Баба Нюра едет в Кремль

7 сентября

Деревянный барак у дороги. Краска облезла лет двадцать назад. Когда-то он был зеленого цвета. В бараке магазин, контора и почта.

Баба Нюра, восемьдесят пять лет, бодро поднимается по крыльцу. В руках у нее сверток. Самодельная трость, которой она очень гордится.

На почте пахнет сырыми дровами. В углу ждет растопки печка. На стенах висят плакаты: «Выписывайте газеты на дом». За стойкой сидит почтарька, женщина лет пятидесяти. Слюнявит палец и перебирает квитанции.

— А, баб Нюра, — говорит она. — Утречка доброго. Чего в такую рань? — Посылку хочу отправить. Али бандероль. Сорок лет ничего не слала. Принимаете еще? Или теперь у вас все через интернеты ваши? — Принимаем. Давайте сюда.

Нюра кладет сверток на стойку. Почтарька помогает разворачивать.

— Так, что тут у тебя? Ого, сама связала? Шарф, носки… — Да. Вспомнила молодость. Шерсть беру у Нинки в автолавке. — И кому посылать будем? Родня нашлась? — Родни нет. Сама знаешь. Скоро юбилей у человека. Ровесник моего последнего мужа. Царствие небесное.

Нюра поднимает глаза к потолку и крестится. С потолка свисают куски старой краски.

— Так ты что же, на тот свет собралась слать? — смеется почтарька. — Тьфу на тебя. Мужу Витьке я уже ничего не пошлю. А это — в Москву. В Кремль пиши.

Почтарька замирает. Смотрит на шарф, потом на Нюру. — Мне показалось, или ты сказала «в Кремль»? — Все правильно услышала. Президенту. Через месяц ему семьдесят. Дойдет за месяц, я думаю.

Почтарька хмыкает. — Совсем с ума сходишь, баб Нюра. Какому президенту? И что я писать буду? «На деревню дедушке»? Хотя… дедушкой его можно назвать. Отдавай лучше в детдом. Там толку больше.

— Ты обязана принять, — упрямо говорит Нюра. — Пиши бумагу. Упаковывай. — Не приму. Москва, Кремль… Куда это годится? Хочешь — жалуйся.

— И напишу, — бурчит Нюра. — А лучше сама отвезу подарок в Кремль. И расскажу там про ваши порядки.

Она собирает вещи обратно в сверток и ворчит.

Нюра выходит на крыльцо. Чертыхается, шевелит губами, бормочет что-то себе под нос. Мимо барака катит на велосипеде соседка Ирка. Моложе Нюры лет на десять. На руле – две тяжелые сумки.

— За газетками с утра приходила, баб Нюра? — спрашивает она. — Пенсию-то вроде еще рано получать.

— И ты туда же? — огрызается Нюра. — Чего лезешь? Посылку я хотела отправить, а она не приняла. Сама теперь повезу. Так решила!

Она машет рукой и идет дальше по пустой дороге.

Ирка останавливается, смотрит ей вслед. — Посылку? Кому это? — говорит она уже сама с собой. — Надо узнать.

С этими словами Ирина заходит на почту.

5 июня

Солнце палит. Утро. У сельского клуба толпятся пенсионерки. Это центральная площадь. Без асфальта. Клубы пыли от любого велосипедиста, а уж если машина проедет – завеса. У памятника Ленину две небольшие грядки с высаженной рассадой цветов.

— Ирка, — перебирая пакеты спрашивает Нюра, — ты ж в прошлый раз набрала и сахара, и муки, а пирогами так и не угостила. Сейчас опять с торбой. Чего брать-то хочешь? До заготовок вроде рано.

— Сын обещал приехать через пару недель.

Из-за угла по пыльной дороге катит фургон. Автолавка. Толпа оживляется. На площадь выходят три коровы. Следом плетутся два теленка. Пастуха нет.

— Михалыч опять своих на свободный выпас выгнал, — ворчит Ирка. — Нюрка, ты только скажи ему, пусть уберет стадо с площади. Цветы по палисадникам съедят, да еще нагадят у сельсовета.

— Я первая пришла, и первой буду! — суетится Нюра, расталкивает бабок. — Мне немного, быстро возьму. Успеете еще.

Автолавка разворачивается. Открывается боковая дверь. Бабки выстраиваются в очередь. Из кузова высовывается дородная Галка.

— Здоровеньки, бабули, — кричит она. — На всех хватит, не напирайте!

— Да заждались вас, — отвечает Нюра. — Припозднились сегодня. Она расправляет сумку, достает и пересчитывает деньги.

— Так дороги у вас совсем убитые, — тараторит Галка. — Подвеску всю разбили, не проехать. Баб Нюра, ты первая? Все привезла, как просила. Дорого, конечно. Две-три пенсии улетят. Но я договорилась: рассрочка. Будешь отдавать каждый месяц понемногу. Сейчас запишу в тетрадь.

Она вытаскивает свертки и амбарную книгу, быстро делает пометки. Огромная тетрадь – амбарная книга. Она же – долговая тетрадь. Кредитный документ. Нет денег, но нужны продукты? В автолавке продадут в долг, но долг этот запишут в тетрадь. Всегда так было на деревне. И в СССР. И в 1990-е. И сейчас.

— А ты мне еще подушечек дай, — просит Нюра. — Это уж за наличку. И все на сегодня.

Нюра отходит от автолавки, где толпятся односельчане. В руках - большие бумажные свертки. На крыльце клуба раскладывает. Разворачивает один. Любуется. В свертке – моток импортного ярко-красного мохера. Мохер еще с советских времен Нюра считает лучшей пряжей для вязания шарфов.

21 мая

На ступеньках сельского клуба сидит Марина, лет сорока. Чистит картошку в алюминиевую миску, которую поставила на колени. Очистки швыряет в ржавое ведро. На лавочке рядом устроилась Людмила, шестидесятилетняя, с газетой «Доводы и события». Читает вслух и сама же комментирует.

— В сорок девятом году, к юбилею Сталина, в Кремль со всей страны посыпались подарки, — зачитывает она. — Более двадцати тысяч картин, ковров, макетов, ювелирных изделий.

— И куда все это делось потом? — перебивает Марина. — Добра-то сколько. Ковры то ему зачем были нужны? А картина поди мог обклеить весь Кремль снаружи.

Из-за угла появляется Нюра. Толкает велосипед, на руле болтается авоська. В авоське пара банок рыбных консервов.

— Доброго утречка культуре, — приветствует односельчанок Нюра. — А ты, Маринка, дома картоху начистить не успела, что ли?

— Да ну тебя, — смеется Марина. — На обед с Людкой решили сварить, селедки еще из дома принесла. Оставайся с нами.

Нюра кряхтя садится рядом на ступеньку.

— Слушай дальше, — продолжает Людмила. — Тут пишут, что были сервизы фарфоровые, холодное оружие из серебра и золота. Одних только гобеленов и вышивок — почти десять сотен!

— О чем это вы тут, политинформацию проводите? — спрашивает Нюра.

— Да Людка просвещает меня, что народ Сталину дарил. Богатства несметные! И куда это все делась то? Неужели в Кремле кладовка есть с подарками народными?

15 сентября. Райцентр. Утро

Автобусная остановка в райцентре. Подъезжает раздолбанный ПАЗик. Дверь скрипит так, будто сейчас отвалится. Из салона выходят пассажиры — с корзинами, с рюкзаками.

Нюра сползает с подножки, переговаривается с водителем: — Да я сегодня же вечером обратно. По делам на почту, да на рынок сбегаю.

Оглядывает площадь. У старого «Москвича» скучает мужик лет пятидесяти. Крутит в руках ключи.

— Мать, тебе не на вокзал, случаем? — спрашивает он. — Да не, милок, — отвечает Нюра. — Подскажи лучше, где у вас тут почта.

Автобус закрывает дверь и уезжает, оставляя за собой клубы пыли.

— А что ее искать? — говорит мужик. — Вон она, через дорогу. Только закрыта. — Как закрыта? Сегодня ж четверг. — Не, месяц уже как. Ремонт. Там на двери объявление висит, если не оторвали. — И что теперь? Как почту отправляете, посылки получаете? — Приезжает машина с почтальоншей. Ну как автолавка. По вторникам и субботам. Здесь же стоит целый день. Так что приезжай через пару дней, если надо.

Нюра ставит свой узелок на лавочку у остановки, кряхтя садится рядом. Оглядывает пустую площадь. Бормочет что-то себе под нос, недовольная.

15 сентября. Привокзальная

Площадь у железнодорожного вокзала вся в колдобинах, асфальта нет. Вокруг борщевик и полынь. Вокзал деревянный. Нюра выходит из здания и ищет, куда бы присесть. В итоге устраивается прямо на завалинке, вещи ставит рядом.

Перед ней появляется бойкая, жилистая женщина лет сорока пяти. — Бабуля, пирожка не хочешь? — спрашивает она. — Сегодня только нажарила.

— Ой, возьму, — говорит Нюра. — Только просьба сначала: покарауль вещи. Мне бы в сортир сбегать. Где он тут у вас? — Да вон, за углом. Давайте, посижу, покурю.

Нюра уходит. За углом стоит деревянный туалет. Доски были побелены, но давно. Два входа, на дверях коряво красной краской выведено «М» и «Ж». Пол прогнивший, дырка посередине. Нюра вздыхает и заходит в женскую половину.

Через несколько минут она выбегает обратно на площадь, поправляет юбку, чертыхается: — Ой, и делишки… Ну ваш город к срамней тетке!

— Что случилось? — спрашивает торговка. — Подсматривал кто, что ли?

— Тьфу, — машет рукой Нюра. — Уронила. В кармане кофты был, выскользнул и… все. Телефон в дырку. Утонул!

— Документы-то и деньги целы? — Все цело. В сумке лежали. А телефона лишилась.

Женщина пожимает плечами. — Без телефона жить можно. А может, даже и нужно. Так что, пирожки брать будешь? Теплые еще. Есть с яйцом, есть с повидлой.

Мимо проезжает телега. Лошадь грязная, усталая, вся в пыли. Мужик хлещет ее вожжами, и телега со скрипом катится прочь от вокзала.

17 сентября. Подарок

Красная площадь утром напоминала музей гигиены. Все вымыто, выскоблено, расставлено по линейке. Дышать от этого было как-то тяжело. Сам воздух казался казенным.

Редкие туристы бродили, как сонные мухи. Нюра шла к Спасской башне, чувствуя, как неразношенные осенние сапоги предательски поскрипывают на столичной брусчатке. Она подняла глаза на замурованную икону, перекрестилась с той простотой, с какой делала это у деревенской часовни. Мысленно уже передавала сверток дежурному и говорила свои заученные слова.

Именно в этот момент, будто из-под земли, возникла машина со спецсигналами. Из нее вышли два молодых человека в идеальной форме. Их лица выражали не столько бдительность, сколько скуку.

— Бабуль, а куда путь держим? — спросил первый, взяв ее под локоть с легкостью, не оставляющей сомнений.

— Да что вы, родные! Я подарок привезла. Ко дню рождения. Сама, — залепетала Нюра, судорожно прижимая к груди пакет, — самя вязала.

— Подарок? — Полицейский переглянулся с напарником. — Ну надо же. Чего только не насмотришься.

— Семьдесят лет ведь! Юбилей! — настаивала она, снова крестясь, уже на них, как на икону.

— Слушай, — сказал второй, мягко, но твердо направляя ее к машине. — Иди-ка ты отсюда, пока у нас смена не началась. А то будешь у нас первая в журнале.

Нюра хотела возражать, но язык не слушался. Куранты на башне вдруг гулко пробили семь. Звон был тяжелый, официальный, от него закладывало уши. Он как будто отмерял не время, а расстояние между ее деревней и этой площадью. Оказалось, расстояние большое.

Нюра побрела в сторону реки. Перешла мост. У автобусной остановки напротив Кремля, жизнь приобрела более привычные очертания. На лавке, как на троне, восседал бомж. Нюра, уставшая, подсела.

— Подвинься, король, всю лавку занял.

— Я тут прописан, бабка. Видишь — вид на резиденцию, — буркнул он, но место освободил.

— Хорошее место выбрал. С историей.

— А ты, я смотрю, с претензиями, — сказал он, оглядывая ее помятое пальто.

— Почему тут, а не в доме престарелых? Там, поди, тепло.

— Молод еще для санатория, — проворчал он, закуривая.

— По виду не скажешь. Потаскала тебя жизнь.

— Афган, — коротко выстрелил он. .

— А где квартира, льготы, пенсия? И как зовут тебя?

— Вовчик. Вовка, — отрекомендовался утренний знакомы.

Они помолчали. Москва просыпалась вокруг, как огромный, равнодушный улей. Нюра смотрела на Кремль, на спешащих людей, и ее обида странным образом таяла. Она развернула пакет, достала шарф. Тот самый, из фирменной шерсти.

— На, — сказала она, сунув сверток Вовке. — Чтоб не мерз.

Тот удивленно покосился, потом медленно, будто боясь спугнуть, обмотал шарф вокруг шеи. Яркая полоска на его грязной куртке выглядела абсурдно и торжественно.

Когда подошел автобус, Нюра поднялась, отряхнула юбку. Вовка кивнул ей, и в его взгляде была не благодарность даже, а скорее удивленное признание.

Автобус тронулся. Нюра стояла на задней площадке, держась за поручень. Она не смотрела больше на Кремль. Она смотрела в окно на Москву — на невысокие старинные особняки, на серое сентябрьское небо.