среду приходила поздно, я уже спала. Но в тот день я не спала — я ждала, что Вася попросит прощения. А он не просил. Он стоял в углу и молчал. Гордый!

Ну вот, мама заходит. Снимает пальто, проходит в комнату и замирает. Смотрит на Васю. Потом на меня. Потом опять на Васю. И спрашивает очень спокойным голосом: «Вера, а что это у клоуна на лбу?»

Я ей отвечаю честно, потому что я же аккуратная девочка: «Это двойка. Он не хочет учиться писать. Вот я его и наказала».

Мама подходит ближе, разглядывает. И вдруг — начинает смеяться! Сначала тихонько, потом громче, потом — взахлёб! Она села на диван и хохотала, держась за живот, а по щекам у неё текли слёзы.

Я обиделась: «Мама, чего ты смеёшься? Это же серьёзно! Он не хочет учиться!» А мама сквозь смех: «Вера, это... это клоун... он для красоты... а ты ему — двойку!»

Она смеялась минут десять. Потом встала, взяла Васю, отнесла его в ванную и стала оттирать помаду. Она тёрла, тёрла, тёрла... Помада не оттиралась. Она только размазывалась и становилась бледно-розовой.

Мама вздохнула: «Всё, Вера. Теперь Вася у нас с родимым пятном на лбу». Я говорю: «Значит, он наказан навсегда. Так и будет ходить с двойкой». А мама: «Нет, Вера. Он просто теперь будет красивым клоуном с розовым пятном. И всякий раз, когда ты его увидишь — ты вспомнишь, что нельзя наказывать того, кто не виноват».

Бабушка Вера замолчала и посмотрела на Машу. Маша сидела с открытым ртом, забыв про пирог.

— И что было дальше? — прошептала она.

— А дальше я его долго не трогала, — сказала бабушка. — Вася стоял на полке и молчал. А я иногда на него поглядывала и думала: «Может, ты и не лентяй, а просто маленький ещё». А потом я подросла, пошла в школу. И знаешь, что я заметила?

— Что?

— Когда я стала настоящей учительницей, я вспоминала Васю. Вот сидит передо мной мальчишка, который не хочет писать буквы. И я ему говорю: «А знаешь, у меня дома жил один клоун. Он тоже не хотел учиться. Я ему поставила двойку — прямо на лоб. И он ходил с этой двойкой целый год. Хочешь, покажу фотографию?» И — представляешь? — все мальчишки сразу начинали писать. Потому что никто не хотел быть клоуном с двойкой на лбу!

Маша засмеялась, но потом стала серьёзной:

— Бабуль, а ты его потом простила? Васю?

Бабушка Вера улыбнулась:

— Я его давно простила. Он же не виноват, что был для красоты. Я теперь всегда думаю: прежде чем ставить кому-то двойку — сначала разберись, а может, он просто не умеет. Или не хочет. Или он — для красоты.

Маша доела пирог, облизала пальцы и сказала:

— Бабуль, а я тебя не буду учить писать. Ты уже умеешь. И тебе не надо ставить двоек.

Бабушка Вера обняла Машу и поцеловала в макушку:

— Вот и правильно, доченька. А теперь иди помой руки — они у тебя в яблочном повидле. А то будешь как Вася — с розовым пятном. Только не на лбу, а на ладошках.

Маша спрыгнула со стула и побежала в ванную. А бабушка Вера посмотрела ей вслед и незаметно улыбнулась. Она достала из кармана фартука старую-престарую фотографию, на которой была маленькая девочка с косичками, а рядом с ней — большой клоун с бледно-розовым пятном на лбу.

— Эх, Вася, — прошептала бабушка. — До сих пор тебя помню. Самого главного лентяя в моей жизни.

Она спрятала фотографию обратно в карман, поправила очки и пошла мыть посуду.

Глава 2 Про мишку Топу, который завонял

Алиса сидела на диване и крепко прижимала к себе своего плюшевого зайца. Заяц был старый, с оттопыренным ухом и одним глазом, который когда-то оторвали, а потом пришили обратно — чуть криво. Алиса его обожала. Она гладила его по спинке и шептала что-то ему на ухо.

Бабушка Нина сидела в кресле напротив и читала книгу. Она была спокойная, аккуратная, всегда с прямой спиной. На носу у неё сидели очки в тонкой оправе. На коленях лежал плед — хотя в комнате было тепло, бабушка всегда укрывала ноги.

— Бабуль, — вдруг сказала Алиса шёпотом, — а ты когда-нибудь лечила игрушки?

Бабушка Нина отложила книгу и сняла очки.

— Лечила, — сказала она. — Но сначала скажи, зачем тебе это?

— Ну... — Алиса прижала зайца ещё крепче. — Мой зайка кашляет. Вот тут, — она показала на грудь зайца, — слышишь? Он кашляет.

Бабушка Нина наклонилась и приложила ухо к зайцу. Послушала.

— Да, — серьёзно сказала она. — Кашель есть. Но, по-моему, это не зайка кашляет. Это у тебя в животе урчит. Ты обед доедала?

Алиса покраснела:

— Я котлету не доела. Она невкусная была.

— Ай-яй-яй, — покачала головой бабушка. — Котлету надо есть. А то зайка будет кашлять ещё громче. Но ладно, если ты хочешь узнать, как я лечила игрушки... — бабушка задумалась и посмотрела в окно. — Была у меня когда-то история. Про мишку Топу.

— Про мишку? — Алиса оживилась и подсела ближе.

— Про мишку, — кивнула бабушка. — Это было очень давно. Мне было пять лет. И был у меня плюшевый мишка по имени Топа.

— Топа? Почему Топа?

— Потому что он, когда падал, издавал звук: «Топ!» Он всё время падал с кровати. Я его кладу спать, а он — бах! — падает. И так каждую ночь. Я его уже и подушками обкладывала, и одеялом заворачивала — нет, всё равно падает. Ну и назвала его Топа, потому что он — «топ-топ».

Алиса засмеялась:

— А мой зайка не падает.

— Ну и хорошо, — сказала бабушка. — Не падает — и не надо. Вот и мой Топа однажды не упал. А заболел.

— Чем заболел?

— А вот слушай. Однажды я проснулась утром, подошла к кроватке, где спал Топа, а он... лежит и молчит. Я с ним здороваюсь: «Доброе утро, Топа!» — а он не отвечает. Я его беру, а он... холодный какой-то. И тяжёлый. И не прыгает, не смеётся, ничего. Ну я сразу поняла: заболел!

Алиса округлила глаза.

— А что у него болело?

— Ну, я тогда долго думала. Я его и так, и сяк щупала. Потом говорю: «У тебя ангина». Я знала такое слово, у нас соседка болела ангиной, она ходила с замотанным горлом и говорила шёпотом. Вот я и решила: у Топы ангина. А ангину, я знала, лечат уколами.

Алиса ахнула и прижала зайца к груди:

— Уколами?! Мишке?!

— Уколами, — подтвердила бабушка. — Я же будущий врач! Я должна была его спасти! Я пошла в ванную, нашла там папин шприц — ну, знаешь, такой, без иголки, — и набрала в него воду из-под крана.

— Зачем из-под крана? — удивилась Алиса.

— А я не знала, что нужны специальные лекарства! — сказала бабушка. — Я думала, что главное — сделать укол, а вода — это вода, она лечебная. Ну вот. Я подошла к Топе, сказала ему: «Топа, сейчас будет немножко больно, но зато ты выздоровеешь» — и сделала ему укол.

— Куда?! — испуганно спросила Алиса.

— В живот, — сказала бабушка. — Там самое мягкое место. Потом в спину — для надёжности. Потом в лапу — потому что он же меня слушался. А потом я подумала: а вдруг у него и голова болит? И сделала укол в голову. Для профилактики.

Алиса приоткрыла рот и смотрела на бабушку с ужасом и восторгом одновременно.

— А он? — прошептала она.

— А он молчал, — сказала бабушка. — Героический мишка. Ни одного звука. Ну, я ему ещё и градусник поставила — ну, настоящий, под лапу. Подержала, вынула, посмотрела и сказала: «Тридцать шесть и шесть. Всё в порядке, температура нормальная. Просто ангина».

Потом я его замотала в одеяло, как следует, и говорю: «Спи, Топа. Завтра будешь здоров. Я тебя вылечу». Он лежит такой важный, замотанный, только нос торчит. Я рядом с ним села, погладила его, поцеловала в нос и пошла спать. Я была уверена — утром он встанет и побежит.

Алиса задумалась:

— А он выздоровел?

Бабушка Нина вздохнула:

— Он... он не выздоровел, Алиса. Он, наоборот, заболел ещё сильнее.

— Почему?!

— А вот слушай, что было утром. Просыпаюсь я — а Топа лежит мокрый. Я сначала думаю: что это? Потом трогаю... вода! Я же в него три укола с водой сделала! Вода наружу вытекла!

— Ой! — Алиса зажала рот ладошкой.

— Да, — кивнула бабушка. — Но это ещё не всё. Вода была не только снаружи. Она попала внутрь. А внутри у Топы — опилки. Опилки разбухли. Он стал тяжёлым и... кривым.

— Кривым?!

— Кривым, — печально подтвердила бабушка. — Вместо круглого пузика у него стал какой-то бугор. Лапа оттопырилась вбок. И голова набок съехала. И запах...

Бабушка Нина поморщилась:

— Запах, Алиса, был ужасный. Мокрые опилки — они так пахнут, что захочешь — не забудешь. Когда мама утром зашла в комнату, она сразу остановилась и спросила: «Нина, что это за запах?» Я говорю: «Это Топа. Он... потеет. У него ангина. Он потеет, потому что выздоравливает». А мама подошла к кроватке, развернула одеяло... и увидела мокрого, кривого, распухшего мишку, от которого пахло вообще непонятно чем.

Алиса закрыла лицо руками:

— Ой, бабуля!

— Мама сначала молчала. Потом взяла Топу, понюхала его и сказала: «Так, Нина. Топа больше не Топа. Топа теперь — болотный мишка. Его надо сушить». — Бабушка вздохнула. — Мы его положили на батарею. Он там лежал три дня. Сушился, как бельё после стирки. Но опилки уже были испорчены. Они так и остались мокрыми внутри. И пахли — болотом.

Алиса посмотрела на своего зайца и крепко прижала его к себе:

— А что стало с Топой?

— Его пришлось выбросить, — тихо сказала бабушка. — Он уже не мог быть мишкой. Он был мокрый, кривой и вонючий. Я плакала целый вечер. А мама меня обняла и сказала: «Нина, ты хотела как лучше. Ты же врач. Но врач сначала должен понять, что болит, а потом — лечить. А ты сделала уколы здоровому мишке. Он не болел ангиной. Он просто был мишкой».

Алиса шмыгнула носом:

— А может, он не хотел болеть? Может, он просто лежал?

— Может, и так, — сказала бабушка. — Но я тогда этого не понимала. Я же хотела его спасти. Я так переживала за него... Я его так любила, так любила — и вот, из-за моей любви он стал вонючим болотным мишкой.

Алиса посмотрела на бабушку, потом на зайца, потом опять на бабушку.

— Бабуль, а мой зайка здоровый? — спросила она шёпотом.

Бабушка Нина улыбнулась, подошла к Алисе, села рядом и обняла её вместе с зайцем:

— Твой зайка, Алиса, абсолютно здоровый. У него только одно ухо оттопыренное и глаз кривой. Но это не болезнь. Это — характер.

— А кашель? — не унималась Алиса.

— Кашель был у тебя в животе. От недоеденной котлеты, — сказала бабушка. — И знаешь, что я тебе скажу? Я теперь, когда лечу людей, всегда сначала слушаю, что у них болит. Я их спрашиваю. Я внимательно смотрю. Я ничего не делаю просто так. Потому что один раз я поставила уколы здоровому мишке — и он от этого умер.

Алиса задумалась. Потом посмотрела на бабушку серьёзными глазами:

— Бабуль, а я не буду лечить моего зайку. Он здоровый. Я его просто буду любить.

— Вот и правильно, — кивнула бабушка. — Любить — это самое лучшее лекарство. И никакие уколы не нужны.

Она поцеловала Алису в макушку. Алиса обняла зайца, закрыла глаза и прошептала:

— Спи, зайка. Ты здоровый. Я тебя люблю. И уколы тебе делать не буду. Никогда.

Бабушка Нина улыбнулась и тихонько вышла из комнаты. Но у самой двери она остановилась и прошептала:

— А Топа... Топа до сих пор иногда снится мне. Только теперь он не воняет. Он — просто мишка. Который топ-топ.

Она покачала головой и пошла на кухню — греть чайник.

Глава 3 Про лебедя в тазу с тестом

Соня стояла посреди комнаты. Она была в пачке — ну, той самой, которую мама сшила ей на Новый год: пышная, белая, с блёстками. Соня кружилась, поднимала руки, делала «ласточку» (ну, или пыталась) и то и дело падала на ковёр.

— Бабуля, смотри! — кричала она. — Я балерина! Я лебедь! Я лечу!

Бабушка Зоя сидела в кресле и наблюдала за внучкой. Она была старой балериной — когда-то танцевала в театре, но теперь стояла только дома у плиты. Но осанка у неё всё равно была королевская, а руки — плавные, как крылья.

— Соня, — сказала она спокойно, — лебедь не должен падать на ковёр. Лебедь должен парить.

Соня остановилась, запыхавшись. Поправила пачку.

— А у меня не получается парить! — пожаловалась она. — Я только падаю. Вот ты в детстве — ты же была балериной. Ты, наверное, никогда не падала?

Бабушка Зоя улыбнулась и поманила внучку к себе.

— Садись рядом. Я расскажу тебе, как я однажды упала... в таз с тестом.

Соня округлила глаза:

— В таз?!

— Да. И это была самая позорная история в моей балетной карьере. Вот слушай.

Это было давно. Мне было шесть лет. Я, как и ты, обожала танцевать. Я кружилась по комнате, махала руками и представляла, что я — лебедь. Белый, красивый, грациозный. У меня даже была пачка — мама сшила мне её из куска марли.

И вот однажды мама готовила тесто. Она высыпала муку в большой таз, налила воды, добавила дрожжи, соль, сахар... И замесила огромный ком теста. Он был такой красивый, такой белый и пухлый! Прямо как облако.

Мама накрыла таз чистым полотенцем и сказала:

— Зоя, не подходи к тазу! Тесто должно подойти. Оно поднимется, понимаешь? Ему нужно время.

Я кивнула. Конечно, понимаю. Тесто поднимется — как на дрожжах. Я же умная девочка.

Но потом я осталась одна на кухне. Мама ушла в другую комнату — зачем-то за нитками. И я осталась одна с тазом.

Я смотрела на таз. Таз смотрел на меня. Он был такой большой, белый... Как сцена в театре!

И тут меня осенило. Я же лебедь! А лебеди — они же плавают! По воде! А что у нас самое похожее на воду? Правильно — белое, пухлое, мягкое тесто!

Я решила: я станцую на этом тесте. Я — лебедь, а таз — моё озеро. Я встану на цыпочки, подниму руки и покружусь! Прямо как в балете!

Я сняла полотенце. Тесто было тёплое, мягкое, пухлое. Оно даже слегка дышало — потому что дрожжи работали! Оно было живое!

Я взялась за край таза, встала на цыпочки... и перекинула ногу в таз.

Тесто было тёплым и липким. Оно сразу обняло мою ногу. Я не растерялась — я же лебедь! Я встала второй ногой. И... начала кружиться.

Представляешь? Я кружилась в тазу с тестом! Как настоящая балерина! Тесто было мягкое, оно хлюпало, но это даже было приятно. Я кружилась и кружилась, раскинув руки, как крылья. Я была счастлива!

Но потом тесто начало... вести себя странно. Оно не просто хлюпало. Оно прилипало. Сначала к ногам. Потом к платью. Потом к рукам. Я стала тяжелеть. Я кружилась, но уже не так легко. Тесто тянуло меня вниз.

— Я лебедь! — крикнула я. — Я лечу!

Но я не летела. Я тонула.

Тесто облепило меня до колен. Я попробовала поднять ногу — но не смогла! Тесто держало меня, как болото. Я дёрнулась, потеряла равновесие... и упала.

Прямо в таз. С головой.

Соня ахнула и закрыла рот ладошкой:

— Ты упала в тесто?!

— Целиком, — подтвердила бабушка Зоя. — Я сидела в тазу, облепленная тестом с ног до головы. На мне было белое платье, и оно превратилось в белое тестяное платье. Я была вся липкая, мокрая, и от меня пахло дрожжами.

Я попробовала встать. Не получилось — я скользила. Я сидела и смотрела на мир из таза. Мир был выше меня. И тут в комнату вошла мама.

— Зоя, — сказала она спокойно, но каким-то странным голосом, — что ты делаешь в тазу с тестом?

Я подняла на неё глаза. Я была вся белая.

— Я... я танцевала, — сказала я. — Я лебедь.

Мама посмотрела на таз. На меня. На таз. Опять на меня.

— Ты не лебедь, — сказала она, — ты теперь... пирожок.

Я обиделась:

— Я не пирожок! Я лебедь!

— Посмотри на себя, — сказала мама. — Ты белая, липкая, круглая. Ты — пирожок. Тебя можно жарить.

Я посмотрела на себя. Я была вся белая, липкая, и от меня пахло дрожжами. Может, я и правда была похожа на пирожок.

Мама вздохнула и пошла за полотенцем. Она вытащила меня из таза, отвела в ванную и долго отмывала. Тесто прилипло ко мне так, будто не хотело со мной расставаться. Мама тёрла меня мочалкой, а я стояла и думала: «Ну почему я не удержалась? Почему мне обязательно надо было танцевать в тесте?»

А мама вдруг засмеялась. Она сказала:

— Зоя, ты у меня настоящая балерина. Даже тесто не смогло тебя остановить. Но учти: балерины танцуют на сцене. А не в тазах. И не в тесте. Танцевать — это одно, а быть пирожком — совсем другое.

Я тогда не до конца поняла. Но запомнила.

Бабушка Зоя замолчала и посмотрела на Соню.

— И с тех пор, — продолжила она, — я всегда проверяю, на чём я танцую. Сцена должна быть ровной, сухой и красивой. А тесто... тесто пусть подходит в тазу. Ему не нужны балерины.

Соня хихикнула:

— А тебя потом долго отмывали?

— Долго, — призналась бабушка. — И знаешь, что самое смешное? Когда мама поставила меня на пол и сказала: «Иди в комнату», — я пошла... и оставила за собой мокрые следы. Как будто я не лебедь, а гусь. Гусь, который прошёл по луже.

Соня засмеялась:

— Гусь! Ты была гусь!

— Нет, — важно сказала бабушка Зоя. — Я была пирожок, который мечтал быть лебедем. И знаешь, что я тебе скажу? Мечтать — это хорошо. Но танцевать надо там, где безопасно. А если хочешь быть лебедем — научись сначала стоять на одной ноге на полу. А не в тесте.

Соня задумалась. Потом встала посреди комнаты, подняла руки и сказала:

— Бабуль, я пойду танцевать на ковёр. Там безопасно. И не липко.

— Правильно, — кивнула бабушка Зоя. — А если захочешь пирожков... я испеку. И мы их съедим. Но без лебедей. Договорились?

Соня кивнула, подняла руки и закружилась по ковру. Она больше не падала. И не была липкой. Она была просто счастливой девочкой в пачке. А бабушка Зоя смотрела на неё и улыбалась. Она вспоминала, как когда-то сама была такой же — в пачке из марли, в тазу с тестом, вся белая и липкая.

— Лебедь, — прошептала она. — Настоящий лебедь.

Глава 4 Про дерево на стене

Марк сидел за столом и рисовал. Он очень старался: выводил ствол, потом ветки, потом листья... Но дерево получалось кривым. Ствол — как палка, ветки — как рогатки, а листья — как зелёные кляксы. Марк комкал лист и бросал на пол. Потом брал новый, пробовал снова, и снова получалось то же самое.

— У меня не получается! — наконец крикнул он и швырнул карандаш.

Бабушка Ева подошла к нему, подняла с пола скомканный лист, расправила его, посмотрела и тихо сказала:

— Марк, а ты знаешь, что я в детстве тоже не умела рисовать деревья? У меня было такое кривое дерево, что мама сказала: «Ева, это не дерево. Это метла, которую забыли подмести».

Марк фыркнул.

— Врёшь! Ты же художница! Ты всегда умела!

— Нет, — улыбнулась бабушка. — Не всегда. Вот слушай.

Это было давно. Мне было шесть лет. Я сидела на полу в комнате, а передо мной лежал большой белый лист и цветные карандаши. Я хотела нарисовать дерево — такое красивое, как в парке, где мы гуляли с мамой. Но дерево не получалось! Ствол выходил кривой, ветки торчали в разные стороны, а листья получались какими-то грязными кляксами. Я пробовала снова и снова, но каждый раз выходило всё хуже. Я начала злиться. Я рвала листы, бросала карандаши и готова была заплакать.

В комнату зашёл папа. Он был молодой, в светлой рубашке, с газетой в руках. Он увидел разбросанные листы, карандаши и меня — злую, надувшуюся, с мокрыми глазами.

— Ева, что случилось? — спросил он, садясь рядом со мной на пол.

— Я не умею рисовать деревья! — крикнула я. — У меня не получается!

Папа посмотрел на порванные листы, потом на меня.

— А ну-ка, покажи, что у тебя получилось.

Я протянула ему последний лист. На нём было моё самое лучшее (то есть самое ужасное) дерево — кривое, корявое, с ветками-рогатками.

Папа долго смотрел на рисунок. Потом сказал:

— Ева, а ты знаешь, что на свете есть деревья, которые называются баобабы? Они растут в Африке. Они такие толстые и корявые, что их ветки похожи на корни. Если бы ты нарисовала такой баобаб — это было бы очень похоже.

Я посмотрела на своё дерево. Потом на папу.

— Это баобаб?

— Ну, почти, — сказал папа. — Но баобабы не растут у нас во дворе. У нас берёзы и клёны. А у тебя, Ева... у тебя дерево-фантазия. Таких в природе не бывает. Зато такие бывают только у тебя в голове. А это — уже искусство.

Я не поняла. Я смотрела на дерево и молчала.

Папа встал, подошёл к стене и показал рукой:

— Смотри, Ева. Видишь, на обоях рисунок? Вот здесь — ствол, вот здесь — ветки, а вот здесь — листья. Это же дерево. Оно на стене. А теперь представь, что ты — художник, а стена — твой лист бумаги. И ты можешь нарисовать на ней всё, что захочешь.

Я посмотрела на стену. И вдруг увидела! Точно — на обоях был рисунок дерева: ствол, ветки, листья. Я раньше не замечала. Оно было неяркое, бледное, но оно было!

— Папа, а почему обои с деревом? — спросила я.

— Потому что раньше в этой комнате жила бабушка, — ответил папа. — Она любила, чтобы вокруг было что-то живое. Вот и выбрала такие обои.

Я задумалась. Потом взяла карандаш, села на пол и снова начала рисовать. Но теперь я не пыталась сделать красиво. Я просто рисовала. Пусть криво. Пусть смешно. Зато это было моё дерево. Моё собственное дерево-фантазия.

Папа сидел рядом и улыбался. Он не мешал. Он просто был рядом.

Бабушка замолчала и посмотрела на Марка.

— И что, ты так и научилась рисовать? — спросил Марк.

— Ну, не сразу, — улыбнулась бабушка Ева. — Но я запомнила главное: не бывает неправильных деревьев. Бывают деревья, которые ещё не поняли, что они красивые.

Марк помолчал. Потом взял карандаш и снова начал рисовать. Дерево выходило кривым. Но Марк больше не злился. Он рисовал и улыбался.

— Бабуль, а это дерево-фантазия, — сказал он.

— Именно, — кивнула бабушка. — И оно самое красивое. А теперь давай чай пить с печеньем. Деревья-фантазии не любят, когда грустят.

Глава 5 Про варенье из одуванчиков

Бабушка Аля сидела на кухне и перебирала банки. На столе стояли: клубничное, вишнёвое, смородиновое, абрикосовое... А в самом углу — маленькая пузатая баночка с тёмно-жёлтой наклейкой, на которой было написано просто: «Варенье».

Алиса заглянула через плечо бабушки.

— А это что за варенье? — спросила она. — Без названия.

Бабушка Аля взяла баночку в руки, повертела, улыбнулась.

— Это, Алиса, самое вкусное варенье на свете. Оно из одуванчиков.

Алиса округлила глаза.

— Из одуванчиков?! Их же есть нельзя! Они горькие!

— Обычные нельзя, — кивнула бабушка. — А вот те, которые я собирала в детстве... те были особенные. Хочешь, расскажу?

Это было очень давно. Мне было семь лет. Жила я тогда у бабушки в деревне, и у неё был огромный сад. И вот в конце мая, когда одуванчики распускались, бабушка сказала мне:

— Аля, завтра мы будем варить варенье из одуванчиков. Но сначала ты должна набрать ровно сто цветков.

Я удивилась:

— Сто?! Зачем так много?

— А ты посчитай, — улыбнулась бабушка. — Сто — это много или мало? Вот и посмотришь.

И дала мне корзинку.

Я вышла в сад. Одуванчиков было видимо-невидимо! Они росли везде: на лужайке, у забора, между грядками. Я начала собирать.

Один, два, три... десять... двадцать...

Но тут я заметила, что одуванчики разные. Одни — большие и пушистые, золотистые. Другие — поменьше, с чуть подвявшими лепестками. А третьи — уже превратились в белые пушинки.

Я подумала: «Надо собирать только самые красивые! Самые золотистые!»

И я стала выбирать. Я наклонялась к каждому цветку, рассматривала его, нюхала. Потом аккуратно срывала и клала в корзинку.

Я так увлеклась, что не заметила, как набрала почти полную корзинку. Я присела на траву и начала считать.

Один, два, три... пятьдесят... семьдесят... девяносто...

И тут я обнаружила, что мне не хватает ещё девяти цветков. А вокруг — только мелкие, подвявшие, некрасивые.

Я подумала: «Ну уж нет. Бабушка сказала — сто. Значит, надо сто. Но я не буду брать эти маленькие и противные».

Я встала и пошла искать дальше. Я обошла весь сад, но больших красивых одуванчиков больше не было. Все уже были в моей корзинке. А те, что остались, были совсем невзрачные.

Солнце начинало припекать. Я устала. Я села на крыльцо и чуть не заплакала.

Тут из дома вышла бабушка. Она подошла ко мне, посмотрела на корзинку, потом на меня.

— Аля, ты чего такая грустная?

— Я не могу набрать сто, — сказала я. — Сто красивых одуванчиков не бывает. Я собрала девяносто один, а остальные — все маленькие и кривые, я такие не хочу.

Бабушка присела рядом.

— Аля, а ты знаешь, что я в детстве тоже так думала? Что варенье из одуванчиков можно варить только из самых красивых цветков. А потом моя бабушка (твоя прапрабабушка) сказала мне: «Глупая. Варенье не из красоты варится, а из солнца. А солнце светит всем одинаково. И маленьким цветкам, и большим. И кривым, и прямым. Ты что, хочешь, чтобы твоё варенье было без солнца?»

Я задумалась.

— Но они же некрасивые, — сказала я.

— А ты попробуй, — улыбнулась бабушка. — Сорви самый маленький одуванчик. Самый кривой, самый невзрачный. Поднеси к лицу. Закрой глаза. Почувствуй его запах. А потом скажи мне — он красивый или нет?

Я встала, нашла самый маленький одуванчик. Он был совсем крошечный, с чуть подвявшими лепестками. Я поднесла его к носу и вдохнула.

И вдруг я почувствовала... солнце. Тёплое, золотистое, пахучее. Одуванчик пах так же, как его большие братья! Он пах летом!

Я открыла глаза и посмотрела на цветок. Он был маленький, но такой же золотистый. И он улыбался мне.

— Он красивый, — сказала я.

— Вот и отлично, — кивнула бабушка. — А теперь добери остальные. И запомни, Аля: варенье из одуванчиков — это варенье из солнца. А солнце не выбирает, каким цветкам светить.

Я собрала ещё девять цветков. Я больше не искала большие и красивые — я брала все подряд. И в моей корзинке оказались и большие, и маленькие, и совсем крошечные. И когда я заглянула внутрь, корзинка светилась золотом.

Мы сварили варенье. Оно получилось густое, золотистое, с медовым вкусом. Я никогда в жизни не ела ничего вкуснее.

А бабушка, когда разливала варенье по банкам, сказала:

— Вот видишь, Аля. Не бывает некрасивых одуванчиков. Бывают просто те, кому ещё не дали шанс.

Бабушка Аля замолчала и посмотрела на внучку.

— И с тех пор, — продолжила она, — я всегда варю варенье из одуванчиков в конце мая. И всегда собираю сто цветков. И никогда не выбираю самые красивые. Потому что варенье из «солнца» не терпит гордости.

Алиса посмотрела на баночку. Потом на бабушку.

— А можно мне попробовать?

Бабушка открутила крышку и протянула банку. Алиса макнула ложку, попробовала.

— Вкусно, — сказала она. — Как солнце.

— Вот именно, — улыбнулась бабушка. — Как солнце.

Глава 6 Про солёный пирог

— А ещё у меня брат был. Младший, Серёжка. Вот про него расскажу. Потому что это он однажды решил испечь пирог. А дело было так.

Мама ушла на работу. Она тогда в поле работала, на ферме. Рано ушла, чуть свет, и сказала нам:

— Сидите дома, никуда не ходите. Бабушка на собрание ушла, я к обеду вернусь.

А сама нам по кружке молока налила, хлеба с маслом отрезала и убежала. Мы остались вдвоём с Серёжкой.

Серёжке тогда лет семь было, мне — десять. Сидим, скучаем. За окном дождь моросит. Серое небо низко-низко висит, на улицу и носа не высунешь — грязно, ветер, слякоть. В избе тихо, только часы тикают на стене — большие такие, с маятником. Маятник ходит: тик-так, тик-так. А ещё муха жужжит у окна. И от этого жужжания ещё скучнее становится.

Серёжка лёг на пол, ногами болтает, в потолок смотрит. Потом сел, вздохнул:

— Ску-учно-о-о…

Я говорю:

— Почитай книжку вон. Вон на этажерке сказки лежат.

— Не хочу, — говорит. — Я все уже перечитал.

— Тогда давай в шашки сыграем. Вон, на подоконнике стоят.

Серёжка поморщился:

— Не хочу. Ты всё равно всегда выигрываешь. У тебя шашки вон какие хитрые, ты меня всегда обходишь.

— А ты не поддавайся, — говорю. — Хитрее будь.

— Не могу, — вздыхает. — Я сегодня не хитрый. Я сегодня скучный.

Сидим. Молчим. Дождь за окном всё моросит и моросит. По стеклу капли бегут, одна за другой. Серёжка встал, подошёл к окну, пальцем по стеклу провёл — разводы отпечатками остались. Потом нарисовал на запотевшем стекле рожицу.

— Вот, — говорит. — Это я.

— Красивый, — говорю. — Прямо вылитый.

Он засмеялся, стёр ладонью. Опять сел на пол. Вздыхает. И тут вдруг как подскочит! Глаза горят, аж подпрыгивает на месте:

— А давай пирог испечём! Мама придёт — удивится! Бабушка придёт — похвалит! Вот обрадуются-то!

Я говорю:

— А ты умеешь?

— Чего там уметь! — говорит. — Я видел, как бабушка делает. Смешал муку с водой — и готово. Чего там такого? Всё просто, как дважды два.

Ну, я тоже не особо разбиралась. Мы тогда с бабушкой пекли, но я в основном рядом крутилась, мукой пачкалась да тесто щипала. А сама никогда не пробовала. Давайте, думаю, попробуем. Всё веселее, чем в окно смотреть. И потом — если у Серёжки получится, мама и правда обрадуется. А если не получится — так мы же дети, нас никто ругать не будет, та и ладно.

Пошли мы на кухню. А кухня у бабушки — это знаете, какая? Это вам не какая-нибудь современная кухонька! У бабушки кухня — это полцарства! Печка большая, белёная, с лежанкой, где зимой спать тепло. Половики домотканые на полу: бабушка сама ткала, ещё когда молодая была. Стол деревянный, огромный, за ним вся семья помещалась — и бабушка, и дедушка, и тётки, и дядьки, и все мы, ребятишки. От стола этого всегда пахло хлебом — даже когда на нём ничего не лежало. Потому что хлеб на нём резали каждый день, и дух этот въелся в дерево навсегда. В углу — рукомойник, над ним полотенце с петухами вышитое. Бабушка сама вышивала, крестиком. Петухи красные, гребешки золотые. На полках — банки, горшочки, чугунки. А под потолком, на верёвках, пучки трав сушатся — мята, зверобой, ромашка. Запах от них — на всю избу! Так пахло только летом, когда бабушка в лес ходила или на луг, травы собирала. А ещё яблоками пахло — потому что на печке в мешке лежали антоновские яблоки. Они к зиме лежали, дозревали. Залезешь на печку — а там тепло, яблоками пахнет, и так уютно!

Серёжка сразу к полке побежал:

— Где тут мука? Вон она! — И достал большой мешок.

А мешок тяжёлый! Серёжка его тащит, кряхтит, ножками семенит. Я помогаю. Поставили мешок на стол. Развязали. А там — мука. Белая, рассыпчатая, как снег. Серёжка запустил руку в муку, достал горсть, понюхал.

— Хорошая мука, — говорит важно. — Белая. Почти снег. Прямо как настоящая пшеничная! Слышишь, как пахнет?

Я тоже понюхала. Пахнет хлебом, только сырым, мукой пахнет. Таким тёплым, домашним запахом.

— Ладно, — говорю. — Мука хорошая. Давай дальше.

Серёжка аж загордился. Грудь колесом ходит, руки в боки:

— А я знаешь какой повар! Я ещё щи умею варить. Ну, почти умею. В смысле, видел, как варят. Мама говорит: «Серёжка у нас будет кулинаром, когда вырастет».

Я засмеялась:

— Давай лучше пирог печь, чем щи затевать. Щи — это нам ещё капусту искать надо, морковь, лук, а её не найдешь сейчас. А мука — вот она, в мешке.

Нашли мы миску большую, деревянную. Бабушка в ней тесто всегда месила. Насыпали муки — полмиски, не меньше. Серёжка говорит:

— Теперь воды наливай! Только не сильно много. Бабушка всегда говорит: «Тесто воду любит, но в меру. Перельёшь — будет липнуть. Недольёшь — будет крутым».

Налили воды из рукомойника — полкружки. Ложкой стали мешать. А тесто липкое! К ложке прилипает, к рукам липнет, к миске липнет. Серёжка руками месить начал — а оно от рук бежит. Он его обратно собирает, а оно опять бежит. Как живое! Прямо ускользает, и всё тут.

— Ой, — говорит, — а у бабушки почему-то не убегает. Сидит себе в миске, и ничего.

— Потому что бабушка с ним разговаривает, — говорю. — Ты слышал? Она всегда, когда месит, приговаривает: «Тесто, тесто, не ленись, в пирог превратись».

Серёжка посмотрел на меня с подозрением:

— Это ты придумала?

— Честно-честно! — говорю. — Сама слышала. Бабушка всегда так делает. Она ещё и не то приговаривает! Она ещё когда поднимает тесто, говорит: «Расти, моё золотце, расти, моё сладкое».

Серёжка подумал-подумал и тоже наклонился к тесту:

— Тесто, тесто, не ленись, в пирог превратись!

И так серьёзно! Аж брови сдвинул! Я чуть не засмеялась, но сдержалась. Серёжка старался, нельзя его перебивать.

А тесто, представьте, и правда послушалось. Перестало разбегаться и собралось в комок. Серёжка обрадовался:

— Работает! Ты видела? Работает!

— Видела, — говорю. — Бабушкин секрет. Теперь тесто у нас послушное будет.

— А что ещё она приговаривает? — спрашивает Серёжка.

— А ещё она, когда соль кладёт… — начала я.

И тут Серёжка перебил:

— Соль! Точно! Бабушка всегда соль кладёт! Я видел! Она берет солонку и… — он замолчал, задумался. — А сколько она кладёт?

Я хотела сказать: «Щепотку», — но Серёжка уже взял солонку, которая на столе стояла. А в солонке этой бабушка на день соль насыпала — полная, до краёв. И Серёжка, не будь дурак, высыпал ВСЮ СОНУ. Всю! До последней крупинки!

Я аж рот открыла:

— Ты чего?! Много же!

— Ничего не много! — говорит. — Бабушка вон сколько сыплет! Я видел, как она кашу солит — вон целую горсть! Значит, и в пирог надо не меньше.

— Да нет же! — говорю. — Бабушка в кашу сыплет столько, а в пирог — щепотку. Она всегда так делает. Щепотку!

— А я думал, чем больше — тем вкуснее! Как сахар в чае. Чем больше сахару — тем слаще! Значит, чем больше соли — тем солонее! А солонее — это же вкуснее!

Спорить не стала. Всё равно уже поздно — соль-то растворилась. Серёжка ложкой размешал — и вот уже тесто у нас солёное, наверняка. Да я и не знала, сколько это — «щепотка». Может, он и прав? Может, в пирог в самом деле много соли надо? Я же никогда не пекла!

Мы даже не поняли, что натворили. Просто слепили пирог. Серёжка взял тесто, стал его мять, катать, прихлопывать. Получилось что-то круглое, но кривое. На лягушку похожее. Серёжка посмотрел на него и говорит:

— А почему он не круглый?

— Потому что круглые только у бабушки получаются, — говорю. — У нас — лягушка.

Серёжка хмыкнул, но спорить не стал. Сам же лепил, как умел. Он даже попробовал его прихлопнуть — сверху ладошкой шлёпнул. Пирог стал плоский, но всё равно кривой.

— Ладно, — говорит. — Лягушка так лягушка. Зато вкусная будет!

Засунули пирог в духовку. А как засунуть? Противня у нас не было, а лист большой, тяжёлый — чугунный. Серёжка его двумя руками поднял, на полпути чуть не уронил. Я подхватила. Вместе дотащили до печки. А там задвижка чугунная, тяжёлая. Отодвинули. Сунули лист внутрь. Закрыли.

Серёжка руки об фартук вытер — а фартука-то на нём и не было! Мама потом долго ругалась, что вся одежда в муке, что на лавке мука, на полу мука, на столе мука. Но это потом.

Ждём. Сидим на табуретках, смотрим на печку. Серёжка в нетерпении ёрзает:

— А долго печься?

— Бабушка всегда говорит: «Пирог готов, когда запах пойдёт по всей избе», — говорю.

— А если запах не пойдёт? — спрашивает Серёжка.

— Пойдёт, — говорю. — Ты же соль насыпал. От соли всегда запах идёт.

Серёжка задумался:

— А от муки?

— От муки — хлебом.

— А от соли?

— От соли — солёным.

Серёжка кивнул, довольный. Сидим. Нюхаем. Минут через двадцать Серёжка говорит:

— Что-то пока не пахнет.

— Терпи, — говорю. — Печка ещё не разогрелась как следует. Дрова только-только разгорелись.

Ещё через десять минут Серёжка вскочил:

— Пахнет! Пахнет! Доставай!

А я тоже учуяла — запах тёплого хлеба поплыл по кухне. Такой вкусный, родной, бабушкин! Я аж улыбнулась. Смотрю на печку, а оттуда дымок идёт. Наверное, пирог наш подгорает маленько.

— Доставай, доставай! — кричит Серёжка. — А то сгорит! Мы же потом его есть будем!

Открыли мы печку. Достали лист. А там — пирог. Румяный, красивый! Корочка золотистая, местами даже тёмно-коричневая — ну, подгорел чуть-чуть, так это даже красиво. Серёжка аж подпрыгивает:

— Смотри, какой! Прямо как у бабушки! Ну, почти!

Поставили мы пирог на стол. Стоим, любуемся. Серёжка аж светится от гордости:

— Мама придёт — не поверит! Сами испекли! Первый раз — и так получилось!

Я говорю:

— Давай хоть попробуем, а то вдруг что не так.

— Да всё так! — машет рукой. — Смотри, какой красивый! Ну, отломи кусочек, попробуй.

Отломила я кусочек. А он горячий, из рук летит, я его с ладошки на ладошку перекидываю. Подую на него. Откусила.

И тут… Глаза у меня сами собой на лоб полезли. Такая соль! Как будто я ложку соли в рот взяла! Я прожевать пытаюсь — а не могу, слёзы выступили. Серёжка смотрит на меня:

— Ну что? Вкусно?

А я молчу, жую. А сама думаю: как теперь выплюнуть, чтобы он не обиделся? Проглотила кое-как. Выдохнула.

— Пирог… как пирог, — говорю. — Только вот… соль… А ты сам попробуй.

Серёжка отломил кусочек. Откусил. И тут глаза у него стали круглые-круглые. Жуёт, жуёт — а проглотить не может. Лицо сморщил, как будто лимон целиком съел. А потом как закричит:

— Воды! Воды дай!

Налила я ему воды. Выпил он полкружки, выдохнул:

— Ух! Солёная!.. В смысле — пирог солёный, а не вода.

Тут я засмеялась. Он на меня смотрит, я на него. И оба в муке белые, как два мельника. И пирог этот солёный на столе лежит, румяный, красивый, а есть его невозможно.

Сидим мы такие, смотрим на этот пирог. И так нам смешно стало! Я говорю:

— Ну что, Серёжка, кулинар ты наш.

А он вздыхает:

— Я же не знал, что соли много нельзя. Я думал, чем больше — тем лучше. Как сахар в чае.

— Так ты бы попробовал сначала, — говорю. — А то сыпал — не мерил. Ты же даже не попробовал, сколько соли в ложке.

Серёжка помолчал, потом улыбнулся:

— Зато у нас теперь пирог для очень солёных гостей. Если такие придут — угостим.

— А если не придут? — спрашиваю.

— Тогда… волку отдадим? — засмеялся он. — Помнишь, в сказке: «Я колобок, колобок, я от бабушки ушёл…»

— Ага, — говорю. — Только наш пирог от любого волка сам убежит. Такой солёный!

Посмеялись мы, попили чай с хлебом — потому что пирог есть было невозможно. А куда пирог делся? А вот что мы с ним сделали. Посмотрели, посмотрели на него, и Серёжка говорит:

— А давай его курам отдадим? Пусть и куры посмеются.

Я говорю:

— Куры, может, и не смеются, но склюют.

Взяли мы пирог, пошли в курятник. Куры наши — Рябка, Пеструшка, Чернушка — как увидели угощение, сбежались. Склевали весь пирог. А потом… пить побежали. К корыту. Все три. И так смешно было смотреть, как они воду пьют, головы запрокидывают!

Серёжка глянул на них и говорит:

— Всё, теперь куры у нас самые солёные в деревне.

— Зато довольные, — говорю. — Вон как напились.

Когда мама пришла, Серёжка ей так и сказал:

— Мам, мы пирог испекли! Только он получился… для очень солёных гостей.

Мама сначала не поняла:

— Каких таких солёных?

А потом попробовала кусочек — а мы ей кусочек оставили, на всякий случай. Она как откусила — так и замерла. А потом засмеялась:

— Ну, Серёжка, кулинар ты наш! В следующий раз будем соль отдельно от муки хранить.

Вытирает слёзы от смеха, а сама говорит:

— Ну что за пирог! Вся соль, что на весь дом была, — в нём!

А Серёжка говорит:

— А в следующий раз я вообще без соли сделаю. Буду сладкий пирог печь. С вареньем.

Я говорю:

— Только смотри, варенье тоже не перепутай. А то будет пирог «сюрприз».

Мама ещё долго смеялась, а когда бабушка с собрания пришла, рассказала ей всю историю. Бабушка сначала покачала головой, а потом улыбнулась и говорит:

— Ну что, Серёжка, придётся тебя учить, как перед печкой стоять. Тут, брат, наука особая. Не всё огород копать, надо и в кухне бывать.

А Серёжка говорит:

— Вот теперь буду знать: соль на вкус пробовать надо, а не горстями сыпать.

И знаете что? Через неделю он испёк пирог с яблоками. Ну, мы ему помогли — бабушка подсказывала. Соли положили одну щепотку. И сахару — сколько надо. Пирог получился — загляденье! Немножко подгорел с одного боку, но зато — сладкий. Весь дом съел. А курам на этот раз ничего не досталось.

Вот такой у меня брат был — выдумщик! Я его потом ещё долго дразнила: «Солёный пирог отменный, пальчики оближешь!» А он только отмахивался:

— В следующий раз точно получится!

И ведь правда — получилось.

Глава 7 Про книжки для кукол

Бабушка Галина сидела в кресле и вязала. Рядом с ней на ковре сидела внучка Ксюша (5 лет) и раскладывала перед собой книжки. Книжек было много: большие и маленькие, толстые и тонкие, с картинками и без. Ксюша брала каждую, открывала, смотрела и откладывала в сторону.

— Бабушка, — сказала Ксюша, — а почитай мне книжку.

Галина отложила вязание и улыбнулась:

— Какую?

— Вот эту, — Ксюша протянула бабушке книжку с большой картинкой на обложке — там был нарисован заяц с морковкой.

Галина взяла книжку, открыла её, посмотрела на страницы. Потом закрыла.

— Ксюшенька, давай я тебе лучше другую почитаю, — сказала она.

— Почему? — удивилась Ксюша. — Эта красивая. Там заяц.

— Там заяц, — согласилась Галина. — Но знаешь, я её уже читала. Много раз. Давай другую.

Ксюша посмотрела на бабушку подозрительно.

— Бабушка, а ты умеешь читать?

Галина замерла.

— Конечно, умею.

— А почему тогда не хочешь читать про зайца?

— Потому что... — Галина запнулась. — Потому что я её наизусть помню. Вот и не интересно.

Ксюша нахмурилась. Она взяла книжку, открыла и протянула бабушке.

— Тогда прочитай мне отсюда, — сказала она, показывая пальцем на страницу.

Галина посмотрела на страницу. Потом на Ксюшу. Потом снова на страницу.

И вдруг тихо сказала:

— Ксюша, я не умею читать.

Ксюша открыла рот.

— Совсем?

— Совсем, — призналась Галина. — Я в детстве не выучила буквы. У меня не получилось.

Ксюша была потрясена. Бабушка — и не умеет читать?! Но бабушка же всё знает! Бабушка умеет варить суп, печь пирожки, вязать носки, лечить царапины и рассказывать сказки! А тут — не умеет читать!

— А как же ты сказки рассказываешь? — спросила Ксюша. — Ты же их рассказываешь!

— Я их знаю, — сказала Галина. — Мне мама рассказывала. Я запомнила. Я много сказок знаю. Но читать... читать я не умею.

Ксюша замолчала. Она смотрела на книжку с зайцем, потом на бабушку.

— А ты хочешь научиться? — спросила она.

Галина засмеялась:

— В шестьдесят семь лет? Кто же меня учить будет?

— Я, — сказала Ксюша. — Я в садике уже буквы учу. Я знаю «А» и «Б». И «М». И «У».

Галина посмотрела на внучку. Глаза у неё стали какие-то странные — как будто она вот-вот заплачет. Но потом она улыбнулась:

— Ну что ж. Учи меня.

Это было очень давно. Мне было семь лет — как тебе сейчас. Я жила в деревне, у нас не было школы. Ну, не то чтобы не было — школа была, но далеко, в соседнем селе. Идти туда надо было через лес, пять километров. Зимой — снег, летом — дождь. Весной — грязь.

Я ходила в школу один год. Потом мама заболела, и мне пришлось остаться дома, помогать по хозяйству. А когда мама выздоровела — началась война. И школу закрыли.

А потом война закончилась. Я уже выросла. Мне было пятнадцать. И тут пришла пора работать. Я работала в колхозе, потом в библиотеке...

Галина замолчала и посмотрела на Ксюшу.

— В библиотеке?! — удивилась Ксюша. — Ты работала в библиотеке? Но для этого надо уметь читать!

— Вот именно, — улыбнулась Галина. — Меня взяли в библиотеку, потому что я любила книги. Я их берегла, протирала пыль, подклеивала страницы. Я знала, где какая книжка стоит. Я могла найти любую. Но читать... читать я не умела.

— И что ты делала, когда приходили люди и спрашивали, что им почитать?

— Я спрашивала: «А что вы любите?» — и если человек говорил: «Про войну» — я давала ему книжку с танком на обложке. Если говорил: «Про любовь» — я давала книжку с цветами на обложке. Если говорил: «Про животных» — я давала книжку с зайцем. Я научилась угадывать по картинкам.

Ксюша засмеялась:

— Как я с зайцем!

— Ага, — кивнула Галина. — Так же. И знаешь, люди были довольны. Никто ни разу не пожаловался. А если кто-то говорил: «Мне надо книжку для дочки, она плохо читает», — я давала книжку с большими буквами на обложке. Я уже знала, что большие буквы — для тех, кто учится.

Ксюша слушала с широко открытыми глазами.

— А ты никому не говорила, что не умеешь читать?

— Один раз сказала, — вздохнула Галина. — Подруге. Она посмеялась надо мной. Сказала: «Какая же ты библиотекарь, если читать не умеешь!» И я поняла — надо молчать.

Она замолчала и посмотрела на свои руки — они лежали на коленях, старые, с морщинками.

— Я так и жила. Все думали, что я читаю. А я просто... запоминала. Я смотрела на страницы, на картинки. Я придумывала истории по картинкам. И мои истории были интереснее, чем те, что написаны.

Ксюша взяла книжку с зайцем и открыла её.

— Бабушка, а расскажи мне, что тут нарисовано.

Галина посмотрела на картинку. На ней заяц сидел под кустом и держал морковку. Вдалеке была видна избушка.

— Ну, — начала Галина, — заяц нашёл морковку. Но она была не простая, а волшебная. Если её съесть — станешь самым быстрым зайцем в лесу. Заяц хотел её съесть, но тут увидел волка...

Ксюша слушала, открыв рот. Бабушка рассказывала сказку про зайца, морковку и волка. Она придумывала на ходу. У неё получалось очень интересно.

Когда сказка закончилась, Ксюша сказала:

— Бабушка, а давай я тебя научу читать! Ну хоть немножко. Я же буквы знаю!

Галина посмотрела на внучку.

— Ты правда хочешь меня учить?

— Правда! — Ксюша подпрыгнула. — Вот, смотри. Это «А». Это «Б». Это «В». — Она тыкала пальцем в буквы на странице.

Галина смотрела на буквы. Они были как маленькие картинки.

— А «А» — это как? — спросила она.

— «А» — это как домик с палочкой, — сказала Ксюша. — Вот, видишь?

Галина всмотрелась. И вдруг она увидела! Буква «А» была похожа на шалашик — две палочки и перекладинка. Домик!

— А «Б»? — спросила она.

— «Б» — это как бочонок с ручкой, — сказала Ксюша. — Вот, видишь?

Галина посмотрела. Буква «Б» была похожа на бочонок с ручкой. Точно!

— А «В»?

— «В» — это как очки, только с палочкой, — засмеялась Ксюша.

Так они сидели и учили буквы. Ксюша была учительницей, а Галина — ученицей. Бабушка старалась, как в школе. Она даже язык высунула от усердия.

Через час Галина знала пять букв. Через неделю — всю азбуку. А через месяц она взяла книжку с зайцем и попробовала прочитать первую страницу.

— Ж-ж-жил-был... за-за-яц... — читала она медленно, по слогам.

Ксюша сидела рядом и помогала, если бабушка запиналась.

— Бабушка, у тебя получается! — кричала Ксюша. — Ты читаешь!

Галина отложила книжку и посмотрела на внучку. Глаза у неё были мокрые.

— Ксюша, — сказала она, — ты знаешь, что ты сделала? Ты сделала то, что я не могла сделать шестьдесят лет. Ты открыла мне дверь, о которую я стучалась всю жизнь.

Ксюша обняла бабушку.

— А теперь, — сказала она, — ты мне почитаешь?

Галина взяла книжку, смахнула слезу и начала читать. Медленно, по слогам, но — читала. Сама. Честно. Настоящими буквами.

И ей это нравилось. И Ксюше нравилось. И зайцу с морковкой — наверное, тоже нравилось.

Галина замолчала и посмотрела на Ксюшу, которая сидела рядом и смотрела на неё широко открытыми глазами.

— А ты теперь умеешь читать? — спросила Ксюша.

— Умею, — улыбнулась Галина. — Благодаря одной маленькой девочке.

Ксюша задумалась.

— А я теперь вырасту и стану библиотекарем, — сказала она. — И буду читать все-все книжки. И тебе буду читать. Громко, вслух. Чтобы ты слышала.

— Я буду ждать, — сказала Галина. — Я буду ждать и слушать.

Они обнялись. А потом Ксюша принесла ещё книжек — и бабушка читала ей про зайцев, про медведей и про девочек с косичками. Медленно. По слогам. Но — сама. Честно. По-настоящему.

Глава 8 Про братскую стрижку

Бабушка Маргарита стояла перед зеркалом и рассматривала свои волосы. Они были короткие, аккуратные, уложенные волосок к волоску. Рядом стояла внучка Лера (6 лет) и тоже смотрела в зеркало — на свои длинные светлые косы.

— Бабушка, а у тебя волосы всегда были короткие? — спросила Лера.

— Не всегда, — улыбнулась Маргарита. — Когда-то они были длинные. До пояса. Вот такие.

Она показала руками — до пояса.

— А почему ты их обрезала?

— Потому что однажды я подстригла брата, — сказала Маргарита. — И после этого решила, что с волосами надо быть осторожнее.

Лера засмеялась:

— А что случилось?

— А вот слушай, — сказала бабушка и присела на стул. — Это было давно. Мне было тогда шесть лет, как тебе сейчас. А моему брату Серёже было четыре.

Это было летом. Мы жили в деревне у бабушки с дедушкой. Дом был старый, деревенский, с большим двором, садом и огородом. Летом там было хорошо: можно было бегать босиком, лазить по деревьям, есть яблоки прямо с ветки.

И вот однажды мама сказала:

— Серёжа, у тебя волосы отросли. Как у девочки. Надо подстричься.

Серёжа (а он был ужасный упрямец) сразу закричал:

— Не буду стричься! Я не девочка! Я не хочу!

— Но у тебя волосы длинные, до плеч, — сказала мама. — Так не ходят.

— Буду ходить! — закричал Серёжа. — Я хочу длинные волосы! Как у Анджея!

Анджей был мальчик из соседнего двора. У него были длинные светлые волосы, и он играл на гитаре. Серёжа хотел быть на него похожим.

— Анджей — мальчик, — сказала мама. — Но у него волосы длинные. Мальчики тоже могут носить длинные волосы. Но не до плеч. Это уже слишком.

Серёжа надулся и убежал в сад. Мама вздохнула.

А я — я была старшая сестра. Я должна была помогать маме. И я решила: я сама подстригу Серёжу. Я же умею! Я же стригла своих кукол! Куклы всегда получались красивые (по крайней мере, мне так казалось).

Я взяла мамины ножницы (большие, портновские — для ткани!) и пошла искать Серёжу.

Он сидел под яблоней и строил из палочек шалашик.

— Серёжа, — сказала я ласково. — А хочешь, я тебе волосы подстригу? Красиво-красиво? Как у мальчика с картинки?

Серёжа посмотрел на меня подозрительно.

— А ты умеешь?

— Конечно! — соврала я. — Я всех своих кукол сама стригу. Они такие красивые получаются!

Серёжа задумался. Ему очень хотелось быть красивым. Как куклы.

— А больно не будет?

— Нет, что ты! — сказала я. — Это же не укол. Это просто чик-чик! — Я показала, как щёлкают ножницы. — И готово!

Серёжа всё ещё сомневался.

— А если ты меня испортишь?

— Не испорчу, — пообещала я. — Я же старшая сестра. Я должна о тебе заботиться.

Серёжа вздохнул и сел на траву.

— Ладно, — сказал он. — Стриги. Только аккуратно.

Я встала у него за спиной, открыла ножницы и...

И тут я поняла, что я понятия не имею, как стричь волосы. У кукол волосы были из ниток или из мочала. Их можно было стричь как угодно — всё равно красиво. А тут — настоящие волосы!

Я взяла прядь волос Серёжи и отрезала.

Хрясь!

Прядь упала на землю. Серёжа не пошевелился.

Я посмотрела на его голову. С одной стороны — волосы длинные, до плеч. С другой — обрезаны до уха.

Ну ничего, подумала я. Сейчас я подровняю. И отрезала ещё одну прядь. Потом ещё. Потом ещё.

Серёжа сидел смирно, как кукла.

А я стригла. Я стригла и стригла. Я не понимала, почему волосы не становятся ровными. Я подстригала один бок — другой становился короче. Я подстригала другой — первый становился ещё короче. Я стригла верх — бока начинали топорщиться.

Через полчаса я посмотрела на результат и ужаснулась.

У Серёжи на голове было... нечто. Короткие волосы торчали в разные стороны. Где-то были проплешины. Где-то — пучки. Один бок был короче другого. Сзади — вообще неровные ступеньки.

Серёжа повернулся ко мне:

— Ну что, я красивый?

Я посмотрела на него. Как сказать ему правду? Я же старшая сестра. Я должна быть честной.

— Красивый, — соврала я. — Очень красивый.

Серёжа улыбнулся и побежал в дом — смотреться в зеркало.

Я побежала за ним.

Он встал перед зеркалом. Посмотрел. Помолчал. Посмотрел ещё раз.

И вдруг заревел так, что, наверное, было слышно в соседней деревне.

— Ты меня испортила! — орал он. — Я теперь страшный! Я лысый! Я как бабушкин ёжик!

Я попыталась его успокоить:

— Ты не лысый! Ты просто... оригинальный!

— Я не хочу быть оригинальным! Я хочу быть красивым! — ревел Серёжа.

В этот момент в дом вошла мама. Она посмотрела на Серёжу, потом на меня, потом на ножницы в моих руках, потом снова на Серёжу.

Мама молчала целую минуту. Потом она сказала:

— Маргарита, ты что наделала?

— Я хотела как лучше, — сказала я. — Я думала, у меня получится.

— У тебя не получилось, — вздохнула мама.

Она подошла к Серёже, обняла его, погладила по голове и сказала:

— Ничего страшного. Волосы отрастут. Быстро отрастут. Уже через месяц ты будешь как новенький.

Серёжа всхлипывал:

— А я не буду с ёжиком ходить?

— Не будешь, — успокоила мама. — А если коротко подстричь — будет даже удобно. Летом жарко, а с короткой стрижкой — прохладно.

И тут я предложила:

— А давайте мы его совсем коротко подстрижём! Под ноль! Тогда всё будет ровно!

Мама посмотрела на меня. Долго смотрела.

— Маргарита, — сказала она. — Ты предлагаешь исправить твою ошибку тем, что остричь брата наголо?

— Ну да! — кивнула я. — Зато будет ровно!

Мама вздохнула:

— Ладно. Пошли в парикмахерскую.

Мы пошли в парикмахерскую. Там был настоящий парикмахер — дядя Коля. Он посмотрел на голову Серёжи, покачал головой и сказал:

— Кто же тебя так? Собака, что ли, покусала?

— Сестра, — шмыгнул носом Серёжа.

— Сестра? — удивился дядя Коля. — Ну, сестра — это почти что собака. Только хуже. Собака хоть и кусает, но не состригает.

Серёжа засмеялся сквозь слёзы. А дядя Коля взял машинку и — жжжж! — под ноль.

Серёжа стал лысый. Совсем лысый. Как коленка. Как воздушный шарик. Как арбуз.

— Ну, — сказал дядя Коля, — красавец! Зато ровно.

Серёжа посмотрел на себя в зеркало и... улыбнулся!

— А мне нравится, — сказал он. — Я теперь буду как настоящий солдат!

И он стал бегать по двору и кричать: «Я солдат! Я солдат! Я лысый солдат!»

Мама посмотрела на меня.

— Маргарита, — сказала она, — а ты поняла, что ты наделала?

— Поняла, — сказала я. — Я испортила брату волосы.

— Ты не просто испортила ему волосы, — сказала мама. — Ты взяла ножницы без спроса. Ты стригла без разрешения. И ты соврала ему, что умеешь стричь.

Мне стало очень стыдно. Я заплакала.

Мама обняла меня:

— Ну, не плачь. Все мы ошибаемся. Главное — ты поняла, что нельзя брать чужие вещи без спроса. И нельзя делать то, чего не умеешь.

Я кивнула, вытирая слёзы.

— А теперь, — сказала мама, — давай подстрижём тебя. Покороче. Чтобы ты не мучилась с такими длинными волосами. А то вдруг ты ими кого-нибудь отхлестаешь.

Я испугалась:

— А ты меня тоже под ноль?

— Нет, — засмеялась мама. — Просто покороче. До плеч.

И меня подстригли. Аккуратно, ровно, до плеч.

Я посмотрела на себя в зеркало. Мне понравилось. Короткие волосы — это удобно. Не путаются. Не мешают. И не надо заплетать косы.

Серёжа бегал по двору и кричал: «Я лысый солдат!» А я стояла перед зеркалом и думала: «А мне нравится быть короткостриженой».

И с тех пор я всегда ношу короткую стрижку. Потому что один раз в детстве я подстригла брата так, что его пришлось стричь под ноль. А меня — просто покороче. И мне понравилось.

Бабушка Маргарита замолчала и посмотрела на Леру.

— А что стало с Серёжей? — спросила Лера. — Он так и ходил лысый?

— Нет, — улыбнулась бабушка. — Волосы у него отросли. Через месяц он уже был как новенький. Но он долго всем рассказывал, что его сестра — злая собака, которая кусается ножницами.

— А ты?

— А я запомнила на всю жизнь: не берись за то, чего не умеешь. И не стриги никого без спроса. Особенно братьев.

Лера подошла к бабушке и погладила её по коротким волосам.

— А мне нравится, что у тебя короткие волосы, — сказала она. — Ты красивая.

— Спасибо, — улыбнулась Маргарита. — А ты не хочешь подстричься?

— Нет! — закричала Лера и схватилась за косы. — Я хочу длинные волосы! Женские!

— Ну и правильно, — засмеялась бабушка. — Длинные волосы — это красиво. Только не давай их никому стричь. Даже мне.

Глава 9 Про пустые коробки

Бабушка Екатерина сидела на кухне и пила чай. Перед ней на столе стояла большая картонная коробка — пустая, чистая, с ровными краями. Екатерина смотрела на неё и улыбалась.

В комнату вбежал внук Миша (5 лет). Он нёс в руках машинку — красную, с чёрными колёсами.

— Бабушка, смотри, какая у меня машинка! — закричал он. — Папа купил!

— Красивая, — кивнула Екатерина. — А что это у тебя в другой руке?

Миша разжал кулак. На ладони лежала маленькая жёлтая пуговица.

— Это колесо! — сказал Миша. — Я нашёл на полу. Наверное, от машинки отвалилось.

Екатерина взяла пуговицу, посмотрела на неё, потом на машинку. У машинки было четыре колеса. Все на месте.

— Нет, Миша, это не от твоей машинки. Это просто пуговица. Потерялась чья-то пуговица.

— А можно я её себе возьму? — спросил Миша. — Я буду в неё играть.

— Возьми, — разрешила бабушка. — Только положи в карман, чтобы не потерялась.

Миша положил пуговицу в карман и посмотрел на коробку на столе.

— Бабушка, а что это у тебя? — спросил он.

— Это коробка, — сказала Екатерина. — Пустая.

— А зачем она тебе?

Екатерина посмотрела на коробку. Потом на Мишу. Потом снова на коробку.

— Это не просто коробка, — сказала она. — Это магазин.

Миша удивился:

— Магазин? Но он же пустой!

— Ну и что? — улыбнулась Екатерина. — Я в детстве играла в магазин с пустыми коробками. И у меня был самый лучший магазин на свете. Садись, расскажу.

Это было давно. Мне было тогда лет шесть. Мы жили в городе, в коммунальной квартире. У нас была одна большая комната, где жили мы — мама, папа, я и мой младший брат Витька. А в соседних комнатах жили другие люди.

Мама работала в магазине. Она продавала продукты. Она приходила домой уставшая, но всегда рассказывала, как у неё прошёл день.

— Сегодня привезли крупу, — говорила она. — А потом пришла тётка и взяла последний килограмм сахара. А потом какой-то дядька долго выбирал колбасу...

Я слушала и представляла. Мне очень хотелось тоже работать в магазине. Но я была маленькая, меня никуда не брали.

И тогда я решила: я открою свой магазин. Прямо дома.

Я взяла пустые коробки. Много пустых коробок. Большие и маленькие. Из-под обуви, из-под конфет, из-под мыла. Я поставила их на табуретку. На каждую коробку я положила что-нибудь: камешек, пуговицу, фантик от конфеты, старый ключик.

И я открыла магазин.

Ко мне приходили покупатели. Моя мама — она покупала у меня камешек, потому что он был похож на картошку. Мой папа — он покупал у меня пуговицу, потому что она была похожа на таблетку. Мой брат Витька — он покупал фантик, потому что он был сладкий (ну, не сам фантик, а то, что от него пахло).

И все говорили:

— Какой у тебя хороший магазин! Всё есть! И камешки, и пуговицы!

Мне очень нравилось. Я стояла за своей табуреткой и продавала. Я была настоящая продавщица.

Но однажды в наш магазин пришла соседка — тётя Клава. Она жила в комнате напротив.

— Ой, какой магазин! — сказала она. — А что у тебя продаётся?

— Всё! — сказала я. — Вот, смотрите. Камешки, пуговицы, фантики, ключики.

Тётя Клава посмотрела на мои «товары» и скривилась:

Глава 10 Про строгий учёт игрушек

Бабушка Софья сидела за столом и что-то писала в тетрадке. Она писала аккуратно, выводя каждую букву. Рядом стояла внучка Оля (6 лет) и смотрела на бабушку с любопытством.

— Бабушка, а что ты пишешь? — спросила Оля.

— Учёт, — сказала Софья, не отрываясь от тетрадки.

— Какой учёт?

— Игрушек.

Оля удивилась:

— Игрушек? Зачем игрушки учитывать?

Софья отложила ручку, сняла очки и посмотрела на внучку.

— Садись, — сказала она. — Расскажу я тебе одну историю. Про то, как я чуть не сошла с ума из-за игрушек.

Это было давно. Мне было тогда лет семь. Я была маленькая, но очень серьёзная. Я любила порядок. У меня всё было разложено по полочкам: куклы — на одну полку, звери — на другую, кубики — в коробку, книжки — на третью полку.

Но была у меня одна проблема. Игрушки постоянно терялись.

То кукла пропадёт — то под кроватью найду, то за шкафом. То зайчик исчезнет — то под подушкой окажется. То кубик не найдёшь — то в кармане пальто обнаружится через неделю.

Я очень расстраивалась. Я не любила, когда вещи не на своих местах.

И тогда я решила: я буду вести учёт игрушек.

Я взяла тетрадку, ручку и написала:

«Учёт игрушек Оли Соколовой (это я)».

И дальше — список:

Кукла Маша.Кукла Даша.Заяц серый.Заяц белый.Мишка бурый.Слон (маленький, с оторванным ухом).Собака (дворняжка, с облезлым хвостом).Кошка (рыжая, с одним глазом).Кубики — 20 штук.Пирамидка (все кольца на месте, кроме одного).Мячик (красный, с белой полосой).Скакалка (зелёная).Я пересчитала игрушки. Их было много. Я записала каждую.

А потом я решила: каждый вечер я буду проверять, все ли игрушки на месте.

И началось.

Первый вечер. Я открываю тетрадку, читаю список и иду проверять.

— Кукла Маша — на месте. — Кукла Даша — на месте. — Заяц серый — на месте. — Заяц белый — на месте. — Мишка бурый — на месте. — Слон — на месте. — Собака — на месте. — Кошка — на месте. — Кубики — двадцать штук?

Я посчитала кубики. Их было девятнадцать!

Я пересчитала ещё раз. Девятнадцать!

Я ещё раз. ДЕВЯТНАДЦАТЬ!

Я чуть не заплакала. Кубик пропал! У меня пропал кубик!

Я обыскала всё: под кроватью, под столом, на полке, в шкафу. Кубика не было.

Я села на пол и задумалась. Куда он мог деться?

И тут я услышала голос из-под кровати:

— Мяу.

Я заглянула под кровать. Там сидел наш кот Барсик. Он играл с чём-то жёлтым. Это был мой кубик!

— Барсик! — закричала я. — Отдай кубик!

Барсик посмотрел на меня, взял кубик в зубы и убежал в другую комнату.

Я побежала за ним. Я догнала его под столом. Я отобрала кубик.

И записала в тетрадку: «Кубик № 7 (жёлтый) нашёлся. Виновник — кот Барсик. Приняты меры: кубики убраны в коробку с крышкой».

Первый день учёта закончился успешно. Кубик был найден. Но я поняла: надо быть внимательнее.

Второй вечер. Я снова проверяю.

— Кукла Маша — на месте. — Кукла Даша — на месте. — Заяц серый — на месте. — Заяц белый — на месте. — Мишка бурый — на месте. — Слон — на месте. — Собака — на месте. — Кошка — на месте? — Кошка-а-а?

Кошка пропала!

Я обыскала всю комнату. Кошка пропала!

Я выбежала в коридор. Кошка не нашлась.

Я заглянула на кухню. Кошка не нашлась.

Я заглянула в ванную. Кошка не нашлась!

Я вернулась в комнату и села на пол. Кошка пропала! Моя любимая кошка (с одним глазом)!

Я заплакала. Я же вела учёт! Я же старалась! А кошка всё равно пропала!

И тут я услышала голос мамы:

— Оля, а почему это у нас кошка в супе?

Я побежала на кухню. Мама стояла у плиты. В кастрюле варился суп. А на столе, рядом с кастрюлей, сидела... моя кошка! Она была мокрая, с каплями бульона на ухе.

— Она прыгнула в кастрюлю, — сказала мама. — Я её еле вытащила. Она теперь будет пахнуть супом.

Я забрала кошку, вытерла её полотенцем и записала в тетрадку: «Кошка (рыжая, с одним глазом) нашлась. Находилась в кастрюле с супом. Приняты меры: кошка убрана на верхнюю полку, подальше от кухни».

Третий день. Я проверяю снова.

Всё на месте! Все игрушки!

Я была счастлива. Учёт работал!

Я записала в тетрадку: «Все игрушки на месте. Барсик не мешал. Кошка не прыгала в суп. Отличный день!»

Четвёртый день. Я проверяю.

— Кукла Маша — на месте. — Кукла Даша — на месте. — Заяц серый — на месте. — Заяц белый — на месте. — Мишка бурый — на месте. — Слон — на месте. — Собака — на месте. — Кошка — на месте. — Кубики — двадцать штук? — Двадцать! — кричу я от радости. — Пирамидка — на месте. — Мячик — на месте. — Скакалка — на месте.

Всё на месте! Я записала: «Все игрушки на месте. Учёт работает».

Пятый день. Я проверяю.

— Кукла Маша — на месте. — Кукла Даша — на месте. — Заяц серый — на месте. — Заяц белый — на месте. — Мишка бурый — на месте. — Слон — на месте. — Собака — на месте. — Кошка — на месте. — Кубики — двадцать. — Пирамидка — на месте. — Мячик — на месте. — Скакалка — на месте?

Скакалка пропала!

Я обыскала всё. Скакалки не было.

Я заглянула под кровать. Нет.

Заглянула в шкаф. Нет.

Заглянула под стол. Нет!

Я выбежала в коридор. Нет!

Я выбежала на лестницу. Нет!

Я выбежала на улицу. Скакалки не было!

Я вернулась домой расстроенная. Я села на пол и заплакала.

И тут я услышала голос папы:

— Оля, а почему это у нас скакалка в гараже?

Я побежала в гараж. Папа стоял у верстака. А на гвозде, рядом с молотком, висела... моя скакалка!

— Я её вчера взял, — сказал папа. — Мне нужна была верёвка, чтобы что-то связать. А ты не заметишь.

— Как это не заметишь?! — закричала я. — Я же веду учёт! Я всё замечаю! Ты взял мою скакалку без спроса!

Папа посмотрел на меня удивлённо.

— Оля, это же просто скакалка. Я же верну.

— Верни сейчас! — сказала я. — И не бери мои вещи без спроса!

Папа снял скакалку с гвоздя и отдал мне.

— Извини, — сказал он. — Больше не буду.

Я забрала скакалку, принесла её в комнату и записала в тетрадку: «Скакалка (зелёная) нашлась. Виновник — папа. Взял без спроса. Приняты меры: скакалка убрана в коробку с кубиками. Папе сделан строгий выговор».

И с тех пор у меня всё было на месте. Ничего не пропадало.

Но через неделю я заметила, что я стала... странная.

Я просыпалась утром и первым делом бежала проверять игрушки. Я пересчитывала их по три раза. Я записывала каждую мелочь: «Кукла Маша стоит на полке. Повёрнута лицом к стене. Поправлена». Я не могла уснуть, пока не проверю все игрушки.

Мама заметила:

— Оля, что с тобой? Ты какая-то замученная.

— Я веду учёт, — сказала я. — Это очень ответственно.

— Какой учёт?

— Игрушек, — сказала я. — Я проверяю, все ли на месте.

Мама вздохнула:

— Оля, игрушки не могут быть всегда на месте. Они же живые! Они играют, прячутся, убегают. Это же игрушки!

— Но они должны быть на месте! — сказала я. — Я же записала их в тетрадку!

Мама посмотрела на меня долгим взглядом. Потом она взяла мою тетрадку и сказала:

— Оля, а давай мы с тобой сделаем так. Ты будешь вести учёт, но только раз в неделю. А в остальные дни — просто играть. Не проверять. Не пересчитывать. Просто играть.

Я задумалась. Раз в неделю — это не так часто. Можно попробовать.

И я попробовала.

Первый день без проверки. Я играла с куклами. Потом с зайцами. Потом с кубиками. Было весело.

Второй день без проверки. Я играла с мишкой. Я строила из кубиков башню. Башня упала. Я построила новую. Было весело.

Третий день без проверки. Я играла в прятки с кошкой. Кошка спряталась за шкафом. Я её нашла. Было весело.

А в конце недели я открыла тетрадку и проверила. И что ты думаешь? Два кубика потерялись, зато нашёлся старый носок, который я давно искала. Кукла Маша лежала под кроватью. А заяц белый сидел в шкафу, на полке с папиными галстуками.

Но я не расстроилась. Я записала: «Кукла Маша — под кроватью. Заяц белый — в шкафу. Кубики — не все. Носок — найден». И закрыла тетрадку.

И пошла играть дальше. Потому что я поняла: игрушки — они не для того, чтобы их учитывать. Они для того, чтобы с ними играть. И если они теряются — они найдутся. Когда-нибудь. Или не найдутся. Но зато будет весело.

Бабушка Софья замолчала и посмотрела на Олю. Оля сидела, открыв рот, и слушала.

— А что стало с тетрадкой? — спросила она.

— Я её сохранила, — сказала Софья. — На память. Иногда я открываю её и смеюсь. Я там записывала такие глупости! «Кошка убрана на верхнюю полку», «Папе сделан строгий выговор»...

Оля засмеялась.

— А ты сейчас ведёшь учёт игрушек? — спросила она.

— Нет, — улыбнулась Софья. — Теперь я веду учёт внуков. У меня один внук и одна внучка. Вот, записано.

Она показала Оле тетрадку. Там было написано:

«Внучка Оля. Возраст: 6 лет. Особые приметы: смешливая. Любит игрушки. Не любит, когда их убирают.

Внук Петя. Возраст: 3 года. Особые приметы: шумный. Любит бегать. Не любит мыть руки».

Оля посмотрела на запись и сказала:

— А почему про меня не написано, что я люблю шоколад?

Софья взяла ручку и дописала: «Любит шоколад».

— А почему про Петю не написано, что он боится темноты?

Софья дописала: «Боится темноты».

— А почему про тебя не написано, что ты — самая лучшая бабушка на свете?

Софья посмотрела на Олю, улыбнулась и дописала: «Бабушка Софья — самая лучшая бабушка на свете».

Оля обняла бабушку.

— А теперь, — сказала она, — давай играть! Я буду продавцом, а ты — покупателем!

— Давай, — сказала Софья. — Только не теряй игрушки. А то я запишу в тетрадку.

Оля засмеялась и убежала за игрушками. А Софья закрыла тетрадку, положила её на полку и пошла играть со внучкой.

Потому что игрушки — они для того, чтобы с ними играть. А не для того, чтобы их учитывать.

Глава 11 Про конфетное дерево

Бабушка Любовь стояла на балконе и смотрела на свои цветы. Цветов было много: герань, фиалки, кактусы, алоэ. Но сегодня бабушка смотрела не на цветы. Она смотрела на пустой горшок.

Внук Петя (5 лет) подошёл к бабушке и встал рядом.

— Бабушка, а почему этот горшок пустой? — спросил Петя.

— Потому что я ещё не решила, что в него посадить, — сказала Любовь.

Петя посмотрел на пустой горшок, потом на бабушку, потом снова на горшок.

— А можно посадить конфетное дерево? — спросил он.

Любовь улыбнулась:

— Конфетное дерево? А разве такие бывают?

— Конечно, бывают! — уверенно сказал Петя. — Я видел в мультике. Там растут конфеты. Прямо на дереве. Можно сорвать и съесть.

Любовь посмотрела на внука. Потом на пустой горшок. Потом снова на внука.

— Ну что ж, — сказала она. — Давай попробуем.

И вот тут начинается моя история. Про то, как я в детстве посадила конфетное дерево.

Это было давно. Мне было тогда лет пять, как тебе сейчас. Мы жили в городе, в квартире на третьем этаже. У нас был балкон, и на балконе — ящики с цветами. Мама выращивала бархатцы, а я — ничего, потому что я была маленькая и мне не давали сажать.

Но однажды мне дали. Мама принесла домой пакет с землёй и сказала:

— Вот, Люба, это тебе. Сажай что хочешь.

Я обрадовалась. Я взяла пакет с землёй, высыпала её в старый горшок, который нашла на балконе, и задумалась: что посадить?

Я хотела посадить что-нибудь необычное. Что-нибудь такое, чего ни у кого нет. И тут я вспомнила: в одной книжке я видела картинку — конфетное дерево. На нём вместо листьев росли конфеты. Красивые такие, в фантиках.

Я решила: посажу конфетное дерево!

Я взяла конфету — «Мишка на севере», в синем фантике с мишкой. Я закопала её в землю. Полила водой. И стала ждать.

Первый день. Я подхожу к горшку. Ничего не выросло.

— Не волнуйся, — говорю я себе. — Деревья растут медленно.

Второй день. Я подхожу к горшку. Ничего не выросло.

— Может, надо больше воды? — думаю я. — Или больше солнца?

Я переставила горшок на самое солнечное место. Полила ещё раз.

Третий день. Я подхожу к горшку. Ничего не выросло.

Я начинаю переживать. Может, я посадила конфету неправильно? Может, надо было закопать её глубже? Или, наоборот, мельче?

Я выкопала конфету. Посмотрела на неё. Конфета была как конфета — в фантике, с мишкой. Я закопала её обратно. Полила.

Четвёртый день. Я подхожу к горшку. Ничего не выросло.

Я начинаю злиться. Почему у всех растёт, а у меня нет? У подружки на окне растёт лук в стакане с водой. У соседа — укроп в ящике. А у меня — ничего!

Пятый день. Я подхожу к горшку. И... ничего.

Я сижу на балконе и смотрю на пустой горшок. И тут ко мне подходит мама.

— Люба, что ты там посадила?

— Конфетное дерево, — говорю я.

Мама смотрит на горшок. Потом на меня. Потом снова на горшок.

— И что, не растёт?

— Не растёт, — говорю я. — Я уже пять дней поливаю. И солнце ставлю. И ничего.

Мама вздыхает:

— Люба, конфетные деревья не растут из конфет. Конфеты — это не семена. Из них ничего не вырастет.

Я не верю:

— Но в книжке было нарисовано! Там было конфетное дерево!

— В книжке — это сказка, — говорит мама. — А в жизни так не бывает. Конфеты не растут на деревьях. Их делают на фабрике.

Я расстраиваюсь. Мне обидно. Я так старалась! Я поливала, я ставила на солнце, я разговаривала с горшком! А оно не выросло!

Я выкапываю конфету. Она вся в земле, фантик испачкан. Я разворачиваю её. Конфета целая. Я её съедаю. Вкусно. Но грустно.

— Не расстраивайся, — говорит мама. — Хочешь, я дам тебе настоящие семена? Посадишь цветы — вырастут.

— Не хочу цветы, — говорю я. — Я хочу конфетное дерево.

Мама обнимает меня:

— Люба, если бы конфетные деревья росли из конфет, то все были бы богатые. Посадил конфету — выросло дерево с конфетами. Никто бы не работал. Все бы только сажали конфеты.

Я задумываюсь. А ведь правда! Если бы из конфет росли деревья, то все бы посадили по конфете — и всё, живи и радуйся. Никому бы не пришлось работать.

— Но почему тогда в книжке нарисовано? — спрашиваю я.

— Потому что это сказка, — говорит мама. — В сказках много чего бывает. И говорящие коты, и летающие ковры, и конфетные деревья. Но в жизни так не бывает. В жизни конфеты делают на фабрике, а деревья выращивают из семян.

Я киваю. Я понимаю.

Но мне всё равно обидно.

И тут мама говорит:

— А хочешь, я научу тебя делать конфетное дерево? Не настоящее, а такое, которое можно поставить на стол? Оно будет красивое — и его можно будет есть.

Я удивляюсь:

— Как это?

— А вот так, — говорит мама.

И она достаёт из шкафа большую вазу. Потом берёт ветку — сухую, красивую, с развилками. Ставит её в вазу. А потом... она достаёт конфеты! Много конфет! И мы вместе навешиваем их на ветку. Я вешаю «Мишку на севере», мама вешает «Красный мак», я вешаю «Белочку», мама вешает «Ласточку».

Через полчаса у нас стоит в вазе настоящее конфетное дерево! Красивое! Ветка вся в конфетах, как в листьях. Блестит фантиками. Пахнет шоколадом.

Я смотрю на него и не могу налюбоваться.

— Вот видишь, — говорит мама. — Конфетное дерево. Можно любоваться. А можно сорвать конфету и съесть.

Я срываю конфету «Белочку», разворачиваю и кладу в рот. Вкусно!

— А теперь, — говорит мама, — если хочешь, посади в горшок настоящие семена. Через месяц у тебя вырастет настоящий цветок. А конфетное дерево — оно вот тут, на столе. И оно не завянет.

Я смотрю на конфетное дерево. Оно красивое. Оно вкусное. Оно не завянет.

И я решаю: пусть конфетное дерево стоит на столе. А в горшок я посажу настоящие семена. Пусть растут цветы. Цветы — это тоже красиво.

Я беру семена бархатцев, сажаю их в горшок. Поливаю.

— Растите, — говорю. — А вы, конфеты, — не вяньте.

Бабушка Любовь замолчала и посмотрела на Петю.

— И что выросло? — спросил Петя.

— Цветы, — улыбнулась Любовь. — Красивые такие, жёлтые и оранжевые. Бархатцы.

— А конфетное дерево?

— Съели, — засмеялась Любовь. — За неделю съели. Вместе с соседями и подружками. Оно было очень вкусное.

Петя засмеялся.

— А можно и мне посадить конфетное дерево? — спросил он.

— Можно, — сказала Любовь. — Только не в горшке. А вот так, как мама меня научила. Пойдём, я тебе покажу.

Они пошли на кухню. Любовь достала из шкафа ветку, которая давно лежала без дела. Поставила её в вазу. А потом открыла коробку с конфетами.

— Давай, — сказала она. — Вешай.

И они вместе повесили конфеты на ветку. Петя вешал аккуратно, стараясь, чтобы фантики блестели. Любовь поправляла, чтобы было красиво.

Через полчаса на столе стояло настоящее конфетное дерево. Красивое, блестящее, вкусное.

— А теперь, — сказал Петя, — я его буду охранять. Чтобы никто не съел без спроса.

— А кто будет охранять тебя? — улыбнулась Любовь. — От конфет?

Петя засмеялся:

— А я не буду их есть! Я буду только любоваться!

Любовь посмотрела на внука и покачала головой:

— Ну-ну. Посмотрим, как ты завтра удержишься.

И она была права. На следующий день Петя съел три конфеты с дерева. А через неделю — все остальные. Ветка осталась голая.

— Бабушка, — сказал Петя, — а давай ещё повесим конфеты? А то дерево лысое.

Любовь засмеялась:

— Вот теперь ты понял, почему конфетные деревья не растут из конфет? Если бы они росли — мы бы все сидели под ними и ели. А так — конфеты надо беречь.

— А давай посадим настоящие семена? — предложил Петя. — Пусть растут цветы. А конфеты мы будем вешать на ветку, когда захотим.

— Умный ты у меня, — улыбнулась Любовь. — Пойдём, выберем семена.

И они пошли выбирать семена для горшка. А конфетное дерево осталось стоять на столе — пока ещё с конфетами.

Глава 12 Про платье для куклы

Бабушка Анна сидела за швейной машинкой и что-то шила. Рядом стояла внучка Даша (5 лет) и внимательно наблюдала.

— Бабушка, а что ты шьёшь? — спросила Даша.

— Платье для твоей куклы, — сказала Анна, не отрываясь от работы.

Даша обрадовалась:

— Для моей куклы? Для Кати?!

— Для Кати, — кивнула Анна. — Я видела, что у неё платье порвалось. Вот, решила сшить новое.

Даша подошла ближе и посмотрела на ткань, которая лежала на столе. Ткань была красивая — розовая, в белый горошек.

— Кате понравится, — сказала Даша. — Она любит розовое.

— Вот и отлично, — улыбнулась Анна. — Сейчас дошью — и будет готово.

Даша присела на стульчик рядом и стала смотреть, как бабушка шьёт. Машинка жужжала, иголка бегала вверх-вниз, строчка ложилась ровно-ровно.

— Бабушка, а ты давно шьёшь? — спросила Даша.

— Давно, — сказала Анна. — С детства.

— А ты сразу научилась?

Анна остановила машинку, подняла голову и посмотрела на Дашу:

— Сразу? Нет, конечно. Я тебе расскажу, как я первый раз шила кукле платье.

Это было давно. Мне было тогда лет шесть. Мы жили в городе, в маленькой квартире. У меня была кукла — звали её Наташа. Не очень красивая, честно говоря: лицо облупилось, волосы свалялись, руки-ноги болтались. Но я её очень любила.

У Наташи было платье. Красное, с белым воротничком. Я его носила, стирала, гладила. Но однажды платье порвалось. Я его надела на Наташу, а оно — хрясь! — и разорвалось по шву.

Я расстроилась. Что делать? Платье порвалось, а другого нет.

И тут я решила: я сама сошью Наташе новое платье!

У мамы был шкаф с тканями. Там лежали обрезки, лоскутки, кусочки — разные. Я выбрала кусочек зелёной ткани. Красивая, яркая, как трава.

Ещё мне нужны были ножницы, нитки и иголка. Ножницы я нашла на столе. Нитки — в маминой коробке. Иголку — в подушечке.

Но тут была проблема: мама не разрешала мне брать иголку. Она говорила: «Иголка острая, ты уколешься». Но я была хитрая. Я подождала, пока мама уйдёт в магазин, и взяла иголку. Осторожно, за нитку.

И села шить.

Сначала я вырезала из ткани платье. Я взяла Наташино порванное платье, приложила к ткани и обвела карандашом. Похоже на платье! Потом я вырезала. Получилась какая-то тряпочка с дырками — я плохо вырезала. Но ничего, думаю, швы всё исправят.

Потом я стала сшивать. Я взяла иголку, вдела нитку... а нитка не лезет! Я пыталась попасть в ушко, но у меня не получалось. Я плюнула на кончик нитки, как мама делает. Не помогло. Я облизала нитку. Не помогло. Я прищурилась. Не помогло.

Наконец, после долгих мучений, я вдела нитку. Ура!

И стала шить. Я шила, как умела. А умела я не очень. Я просто тыкала иголкой в ткань и надеялась, что получится красиво.

Строчка у меня была кривая-кривая. Стежки большие, кривые, неровные. Я сшила один бок платья — получилось некрасиво. Я сшила второй бок — получилось ещё хуже. Рукава я пришила... криво. Один рукав был длиннее другого. Подол — вообще волнами.

Я посмотрела на свою работу и загрустила. Это было не платье. Это было что-то ужасное. Зелёная тряпочка с кривыми швами, с разными рукавами и волнистым подолом.

Я попыталась надеть его на Наташу. Не налезало. Слишком маленькое. Я попыталась растянуть. Оно порвалось. Я заплакала.

В этот момент пришла мама. Она увидела меня с иголкой в руках, с плачущей куклой, с зелёной тряпочкой — и всё поняла.

— Люба, — сказала она (меня тогда звали Люба, а не Анна, но это неважно). — Ты взяла иголку?

Я кивнула и заплакала ещё громче.

— Не плачь, — сказала мама. — Покажи, что у тебя получилось.

Я показала ей зелёную тряпочку. Мама посмотрела на неё, повертела в руках и сказала:

— Ну что ж. Это не платье. Но это что-то.

— Что? — спросила я сквозь слёзы.

— Это... — мама задумалась. — Это... одеяло для куклы! Или... накидка! Или... — она посмотрела на тряпочку ещё раз. — Или... чепчик! Вот, если сложить вот так и пришить сюда...

Мама взяла мою тряпочку, сложила её как-то хитро, взяла иголку и за пять минут превратила её в... маленький зелёный такой чепчик для куклы. Смешной, но чепчик.

— Вот, — сказала мама. — Теперь у Наташи есть новый головной убор. А платье мы сошьём вместе.

И мы сели шить вместе. Мама показала, как держать иголку, как делать ровные стежки, как пришивать рукава. У меня получалось криво, но мама меня не ругала. Она говорила:

— Ничего. Первый блин комом. Вот увидишь, через год ты будешь шить лучше меня.

И я шила. Целый час мы шили платье для Наташи. Оно получилось красивое — зелёное, с белым воротничком. Я надела его на Наташу. Оно село идеально!

Я смотрела на куклу в новом платье и не могла налюбоваться. А мама смотрела на меня и улыбалась.

— Запомни, — сказала она. — Если что-то не получилось — не значит, что нужно бросать. Просто нужно попробовать ещё раз. Или изменить план.

И я запомнила.

С тех пор я шила много. Я шила платья, юбки, кофточки. Я шила куклам, а потом и себе. Я стала портнихой. Я шила людям — невестам, мамам, бабушкам. Я шила красиво. Я шила так, что люди говорили: «Это платье сшила Анна Павловна! Лучшая портниха в городе!»

И каждый раз, когда я сажусь за машинку, я вспоминаю ту зелёную тряпочку, которая превратилась в чепчик, — и улыбаюсь. Потому что если бы не она, я бы никогда не научилась шить по-настоящему.

Бабушка Анна замолчала и посмотрела на Дашу. Даша сидела, открыв рот, и слушала.

— А что стало с Наташей? — спросила Даша.

— Наташа живёт до сих пор, — улыбнулась Анна. — Она лежит у меня в шкафу, в коробке. И зелёный чепчик на ней — тоже лежит. Я его сохранила. На память.

Даша засмеялась:

— А можно мне посмотреть?

— Можно, — сказала Анна. — Только сначала дошьём платье для Кати.

Она снова включила машинку и продолжила шить. Через десять минут платье было готово.

— Вот, — сказала Анна, протягивая Даше готовое платье. — Красивое?

Даша взяла платье, посмотрела на него. Потом надела его на куклу Катю. Оно село идеально! Розовое, в белый горошек, с пышной юбочкой.

— Красивое! — сказала Даша. — Спасибо, бабушка!

— А давай мы с тобой теперь что-нибудь сошьём вместе? — предложила Анна. — Может быть, юбочку для Кати? Или сумочку?

— Давай! — обрадовалась Даша. — А я буду шить как ты!

Анна улыбнулась:

— Будешь. Обязательно будешь. Только сначала я тебе покажу, как держать иголку. А то получится, как у меня когда-то — зелёная тряпочка вместо платья.

Даша засмеялась. И они сели шить вместе. Маленькая сумочку для куклы, а бабушка — помогала.

Потому что первый блин — всегда комом. Но если не бросать — ком превратится в чепчик, чепчик — в платье, а платье — в настоящее мастерство.

Глава 13 Про телефон

Бабушка Нина сидела в кресле и вязала. Рядом на диване лежал внук Артём (6 лет) и смотрел в потолок.

— Бабушка, а у тебя в детстве был телефон? — спросил Артём.

— Был, — улыбнулась Нина. — Только не такой, как сейчас. А вот такой.

Она показала руками — большой, чёрный, тяжёлый.

Артём удивился:

— А как ты звонила? Он же без кнопок!

— Сначала были телефоны с диском, — сказала Нина. — А потом — с кнопками. Но когда я была маленькая, у нас был телефон с диском. И вот однажды...

Она отложила вязание, сняла очки и посмотрела на Артёма.

— Хочешь, расскажу, как я однажды чуть не сожгла квартиру из-за телефона?

Артём приподнялся на локтях:

— Сожгла? А как можно сжечь квартиру из-за телефона?

— А вот слушай.

Это было давно. Мне было тогда лет семь. Мы жили в большом доме, в коммунальной квартире. У нас была одна комната, а в коридоре, на стене, висел телефон. Один на всю квартиру.

Чёрный такой, тяжёлый, с диском. Чтобы позвонить, надо было поднять трубку, подождать гудок, потом покрутить диск — палец в дырочку, до упора, отпустить. Покрутить цифру, потом другую, потом третью. Если правильно покрутишь — услышишь звонок. Если нет — наберёшь чужой номер и скажешь: «Ой, извините».

Я очень любила этот телефон. Я подходила к нему, снимала трубку, слушала гудок. Гудок был такой важный: «туууууу». Он означал, что можно звонить. Но звонить мне было некому — у моих подружек не было телефонов. У них даже не было телефона в подъезде. Так что я просто слушала гудок и клала трубку обратно.

Но однажды я услышала, как папа разговаривает по телефону. Он говорил:

— Алло! Алло! Говорите громче! Я вас не слышу!

И мне стало интересно: почему это он не слышит? Может быть, телефон сломался? Может быть, он стал тихим?

И я решила проверить. Я подошла к телефону, сняла трубку и... стала слушать. Слушала, слушала — а там тишина. Никакого гудка. Ничего.

Я положила трубку. Потом снова сняла. Снова тишина.

«Вот это да! — подумала я. — Телефон сломался! Из него ничего не слышно!»

И тут я вспомнила: папа говорил «Говорите громче!» Громче! Может быть, телефон стал тихим, и надо говорить громче? Может, он слышит только громкие звуки?

Я посмотрела на телефон. А что, если на него подуть? Или постучать? Или прокричать в трубку?

Я сняла трубку и закричала:

— АЛЛО!

Ничего.

— АЛЛО! АЛЛО!

Тишина.

Я положила трубку. Задумалась.

А что, если телефон надо прогреть? Как чайник! Часы говорят: если замёрз — погрей. Телефон замёрз — надо погреть. Я же знала: зимой папа греет замок ключа зажигалкой, чтобы открыть дверь. Может, и телефон надо греть?

Я посмотрела на телефон. Он висел на стене, в коридоре. Около него никого не было.

Я принесла спички. Я нашла их на кухне, в ящике. Я взяла одну спичку, зажгла её и поднесла к телефону. К трубке.

«Сейчас он прогреется, — думала я. — И зазвонит».

Спичка догорела до пальцев — я её бросила. На пол. Она погасла.

Я зажгла ещё одну. Поднесла к трубке. Потом ещё одну. Потом ещё.

Телефон не прогревался. Он вообще не реагировал.

Но тут я заметила, что от спичек пошёл дым. Маленький такой, серый. Он поднимался к потолку и пах чем-то жжёным.

А потом я услышала крик:

— ПОЖАР! ПОЖАР!

Это кричала соседка, тётя Зина. Она выбежала из своей комнаты и увидела меня со спичками у телефона.

— Ты что делаешь?! — закричала она. — Ты что, решила квартиру поджечь?!

Я испугалась и бросила спички. Но тётя Зина уже бежала к нам и кричала:

— НИНА! ИДИ СЮДА! ТВОЯ ДОЧЬ ПОДЖИГАЕТ ТЕЛЕФОН!

Прибежала мама. Она посмотрела на меня, потом на спички на полу, потом на телефон — и всё поняла.

— Люба, — сказала она строго, — что ты делаешь?

— Я телефон грею, — сказала я. — Он сломался. Он не работает. Я думала, если его прогреть — он починится.

Мама вздохнула. Она подошла к телефону, сняла трубку, послушала и сказала:

— Люба, телефон не сломался. Просто сейчас нет гудка.

— А почему нет гудка? — спросила я.

— Потому что ночью гудка нет, — сказала мама. — Телефонная станция отдыхает.

Я удивилась:

— Станция отдыхает?

— Ну да, — сказала мама. — Ночью телефон не работает. Поэтому и гудка нет. А днём будет.

Я посмотрела на телефон. А потом на маму.

— А почему ты не сказала? — спросила я.

— Я не думала, что ты будешь его греть, — вздохнула мама. — Я не думала, что ты догадаешься взять спички.

Она забрала у меня коробок со спичками и убрала в шкаф, на самую высокую полку.

— Больше никогда не бери спички, — сказала она. — Спички — это опасно. С их помощью можно сжечь дом.

Я кивнула. Мне было стыдно. Я чуть не сожгла квартиру из-за того, что телефон не работал ночью.

Тётя Зина стояла в дверях и качала головой:

— Вот это ребёнок! Спички в руки взяла! Телефон греет! Хорошо, что я вовремя увидела!

Я заплакала. Мне было очень стыдно.

Мама подошла ко мне, обняла и сказала:

— Ну, не плачь. Ничего страшного не случилось. Ты просто не знала, что телефон ночью не работает. Теперь знаешь.

— А если бы я сожгла дом? — спросила я.

— Но ты же не сожгла, — сказала мама. — Ты просто бросила спички. И они погасли. Всё хорошо.

Она погладила меня по голове.

— Но запомни: спички брать нельзя. Никогда. Это опасно.

— Я запомнила, — сказала я. — Я больше никогда не буду брать спички.

Мама поцеловала меня и пошла убирать спички. А тётя Зина ещё долго рассказывала всем соседям, как я «поджигала телефон». И все смеялись. А мне было стыдно.

Но зато с тех пор я знала: телефон ночью не работает. И греть его спичками не надо.

Бабушка Нина замолчала и посмотрела на Артёма.

— А ты знаешь, — сказала она, — что телефон, который был у нас в коридоре, — это была целая история? Люди звонили друг другу, передавали новости, договаривались о встречах. А если кто-то не подходил к телефону — соседи кричали: «Иванова, вас к телефону!» И все слышали.

Артём засмеялся:

— А сейчас у каждого свой телефон. Никого не надо звать.

— Да, — сказала Нина. — Сейчас у каждого свой. Но раньше было даже веселее. Телефон был один на всех. И все друг друга знали.

Артём подумал и сказал:

— А я хочу такой телефон. С диском. Чтобы крутить.

— Могу показать, — улыбнулась Нина. — У меня он сохранился. В шкафу лежит. Старый, чёрный, с диском.

— Покажи! — обрадовался Артём.

Нина встала, подошла к шкафу и достала с полки... старый чёрный телефон. Тяжёлый, с диском, с трубкой.

Артём подбежал и стал рассматривать.

— А как им пользоваться? — спросил он.

— Смотри, — сказала Нина. — Снимаешь трубку. Ждёшь гудок. А потом крутишь диск.

Она поднесла трубку к уху и сделала вид, что слушает гудок. Потом вставила палец в дырочку на диске — в цифру «два» — и покрутила до упора. Диск зажужжал и вернулся на место.

— Вот так, — сказала она. — Крутишь цифры, и телефон звонит.

Артём взял трубку, поднёс к уху.

— А там правда гудок? — спросил он.

— Правда, — сказала Нина. — Только сейчас он, наверное, не работает. Телефон старый. Но если его подключить к розетке — будет работать.

Артём покрутил диск. Ему понравилось. Он крутил цифры, слушал, как диск жужжит, и смеялся.

— Бабушка, а можно я позвоню маме? — спросил он.

— По этому телефону нельзя, — сказала Нина. — Он не подключён. Но мы можем набрать номер понарошку.

— Давай! — обрадовался Артём.

И они стали набирать номер понарошку. Артём крутил диск, а Нина говорила:

— Это номер пожарной! А это — скорой! А это — бабушки, которая живёт в соседнем доме!

Так они играли с телефоном целый час. А потом Артём сказал:

— Бабушка, а давай мы его поставим на стол? Чтобы он всегда был тут. И мы будем по нему звонить — понарошку.

— Давай, — улыбнулась Нина. — Поставим. Только не надо его греть спичками. Хорошо?

— Не буду, — засмеялся Артём. — Я же знаю, что телефон ночью отдыхает.

Нина посмотрела на внука и покачала головой:

— Умный ты у меня. А я в твоём возрасте чуть дом не сожгла.

— А я бы не стал жечь, — сказал Артём. — Я бы просто подождал утра. Когда телефон проснётся.

И они оба засмеялись. А старый чёрный телефон занял почётное место на комоде — рядом с вазой и фотографиями. Он стоял и молчал. Но каждый раз, когда Артём проходил мимо, он крутил диск и смеялся.

А Нина смотрела на него и думала: «Как хорошо, что я тогда не сожгла квартиру. А то бы не было у меня такого замечательного внука».

Глава 14 Про новогоднюю ёлку

Бабушка Галина сидела на полу и перебирала ёлочные игрушки. Рядом стояла коробка, полная стеклянных шаров, сосулек, шишек и звёзд. Внучка Аня (6 лет) сидела рядом и смотрела на игрушки с восхищением.

— Бабушка, а это что за звезда? — спросила Аня, доставая из коробки большую красную звезду.

— Это для макушки ёлки, — сказала Галина. — Каждый год мы ставим её наверх.

Аня повертела звезду в руках:

— А она старая?

— Старая, — улыбнулась Галина. — Мне её подарили, когда мне было пять лет. Это было давно. Очень давно.

Аня посмотрела на звезду, потом на бабушку:

— А расскажи, как ты встречала Новый год в детстве.

Галина отложила игрушки, улыбнулась и начала рассказ.

Это было в декабре 1941 года. Самое страшное время. Шла война. Мой папа ушёл на фронт. Мы с мамой и младшим братом жили в городе. Еды было мало. Холодно было очень.

Я тогда не думала о войне — я была маленькая. Я думала о Новом годе. Я ждала ёлку.

— Мама, а ёлка будет? — спрашивала я каждый день.

— Будет, — отвечала мама. — Обязательно будет.

— А Дед Мороз придёт?

— Придёт, — говорила мама. — Он всегда приходит к тем, кто его ждёт.

Я верила. Я очень ждала.

А ёлки не было. У нас не было денег, чтобы купить ёлку. Да и ёлок никто не продавал — война. В магазинах было пусто.

Я не понимала, почему мама грустная. Я не понимала, почему мы не готовимся к Новому году. Я просто ждала.

Но однажды мама пришла домой с работы и сказала:

— Люба, а пойдём в лес. За ёлкой.

Я обрадовалась. Я думала, мы пойдём и купим ёлку. Но мама взяла меня за руку, повела за город, в лес. Мы шли по снегу, я проваливалась, мама тащила меня за руку.

— Нам нужна ёлка, — говорила мама. — Небольшая. Чтобы поставить на стол.

Мы искали ёлку. Я не понимала, что мы ищем. Везде росли большие ёлки — выше меня. Но вдруг мама остановилась:

— Вот. Смотри.

Я посмотрела. Под большим деревом росла маленькая ёлочка. Метра полтора. Пушистая, зелёная, красивая.

— Давай её выкопаем, — сказала мама.

Мы выкопали ёлочку. Взяли её с корнями. Я несла её — она была лёгкая. Мы принесли её домой и поставили в ведро с землёй.

— Будет расти, — сказала мама. — А к Новому году она у нас будет.

Я была счастлива. У меня была ёлка! Настоящая, живая!

Но ёлку надо было украсить. А игрушек у нас не было. В магазине игрушки не продавали — война.

И тогда мама сказала:

— Мы сделаем игрушки сами.

И мы стали делать игрушки. Из всего, что было.

Из бумаги. Мама показала, как складывать бумагу и вырезать снежинки. Мы вырезали снежинки — белые, красивые. Вешали их на ёлку.

Из ваты. Мама достала вату, скатала шарики, нанизала их на нитку. Получилась гирлянда. Белая-белая, как снег.

Из старых газет. Мы вырезали из газет флажки. Раскрасили их красками — у нас были синие и красные. Повесили на ёлку.

Из хлеба. Да, из хлеба! Мама взяла кусочек хлеба, размяла его, скатала шарик, обваляла в сахаре (у нас было немного сахара, который мама берегла). Получился такой сладкий шарик. Она проколола его иголкой, вдела нитку — и повесила на ёлку.

Я смотрела и удивлялась:

— Мама, а зачем на ёлке хлеб?

— Это вкусное украшение, — сказала мама. — Настоящее лакомство. Для Нового года.

Я попробовала хлебный шарик. Он был вкусный! Сладкий и пах хлебом.

И я украшала ёлку. Я вешала снежинки, флажки, ватные шарики. Я была такой счастливой!

А потом мама достала звезду. Большую красную звезду, сделанную из картона. Она была вырезана, раскрашена красным карандашом, а края обведены белым — как снег.

— Вот, — сказала мама. — Это на макушку.

Она водрузила звезду на верхушку ёлки. И ёлка стала нарядной. Ну, как нарядной... Просто ёлка. В ведре. С снежинками, флажками, ватными шариками и хлебными шариками. И красной звездой на макушке.

Но для меня это была самая красивая ёлка на свете. Потому что она была моя. Потому что мы сделали её сами. Потому что на ней были игрушки, сделанные мамой и мной.

В новогоднюю ночь мы сели за стол. Ничего праздничного на столе не было — каша, хлеб, чай. Но мама поставила на стол свечку. Маленькую, старенькую. Зажгла её.

— С Новым годом, — сказала мама. — С новым счастьем.

Я посмотрела на ёлку. Она стояла на табуретке — украшенная, нарядная. С красной звездой на макушке. Снежинки блестели. Флажки шуршали. Хлебные шарики пахли вкусно.

И вдруг мне показалось, что в комнате стало светлее. Не потому, что горела свечка. А потому что ёлка светилась. По-настоящему светилась!

— Мама, смотри! — закричала я. — Ёлка светится!

Мама улыбнулась:

— Это потому, что она волшебная. Она напоминает нам, что даже в самое тёмное время бывает свет. Вот, смотри.

Она показала на ёлку. И правда — в темноте (мы экономили электричество), при свете свечки, ёлка с её белыми снежинками и ватными шариками казалась светящейся. Она была как комочек света в тёмной комнате.

Я сидела и смотрела на неё. Я не хотела спать. Я хотела смотреть на ёлку.

— Мама, а она не завянет? — спросила я.

— Не завянет, — сказала мама. — Она живая. Она будет расти. Весной мы её посадим во дворе. И она будет расти большая-большая.

Я обрадовалась:

— И мы будем украшать её каждый год?

— Каждый год, — сказала мама.

И мы заснули. Я спала и видела во сне ёлку. Большую, зелёную, со снежинками, флажками и хлебными шариками. И красную звезду на макушке.

А весной мы посадили ёлку во дворе. Она прижилась. И выросла. Большая, пушистая, красивая. И каждый Новый год мы украшали её — уже настоящими игрушками, которые появились после войны.

А ту красную звезду из картона я сохранила. Она до сих пор у меня. Вот она.

Галина замолчала и посмотрела на звезду в руках Ани.

— Это она? — тихо спросила Аня.

— Она, — кивнула Галина. — Та самая. Из картона. Я храню её всю свою жизнь.

Аня посмотрела на звезду. Она была старая, чуть потрёпанная, краска местами облупилась. Но она была красивая. По-настоящему красивая.

— А ёлка? — спросила Аня. — Та, что вы посадили?

— Она выросла, — сказала Галина. — Огромная, выше дома. Во дворе. Она до сих пор там. Каждый Новый год я прихожу к ней и говорю: «Здравствуй, ёлочка. С Новым годом».

Аня задумалась.

— Бабушка, а давай мы тоже посадим ёлку? — предложила она. — Прямо во дворе. И будем украшать её каждый год. Как ты с мамой.

Галина улыбнулась:

— Давай. Вот весной и посадим. А пока...

Она достала из коробки старый хлебный шарик — тот самый, из хлеба, с сахаром. Только теперь он был старый, высохший.

— Вот, — сказала она. — Хлебный шарик. Посмотри. Но есть его нельзя — он старый.

Аня взяла шарик в руки. Он был лёгкий, твёрдый, с трещинками.

— А можно мы его повесим на новую ёлку? — спросила она.

— Можно, — сказала Галина. — Но сначала мы сделаем новые. Свежие. Из хлеба. С сахаром. А этот пусть останется на память. Как напоминание о том, что даже в самое трудное время можно сделать праздник — своими руками.

Аня обняла бабушку:

— Бабушка, ты у меня самая лучшая.

— А ты у меня самая лучшая внучка, — сказала Галина. — Пойдём, будем ёлку наряжать.

И они пошли наряжать ёлку. А старый хлебный шарик Аня повесила на самое видное место — на верхнюю ветку, рядом с красной звездой. И он висел там, как маленькое напоминание о большой истории.

Глава 15 Про картошку в мундире

Бабушка Алевтина стояла у плиты и чистила картошку. Рядом стояла внучка Соня (5 лет) и внимательно наблюдала.

— Бабушка, а почему ты говоришь «в мундире»? — спросила Соня. — Картошка же не солдат. У неё нет мундира.

Алевтина засмеялась:

— А вот слушай. «Мундир» — это одежда. Вот у картошки, которая варится в кожуре, мундир — это её шкурка. Но когда я была маленькая, я думала, что есть настоящие солдаты-картошки. Которые маршируют в мундирах. И однажды из-за этой картошки я чуть не сорвала новогодний утренник.

Соня удивилась:

— Как можно сорвать утренник из-за картошки?

— А вот так, — сказала Алевтина, откладывая нож. — Садись, расскажу.

Это было в пятидесятых годах. Мне было тогда лет шесть. Мы жили в деревне. Жили бедно — после войны. Но Новый год всё равно был праздником. В школе готовили утренник. Мы учили стихи, песни, готовили костюмы.

Мне дали роль. Я должна была быть... снежинкой. Учительница сказала:

— Ты будешь снежинкой. У тебя будет белое платье, корона из бумаги и блёстки.

Я была счастлива. Я — снежинка! Белая, пушистая, красивая!

Но дома меня ждала новость. Мама сказала:

— Люба, у нас нет белого платья. Но я что-нибудь придумаю.

И она придумала. Она взяла мою белую ночную рубашку (длинную, до пят), подпоясала её поясом — и получилось платье. Почти снежинка.

— А корона? — спросила я.

— А корону сделаем из бумаги, — сказала мама. — Вырежем зубчики, посыплем их блёстками (мы с тобой блёстки из фольги нарвём). Будет корона!

Я обрадовалась. Всё было хорошо.

Но наступил день утренника. И я заболела. Не сильно — просто горло болело. Но мама сказала:

— Ничего страшного. Пойдёшь. Только тепло оденься.

И вот я иду в школу. На мне — белая ночная рубашка (поверх — пальто), в руках — корона из бумаги. Я иду и замёрзла. Очень замёрзла. Потому что на улице было холодно, а под пальто у меня была только тонкая рубашка.

Я пришла в школу. Разделась. Встала перед зеркалом. Я — снежинка! Белая, пушистая!

И тут я увидела его. Стоял у стены. Большой такой мешок. Из него торчала картошка. Много картошки.

— Что это? — спросила я у учительницы.

— Это картошка для утренника, — сказала она. — Будем варить. После утренника — чаепитие с картошкой в мундире.

Я посмотрела на картошку. Она была в мундирах. У каждой картошки был свой мундир — коричневый, облезлый, с глазками.

Я задумалась. Картошка в мундире... Картошка — солдат? А где её фуражка? А где её сапоги?

И тут меня осенило. Я поняла! Настоящие солдаты носят мундиры. А картошка в мундире — это картошка-солдат. Она, наверное, марширует: «Раз-два, раз-два!» И поёт: «Мы — картошки-молодцы, мы — весёлые бойцы!»

Я подошла к мешку с картошкой поближе. Я ждала, что картошки сейчас встанут и начнут маршировать. Я даже уши навострила — не запоют ли они.

Картошки молчали.

Я подошла ещё ближе. Потрогала одну картошку. Она была холодная, твёрдая, в земле.

— Ты солдат? — спросила я шёпотом.

Картошка молчала.

— Ты почему не маршируешь? — спросила я. — Раз ты в мундире — значит, солдат. Солдаты должны маршировать.

Картошка молчала. Но мне показалось, что она шевельнулась. Мне показалось, что она сейчас вскочит и замарширует. И за ней — все картошки из мешка. И они пойдут в атаку. И закричат: «Ура! За картошку! За мундир! За победу!»

Я испугалась. Я отскочила от мешка. И... наступила на кого-то. Я обернулась. Это был мальчик из моего класса. Коля. Он стоял в костюме зайчика — с ушами из картона и хвостиком из ваты.

— Ты чего толкаешься? — сказал Коля.

— Я не толкаюсь, — сказала я. — Я картошку спасаю.

— Какую картошку? — удивился Коля.

— Вот эту, — я показала на мешок. — Она в мундире. Она солдат. Она должна маршировать. А она лежит в мешке. Ей, наверное, плохо.

Коля посмотрел на мешок. Потом на меня. Он был старше меня на год и считал себя умным.

— Глупая, — сказал он. — Это не настоящие солдаты. Это просто картошка. Её сварят. И съедят.

— Съедят?! — ужаснулась я. — Солдат?!

— Да не солдат! — закричал Коля. — Это картошка! Обычная картошка! В мундире — значит, в кожуре! Никакие это не солдаты!

Я не поверила. Я была уверена, что картошка в мундире — это солдаты. Я даже начала сердиться на Колю: как он не понимает таких простых вещей!

И тут я увидела учительницу. Она подошла к мешку, наклонилась, взяла одну картошку и сказала:

— Так, пора ставить картошку варить. Сейчас утренник начнётся — а картошка должна быть готова.

Я побежала за ней:

— Не надо! Не варите солдат!

Учительница остановилась:

— Что ты сказала?

— Не варите картошку! — закричала я. — Она солдат! Она в мундире! Она будет маршировать!

Учительница посмотрела на меня. Потом на картошку. Потом снова на меня.

— Какие солдаты? — спросила она.

— Картошки! — сказала я. — Они солдаты. У них мундиры. Им надо маршировать, а не вариться!

В классе стало тихо. Дети перестали бегать, посмотрели на меня. А я стояла, готовая заплакать, потому что мне было очень жалко картошку-солдат.

Учительница тяжело вздохнула:

— Люба, картошка — это овощ. Её выращивают, чтобы есть. «В мундире» — значит «в кожуре». Так варят картошку, чтобы она была вкуснее и полезнее. Никакие это не солдаты.

— Точно? — спросила я.

— Точно, — сказала учительница. — Пойдём, я тебе покажу.

Она взяла меня за руку, подвела к мешку, достала картошку и показала мне:

— Вот. Это просто картошка. Она растёт в земле. У неё есть кожура. Мы её варим — вот и всё. А «мундир» — это просто такое название. Как «рубашка» или «платье». Только для картошки.

Я посмотрела на картошку. Она была обычная. Никакая не солдат. Просто картошка в коричневой кожуре.

Мне стало стыдно. Я подумала, что она солдат, а она — просто картошка.

— Прости, — сказала я картошке. — Я думала, ты солдат.

Учительница засмеялась:

— Ничего. Бывает. А теперь иди, у тебя скоро выход.

И у меня был выход. Я была снежинкой. Я вышла на сцену в белой рубашке, с бутафорской короной из бумаги и фольги. Я прочитала стихотворение. Все хлопали.

А после утренника было чаепитие. С картошкой в мундире. Я смотрела на неё с опаской. А потом съела половинку. Она была вкусная. Очень вкусная.

И я поняла: даже если картошка не солдат — она всё равно замечательная. Особенно с солью.

Бабушка Алевтина замолчала и посмотрела на Соню. Соня сидела, открыв рот, и слушала.

— А что стало с той картошкой? — спросила она.

— Съели, — улыбнулась Алевтина. — Всю съели. И с тех пор я всегда варю картошку в мундире. Потому что она самая вкусная. Особенно с солью и маслом.

Соня засмеялась:

— Бабушка, а давай мы сегодня сварим картошку в мундире! И я её попробую!

— Давай, — сказала Алевтина. — Пойдём, поможешь мне её помыть.

И они вместе пошли мыть картошку. А Соня всё спрашивала:

— А картошка правда не солдат? А почему тогда «мундир»? А если её почистить — она разденется?

Алевтина смеялась и отвечала:

— Потом, потом. Сначала сварим. А потом я тебе всё расскажу.

И они варили картошку в мундире. А когда сварили — съели её с маслом и солью. Соня съела полторы картошки. Алевтина — одну. И обе были очень довольны.

Глава 16 Про бабушкину кровать

Бабушка Вера сидела на краю кровати и смотрела на внучку Катю (6 лет). Катя стояла у кровати и рассматривала её большими глазами.

— Бабушка, а какая у тебя кровать старая? — спросила Катя.

— Очень старая, — улыбнулась Вера. — Ей, наверное, лет сто. Ещё от моей прабабушки.

Катя подошла ближе и погладила деревянную спинку кровати. Она была тёмная, с резными узорами, с шишечками наверху.

— А почему она такая высокая? — спросила Катя. — У меня кровать низкая. Я могу сама на неё запрыгнуть.

— А эта высокая, потому что раньше были такие модные кровати, — сказала Вера. — С высокой спинкой. Чтобы было на что смотреть. И чтобы подушки не падали.

Катя задумалась:

— А ты на ней давно спишь?

— Давно, — сказала Вера. — Всю жизнь. С тех пор, как вышла замуж. Но я расскажу тебе, как я чуть эту кровать не сломала, когда была маленькой.

Катя удивилась:

— Чуть не сломала? А как?

— А вот слушай.

Это было в деревне. Я была маленькая и жила у бабушки. У бабушки была такая же кровать — высокая, с резной спинкой. Я любила на неё залезать. С разбегу. Как на батут.

Бабушка говорила:

— Вера, не прыгай на кровати! Упадёшь!

А я не слушала. Я залезала на кровать с разбегу, прыгала, скакала, кувыркалась. Это было так весело! Кровать пружинила! Я летала!

Однажды я прыгала особенно сильно. Я прыгала и пела:

— Я — лягушка! Я — лягушка! Я прыгаю выше всех!

Я прыгала, прыгала, прыгала...

ХРЯСЬ!

Что-то хрустнуло. Я упала на кровать. Кровать подо мной... просела. Одна ножка подломилась.

Я испугалась. Я слезла с кровати и посмотрела. Одна ножка была сломана. Кровать стояла косо. Как будто она подмигивала мне.

Я заплакала. Я сломала бабушкину кровать! Лучшую кровать в доме!

Прибежала бабушка. Она посмотрела на кровать, потом на меня, потом снова на кровать.

— Вера, — сказала она. — Я же говорила: не прыгай на кровати.

— Я больше не буду! — зарыдала я. — Только не ругай меня! Я починю её!

Я попыталась починить кровать. Я подняла ножку и попробовала приставить её обратно. Она не приставлялась.

Я попробовала замотать её платком. Она не держалась.

Я попробовала заклеить её хлебом (я думала, что хлеб склеивает всё). Она не заклеилась.

Я сидела на полу и ревела. А бабушка смотрела на меня и вздыхала.

Потом она подошла к кровати, подняла её, посмотрела на сломанную ножку и сказала:

— Ничего. Бывает. Ножку можно заменить. У нас есть запасные доски. Я попрошу деда, он починит.

— А ты не ругаешься? — спросила я сквозь слёзы.

— А что толку ругаться? — сказала бабушка. — Ты уже всё поняла. Зачем тебя ругать? Ты — моя внучка. Я тебя люблю.

Я уткнулась в бабушкин фартук и разревелась ещё громче. Мне было и стыдно, и обидно, и приятно.

Бабушка погладила меня по голове:

— Ты запомни, Вера. Если что-то сломала — всегда говори об этом. Не прячь. Не ври. А если можешь — почини. А если не можешь — попроси помощи. Поняла?

— Поняла, — сказала я. — Только я не могу починить. Я маленькая.

— Ничего, — улыбнулась бабушка. — Вырастешь — научишься. А пока — попроси деда.

И я попросила деда. Дед взял доску, отпилил, прибил — и кровать стала как новенькая. Даже лучше.

А я с тех пор на кровати не прыгала. Ну... почти не прыгала. Иногда прыгала, но осторожно. Потому что я поняла: если сломаешь — надо говорить. И чинить.

Дедушка починил кровать один раз. А потом я выросла, и кровать переехала ко мне. Я привезла её в город, когда выходила замуж. И она до сих пор здесь. Стоит.

Вера замолчала и погладила спинку кровати.

— Вот эта ножка, — сказала она, показывая на одну из ножек. — Она чуть светлее других. Видишь?

Катя подошла и посмотрела. Одна ножка действительно была чуть светлее, с другим рисунком дерева.

— Это та самая, — сказала Вера. — Которую дедушка сделал. Я её узнаю.

Катя погладила ножку:

— А дедушка был добрый?

— Добрый, — сказала Вера. — Самый добрый на свете. Он умел чинить всё. И кровать, и стул, и игрушки. А ещё он любил меня. И я его.

Катя задумалась.

— А когда я вырасту, у меня будет такая кровать? — спросила она.

— А зачем тебе такая? — улыбнулась Вера. — У тебя будет своя. Только не прыгай на ней.

— А если я сломаю? — спросила Катя.

— Тогда ты мне скажешь, — ответила Вера. И мы её починим. Потому что если что-то сломал — надо говорить. И чинить. А не прятать.

Катя кивнула и обняла бабушку.

— Я не буду прыгать на кровати, — сказала она. — Я буду аккуратная.

Вера обняла внучку:

— Ну и хорошо. А если захочешь попрыгать — выходи во двор. Там батут есть. Вот на нём и прыгай.

Катя засмеялась и побежала во двор — прыгать на батуте. А Вера осталась сидеть на кровати. Она погладила светлую ножку и прошептала:

— Спасибо тебе, дед. За кровать. И за всё.

Глава 17 Про бабушкину расчёску

Бабушка Зоя сидела перед трюмо и расчесывала волосы. Внучка Марина (6 лет) стояла рядом и смотрела на бабушку с восхищением.

— Бабушка, какие у тебя волосы длинные! — сказала Марина. — А можно я тебя расчешу?

— Можно, — улыбнулась Зоя и протянула внучке расческу.

Марина взяла расческу — старую, деревянную, с красивой ручкой. Она стала осторожно расчесывать бабушкины волосы. Они были длинные, седые, но мягкие.

— Бабушка, а это что за расческа? — спросила Марина. — Она старая?

— Старая, — сказала Зоя. — Очень старая. Мне её подарила моя мама, когда мне было шесть лет. Это было... давно.

Марина посмотрела на расческу внимательнее. На ручке были какие-то буквы. Она пригляделась: «Зое от мамы».

— Тут написано, — сказала Марина. — «Зое от мамы».

— Да, — улыбнулась Зоя. — Моя мама вырезала это на ручке. Она умела вырезать по дереву. Ножом. Это был её подарок.

Марина задумалась:

— А почему она подарила тебе расческу? Ведь расческа — это просто расческа. Не игрушка.

— А вот слушай, — сказала Зоя. — Это не просто расческа. Это волшебная расческа. Она умеет утешать.

Марина удивилась:

— Как это — утешать?

— А вот так, — сказала Зоя. — Когда мне было грустно, я расчесывала волосы этой расческой — и становилось легче. Мама говорила: «Расчесывая волосы, ты распутываешь и свои мысли». Это правда работало.

Марина продолжала расчесывать бабушкины волосы. Расческа скользила легко, волосы становились гладкими.

— Бабушка, а расскажи, как ты получила эту расческу, — попросила Марина.

— Ну слушай, — сказала Зоя.

Это было давно. В войну. Мне было шесть лет. Мы жили в городе, но потом началась война, и мы эвакуировались. Мы уехали в Сибирь, в маленький городок. Жили в комнате, которую нам дали в деревянном доме.

Я помню тот день, когда мама подарила мне расческу.

Мне было грустно. Я не понимала, почему мы уехали. Почему мы не дома. Почему папа не с нами (он ушёл на фронт). Почему всё так плохо.

Я сидела на полу и смотрела в окно. За окном шёл снег. Мне было холодно и грустно.

Мама подошла ко мне, села рядом, обняла.

— Что ты грустишь, Зоя?

— Я хочу домой, — сказала я. — Мне холодно. И я хочу к папе.

Мама погладила меня по голове:

— Я понимаю, родная. Но нам нельзя домой. Сейчас война. Мы должны быть здесь.

— А когда война закончится? — спросила я.

— Закончится, — сказала мама. — Обязательно закончится. А пока — мы будем жить здесь. И нам надо быть сильными.

— Но я не хочу быть сильной, — сказала я. — Я хочу домой. И я хочу к папе.

Мама вздохнула. Она достала из кармана что-то маленькое, завёрнутое в тряпочку. Она развернула тряпочку. Внутри была расческа. Деревянная, с красивой ручкой.

— Вот, — сказала мама. — Это тебе. Я сделала её. Сама. Из дерева.

Я взяла расческу. Она была тёплая, гладкая, пахла деревом. Я повертела её в руках. На ручке было вырезано: «Зое от мамы».

— Я вырезала твоё имя, — сказала мама. — Чтобы ты знала: это твоя расческа. Ничья больше. Только твоя.

Я смотрела на расческу. Она была некрасивая — не такая, как в магазине. Но она была моя. Мне её подарила мама.

— А зачем она? — спросила я.

— Чтобы расчёсывать волосы, — сказала мама. — А ещё — чтобы утешать тебя. Вот, смотри.

Она взяла расческу, подошла ко мне сзади и стала расчёсывать мои волосы. Медленно, осторожно, аккуратно. Расческа скользила по волосам, распутывая колтуны.

— Закрой глаза, — сказала мама.

Я закрыла глаза.

— Представь, что ты дома, — сказала мама. — Что за окном — наш двор. Что папа скоро придёт с работы. Что мы все вместе сидим за столом и пьём чай.

Я представляла. Я видела наш дом, наш двор, папу. Я видела, как мы сидим за столом и пьём чай с вареньем.

— Чувствуешь? — спросила мама.

— Чувствую, — сказала я.

И мне стало легче. Не то чтобы я перестала скучать по дому. Но я поняла, что дом — он всегда со мной. В моих воспоминаниях. И мама рядом. И папа — он вернётся.

Мама расчесала мои волосы, заплела косичку и сказала:

— Вот. Теперь ты красавица. А если тебе станет грустно — возьми расческу, закрой глаза и вспомни что-нибудь хорошее. И расчеши волосы. И грусть уйдёт.

— А если не уйдёт? — спросила я.

— Значит, надо расчесать ещё раз, — улыбнулась мама. — И ещё раз. Пока не уйдёт.

С тех пор я всегда ношу с собой эту расческу. В самые трудные моменты я достаю её, закрываю глаза, расчёсываю волосы и вспоминаю что-нибудь хорошее. И грусть уходит.

Вот это расческа. Не просто расческа. А мамин подарок. Мамина любовь.

Бабушка Зоя замолчала. Марина всё ещё расчёсывала её волосы. Расческа скользила легко, как будто плыла.

— Бабушка, — сказала Марина. — А у меня есть своя расческа. Мне мама купила. Розовая.

— Это хорошо, — сказала Зоя. — Но если тебе станет грустно — ты можешь взять мою расческу. И расчесать волосы. И вспомнить что-нибудь хорошее.

Марина задумалась:

— А я могу запомнить этот секрет? И потом, когда у меня будет своя расческа, я тоже так буду делать?

— Конечно, — улыбнулась Зоя. — Это же не секрет. Это просто способ быть счастливой.

Марина кивнула и продолжила расчёсывать бабушкины волосы. Она расчёсывала долго, аккуратно, до тех пор, пока волосы не стали гладкими и блестящими.

— Готово, — сказала Марина. — Теперь ты красавица.

Зоя посмотрела на внучку в зеркало и улыбнулась:

— Теперь мы обе красавицы.

И они обе засмеялись.

Глава 18 Про молоко

Бабушка Мария сидела за столом и пила чай. Рядом стояла внучка Алиса (5 лет) и смотрела на стакан молока, который стоял перед бабушкой.

— Бабушка, а почему ты молоко пьёшь? — спросила Алиса. — Я не люблю молоко. Оно невкусное.

— Не любишь? — удивилась Мария. — А я в детстве мечтала о молоке. Оно было самым большим сокровищем.

Алиса удивилась:

— Сокровищем? Молоко?! Это же просто молоко.

Мария поставила чашку и посмотрела на внучку:

— Нет, не просто молоко. Молоко — это жизнь. Вот послушай.

Это было в войну. Мне было тогда лет пять. Мы жили в городе, но город был блокадный. Это было очень страшное время. Еды было мало. Очень мало.

Я помню, как я всегда хотела есть. Я просыпалась — и хотела есть. Я ложилась спать — и хотела есть. Я постоянно думала о еде.

Мама отдавала мне свой хлеб. Она говорила, что не хочет есть. Но я видела, что она худая, бледная, и у неё кружится голова.

— Мама, а почему ты не ешь? — спрашивала я.

— Я сытая, — отвечала мама.

Но я понимала, что она не сытая. Просто она отдаёт мне последнее.

И вот однажды мама пришла домой и сказала:

— Маша, я принесла тебе молоко.

Я не поверила. Молоко?! Откуда? В городе не было молока. Никто не продавал молоко.

Мама достала из сумки маленькую бутылочку. В ней было что-то белое. Чуть-чуть, на донышке.

— Вот, — сказала мама. — Это молоко. Я достала его по карточкам. Пей.

Я взяла бутылочку. Она была холодная. Я поднесла её к губам и сделала маленький глоточек.

Это было молоко. Настоящее молоко. Я не помнила, когда я его пила в последний раз. Оно было такое вкусное! Такое сладкое! Такое тёплое!

Я пила маленькими глоточками и боялась, что оно закончится. Я растягивала его, как могла. Я пила по капельке и чувствовала, как тепло разливается по всему телу.

Я выпила всё молоко. До последней капли. И поставила бутылочку на стол.

— Мама, а ты пила молоко? — спросила я.

— Я уже пила, — сказала мама.

Но я видела, что она говорит неправду. Она не пила молоко. Она отдала мне всё.

— Мама, а почему ты не пьёшь? — спросила я. — Ты же тоже хочешь есть.

Мама обняла меня:

— Я не хочу есть. Я хочу, чтобы ты была сытая. Молоко — для тебя. Ты растёшь. Тебе нужно молоко.

Я заплакала. Мне было так жалко маму. Она такая худая, такая бледная, а всё равно отдаёт мне молоко.

— Мама, — сказала я. — А давай мы будем пить молоко вместе. Пополам. Я — половину, ты — половину.

— Нет, — сказала мама. — Тебе нужно больше.

— Тогда хотя бы чуть-чуть, — сказала я. — Хотя бы ложечку. Я хочу, чтобы ты тоже была сытая.

Мама улыбнулась и сказала:

— Хорошо. Я попробую.

И она выпила ложечку молока. А остальное выпила я.

С тех пор каждый раз, когда у нас появлялось молоко — мы пили его вместе. Мама — ложечку или две, а я — остальное. Мы делили молоко пополам. И мне казалось, что так оно становится ещё вкуснее.

А после войны мы всегда пили молоко вместе. Мама наливала мне полный стакан, а себе — полстакана. И говорила:

— Пей, дочка. Молоко — это жизнь.

И я пила. И выросла. И стала сильной. Потому что мама отдавала мне молоко в самое трудное время.

Бабушка Мария замолчала и посмотрела на стакан молока. Она взяла его, поднесла к губам и отпила глоток.

Алиса смотрела на бабушку. В её глазах было что-то новое. Она смотрела на молоко не как на невкусный напиток, а как на что-то важное.

— Бабушка, — тихо сказала Алиса. — А можно я тоже попробую молоко?

— Конечно, — улыбнулась Мария. — Наливай.

Алиса налила себе стакан молока. Она поднесла его к губам и сделала глоток.

— Вкусно? — спросила Мария.

— Вкусно, — сказала Алиса. — А можно я буду пить молоко каждый день?

— Можно, — сказала Мария. — Молоко полезно. Особенно для маленьких девочек, которые растут.

Алиса допила молоко до конца. Она поставила стакан на стол и сказала:

— Бабушка, а можно я тоже буду делить молоко с кем-нибудь? Как ты с мамой?

— Можно, — улыбнулась Мария. — Вот, выпьешь молоко — и поделишься с игрушками. Или с подружкой. Делиться — это хорошо.

Алиса кивнула и побежала к своим игрушкам — делиться молоком с куклой Катей и зайцем Степаном. Она налила им по ложечке молока в игрушечные чашечки и сказала:

— Пейте, игрушки. Молоко — это жизнь.

А Мария смотрела на внучку и улыбалась. Она вспоминала свою маму и ту маленькую бутылочку молока, которая спасла ей жизнь.

Глава 19 Про бабушкино варенье

Бабушка Лидия стояла у плиты и варила варенье. В большой кастрюле булькало что-то красное, сладко пахло клубникой. Внучка Полина (5 лет) стояла рядом на табуретке и смотрела в кастрюлю.

— Бабушка, а что ты варишь? — спросила Полина.

— Варенье из клубники, — ответила Лидия. — Будешь зимой с чаем пить.

Полина посмотрела на кастрюлю. Варенье булькало, пузырилось, пахло так вкусно, что у неё потекли слюнки.

— А можно мне попробовать? — спросила Полина.

— Ещё рано, — сказала Лидия. — Оно ещё не сварилось. Вот когда будет готово — попробуешь.

— А когда оно будет готово? — спросила Полина.

— Когда станет густым и прозрачным, — сказала Лидия. — Когда капелька не будет растекаться на блюдце.

Полина вздохнула. Ей казалось, что варенье уже готово. Оно такое вкусное пахнет!

— Бабушка, а ты всегда сама варишь варенье? — спросила Полина.

— Всегда, — сказала Лидия. — С тех пор, как научилась. А научилась я, когда мне было... лет семь.

— А кто тебя научил? — спросила Полина.

— Моя мама, — улыбнулась Лидия. — Она меня научила. И я тебя научу, когда подрастёшь.

Полина задумалась. Потом посмотрела на бабушку:

— Бабушка, а расскажи, как ты первый раз варила варенье.

Лидия помешала варенье, выключила огонь и села на табуретку рядом с Полиной:

— Ну слушай.

Это было давно. После войны. Мы жили в деревне. Я была маленькая, но уже помогала маме по хозяйству.

И вот однажды мама сказала:

— Лида, пойдём собирать клубнику. Будем варить варенье.

Я обрадовалась. Я очень любила клубнику! Мы пошли на луг, где росла клубника. Я собирала ягоды в лукошко, а мама — в ведро.

Я собирала, собирала, собирала. Ягоды были маленькие, но вкусные. Я половину собирала, а половину ела. Мама видела, но не ругалась.

— Ничего, — говорила она. — Варенья меньше будет. Зато тебе вкусно.

Когда мы набрали полное лукошко, мы пошли домой. Мама достала большую кастрюлю, высыпала туда ягоды, засыпала сахаром.

— Сейчас будем варить, — сказала мама. — Смотри и учись.

Она поставила кастрюлю на огонь. Ягоды начали пускать сок. Сахар таял. Всё это булькало и пахло так вкусно!

— А зачем сахар? — спросила я.

— Чтобы варенье было сладким, — сказала мама. — И чтобы оно не испортилось. Сахар — это консервант. Он сохраняет ягоды.

Я кивнула. Я не понимала, что такое консервант, но мне было интересно.

— Когда будет готово? — спросила я.

— Скоро, — сказала мама. — Вот когда капелька не будет растекаться на блюдце — значит, готово.

Она взяла блюдце, налила туда ложку варенья, наклонила. Капелька не растеклась. Она держалась — полусфера такая.

— Вот, — сказала мама. — Видишь? Капелька держится. Значит, варенье готово.

— А можно попробовать? — спросила я.

— Можно, — сказала мама. — Только сначала остуди.

Мама налила мне ложку варенья. Я подула на него, а потом положила в рот.

Оно было такое вкусное! Сладкое, тягучее, пахло клубникой. Я закрыла глаза и наслаждалась.

— Мама, это самое вкусное варенье на свете! — сказала я.

Мама улыбнулась:

— Это потому, что ты его сама делала. Своими руками.

— А можно я сама попробую сварить? — спросила я.

Мама задумалась:

— Попробуй. Только осторожно. Не обожгись.

И она дала мне маленькую кастрюльку, горсть клубники и ложку сахара. Я насыпала ягоды в кастрюльку, засыпала сахаром, поставила на огонь.

Я ждала. Я смотрела, как ягоды начинают пузыриться. Сахар таял. Всё это булькало. Пахло так вкусно!

Я боялась, что оно пригорит. Я мешала ложкой. Аккуратно, как мама.

— Не мешай слишком часто, — сказала мама. — А то ягоды разварятся. И не мешай слишком редко — а то пригорит.

— А как понять, когда мешать? — спросила я.

— По запаху, — сказала мама. — Если чувствуешь, что пригорает, — помешай. Если нет — не трогай.

Я мешала по запаху. Мне казалось, что я чувствую момент, когда надо мешать. Я мешала, помешивала, смотрела, как варенье булькает.

— Когда готово? — спросила я.

— А ты проверь, — сказала мама. — Возьми блюдце, капни варенье. Наклони. Если не растекается — готово.

Я взяла блюдце. Налила ложку варенья. Наклонила. Капелька... растекалась. Ещё не готово.

— Подожди ещё, — сказала мама. — Ещё немного.

Я ждала. Мешала по запаху. Пробовала снова.

Капелька держалась! Не растекалась!

— Мама, готово! — закричала я.

Мама подошла, посмотрела, кивнула:

— Молодец. Умеешь. Снимай с огня.

Я сняла кастрюльку с огня. Моё варенье! Моё первое варенье! Я сделала его сама!

Я остудила его и попробовала. Оно было вкусное! Правда, чуть-чуть пригорелое — я всё-таки упустила момент. Но всё равно вкусное. Я сварила его сама. Своими руками.

Я налила варенье в маленькую баночку. Она была такая красивая! Красная, прозрачная, пахнет клубникой!

Я поставила её на окно. Чтобы все видели. Я гордилась собой.

С тех пор я всегда варила варенье сама. Каждый год. Из клубники, из малины, из смородины, из яблок. Я варила варенье и раздавала его друзьям. И все говорили: «Лидино варенье — самое вкусное!»

А секрет был простой: я варила его с любовью. Как меня научила мама.

Лидия замолчала и посмотрела на Полину. Полина сидела, открыв рот.

— Бабушка, а можно я тоже попробую сварить варенье? — спросила она.

— Можно, — улыбнулась Лидия. — Вот, когда подрастёшь. А пока — попробуй моё.

Она налила Полине ложку варенья из кастрюли. Полина подула, положила в рот и закрыла глаза.

— Вкусно! — сказала она.

— А ты знаешь, почему оно вкусное? — спросила Лидия.

— Потому что ты его с любовью варила, — сказала Полина.

Лидия улыбнулась и погладила внучку по голове:

— Умница. Всё понимаешь.

И они вместе сели пить чай с вареньем. Бабушкиным вареньем. Вареньем, сваренным с любовью.

Глава 20 Про бабушкину колыбельную

Бабушка Елена сидела в кресле-качалке и держала на руках внучку Настю (4 года). Настя была сонная, тёрла глаза кулачками. Елена тихо покачивалась и напевала какую-то мелодию. Тихую-тихую, тягучую, как мёд.

— Бабушка, что ты поёшь? — спросила Настя сквозь сон.

— Колыбельную, — сказала Елена. — Я её пела твоей маме, когда она была маленькой. А мне её пела моя мама. А моей маме — её мама.

Настя прижалась к бабушке:

— А можно мне послушать?

Елена улыбнулась и запела:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю... Придёт серенький волчок, тебя схватит за бочок...

— А почему нельзя ложиться на край? — спросила Настя. — Край же мягкий. Там одеяло.

— А вот слушай, — сказала Елена. — Когда я была маленькая, я однажды легла на край. И чуть не упала. Но это не страшно — я просто скатилась на пол и ударилась. Больно было.

Настя засмеялась:

— Упала? С кровати?

— Упала, — кивнула Елена. — Скатилась. Хорошо, что на полу был коврик. Но я всё равно заплакала.

— А кто тебя утешил? — спросила Настя.

— Мама, — сказала Елена. — Она прибежала, обняла меня, поцеловала и сказала: «Я же тебе говорила: не ложись на край. Вот волчок тебя и сбросил».

— А волчок правда был? — спросила Настя.

— А вот слушай мою историю, — загадочно улыбнулась Елена. — И ты всё узнаешь.

Это было давно. В деревне. Мне было столько же, сколько тебе сейчас. Я спала на большой деревянной кровати. Вместе с мамой.

Кровать была широкая. Я любила раскидываться — раскину руки, раскину ноги и лежу звёздочкой. Но мама говорила:

— Не раскидывайся. Ты лежишь на краю. Упадёшь.

А я не слушала. Я раскидывалась. Мне было так удобно!

И вот однажды вечером мама спела мне колыбельную и сказала:

— Ложись в середину. Не ложись на край. А то придёт серенький волчок и утащит тебя.

Я не поверила. Я думала, мама шутит. Какой ещё волчок? Волки в лесу живут. А мы дома.

Я легла на край. Прямо на самый край. И закрыла глаза.

И тут... я услышала какой-то звук. Тихонечко. За окном.

Я прислушалась. Кто-то скрёбся. Скрёбся и скулил.

Я испугалась. Я подумала: «Это волчок. Он пришёл за мной. Сейчас он залезет в окно и утащит меня в лес!»

Я хотела позвать маму. Но не могла пошевелиться — так испугалась. Я лежала, зажмурившись, и ждала, что меня сейчас утащат.

А звук всё приближался. Скрёбся, скрёбся, скрёбся...

Вдруг — бах! Что-то стукнуло в окно. Я завизжала!

Прибежала мама:

— Что случилось?

Я закричала:

— Волчок! Волчок пришёл! Он хочет меня утащить!

Мама посмотрела на окно. на улицу. Потом на меня.

— Это не волчок, — сказала она. — Это ветка дерева стучит в окно. Её ветром качает.

Я не поверила:

— А кто скрёбся?

— Это мышь, — сказала мама. — В углу скреблась.

— А скулил кто? — спросила я.

— Это ветер скулил. В трубе. Вот и всё.

Мама подошла к окну, открыла его и показала мне:

— Вот. Видишь? Ветка. Она качается. Это она стучала.

Я посмотрела на ветку. Она и правда качалась и стучала в окно. А внизу, под окном, было темно. Я представила, что там прячется волчок. И мне стало страшно.

— Мама, а волчок правда есть? — спросила я.

Мама села на кровать и подтянула меня к себе. Она обняла меня и запела:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...

— Но у нас нет края, — сказала я. — У нас широкая кровать.

— Есть, — сказала мама. — Это самый краешек. Если на него лечь — можно упасть. И волчок — это не зверь. Это опасность. Это всё, что может тебе навредить, если ты не слушаешь маму.

— А волчок придёт? — спросила я.

— Если ты будешь слушать маму и лежать в середине — не придёт, — улыбнулась мама. — А если не будешь слушать — придёт. И утащит.

Мне стало смешно. Волчок, который утаскивает непослушных детей, — это было смешно. Но мне было и страшно. Вдруг он правда придёт?

— Мама, а ты меня защитишь? — спросила я.

— Защищу, — сказала мама. — Я всегда тебя защищу. И колыбельная поможет. Она прогоняет волчков. Вот, слушай:

Она запела:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю... Придёт серенький волчок, тебя схватит за бочок. Ты на краешек не ляжь — серединку уважь!

Я слушала и засыпала. Я лежала на середине кровати. Рядом была мама. Она гладила меня по голове. И я знала, что ничего плохого не случится. Потому что мама рядом. И колыбельная со мной.

И с тех пор я всегда слушаю эту колыбельную. И всегда ложусь в середину. В серединку. А на краю не лежу. Потому что там волчок может схватить.

Елена замолчала. Настя лежала у неё на руках, почти заснув.

— Бабушка, — прошептала она. — А волчок правда есть?

— Правда, — тихо сказала Елена. — Но он не страшный. Он просто напоминает нам, что слушать старших — важно.

— А он меня утащит, если я лягу на край? — спросила Настя.

— Если ты будешь слушать меня — не утащит, — сказала Елена. — Вот, ложись в серединку. Как я тебя уложу.

Она уложила Настю на кровать — ровно в середину. Подоткнула одеяло. Поцеловала в лоб.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

— А ты спой колыбельную, — попросила Настя.

И Елена запела:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...

Настя закрыла глаза. Она слушала бабушкин голос. Тихую, тёплую колыбельную. Она чувствовала себя в безопасности. Потому что бабушка рядом. И колыбельная — как тёплое одеяло. Укутывает, согревает, оберегает.

— Бабушка, — прошептала Настя. — А когда я вырасту, я буду петь эту колыбельную своим детям.

— Конечно, — сказала Елена. — Это семейная колыбельная. Она передаётся из поколения в поколение.

Настя уже спала. Она дышала ровно, спокойно. Елена улыбнулась, поправила одеяло и вышла из комнаты, прикрыв дверь.

В комнате было тихо. Только слышно было, как тикают часы. И тихо-тихо, будто ветерок, в окно проникала колыбельная:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю...