Автостоп. Нам по пути?

I.

Дороги. Что мы знаем о них?

Они тянутся вдаль, бесконечно. Или нам это только кажется?

Может, там вдалеке, за горизонтом, нас что-то ждёт?

Может быть. Всё может быть.

Самое обычное — чуть душное — утро.

Тусклый свет рябившего алого солнца расползался по утреннему небу и окрашивал его в пунцовые тона. Спокойствие, полная тишина царили над пустынной степью. Вокруг не было ни души.

Гладкая лента асфальта врезалась в выжженную землю, обрамлённая низкой, пересохшей травой. Казалось, дорога тянулась прямо к солнцу, так лениво и нехотя выплывавшему из-за горизонта. Солнцу выходные не полагались.

Небо приобретало мутные оттенки смешанных друг с другом голубых и оранжевых красок. В воздухе пахло выгоревшей, забытой травой. Где-то над дорогой пролетела пара птиц, занятых только своими делами. Дорога была безмолвна, но красива. Ровная, без выбоин, словно ледяной каток. Для шин — рай.

Пожалуй, эту незабываемую идиллию можно описывать ещё очень и очень долго. Но нам интересно нечто менее вечное, всего-навсего один человек.

Он должен был объявиться здесь с минуты на минуту. Тот, чья цель наполняла смыслом уходившую вдаль дорогу. Парень возник на горизонте, освещаемый восходящим солнцем. Остановился у обочины, скинув рюкзак, на границе между асфальтом и сухой, пыльной землёй. Высокий, худощавый, но не болезненный. В клетчатой рубашке и серой стёганой кофте, джинсах и изношенных кедах.

Ветер трепал его светлые волосы, но он не обращал внимания. Серые глаза были направлены куда-то вглубь горизонта — или внутрь себя.

Невозможно было сказать, о чём он думал. Ни любопытства, ни тоски. Ни радости, ни азарта в глазах, никакого предвкушения будущего приключения. Непроницаем, будто бы пуст изнутри.

Возможно, так он пытался скрыть свои истинные намерения, свою цель?

Пожалуй, не все готовы выкладывать мысли на поверхность. Бывает, что пламя души горит тихо, но так жарко и настойчиво, что никто не сможет его потушить. Бывает — но кто его знает. Вместо того, чтобы судить со стороны, лучше последуем за ним.

Парень усмехнулся — почти незаметно. Легко тряхнул головой, оглядел степь ещё раз.

Окружение было всё таким же умиротворяющим. Он теперь точно понимал, за что многие люди любят тишину и уединённость, чем она так влечёт их. Сейчас, вдали от своего прошлого, очень хорошо понимал. Но не для того он вышел на эту дорогу.

Стоя же на месте, он рисковал потерять слишком много времени.

Руки покинули карманы, сцепились над головой, потянули тело вверх. Позвоночник хрустнул в ответ. Парень облегчённо вздохнул.

Потом наклонился, поднял рюкзак, перекинул его на плечо. Одна рука вновь ушла в карман, другая — придерживала лямку. Кед скользнул по пыльной обочине.

Парень сделал первый шаг.

Навстречу дорогам.

Навстречу пути, который сам для себя выбрал.

II.

Парень шёл по дороге, неспешно и наслаждаясь каждым мигом свободы.

То и дело он оглядывался назад, уверенный, что услышал приближение машины. Однако позади была лишь пустота. «Увы», — подумал он, отпинывая очередной камушек в сторону.

Делать было нечего, он шёл по дороге уже несколько часов. Ноги саднили, кеды в конец раздолбались, а сам он покрывался десятым потом. Если пробыть в этой знойной глуши до полудня, учитывая отсутствие какого-либо укрытия... мозги точно спеклись бы. Редкие деревья — стоящие поодиночке — путали своей похожестью друг на друга. Продвигался ли он вовсе вперёд?

Высокие электрические башни тянулись друг к другу проводами, и парень развлекал себя их подсчётом. В отличие от матричных деревьев, металлические вышки выглядели более реальными, и расстояние между ними было постоянным, ощутимым, логичным. Только в счёте он всё равно начинал сбиваться уже после десятой и потому называл каждую новую просто «моя новая десятая».

Со скуки на ум приходили воспоминания о последнем деньготрясе.[1] Парень закатил глаза: свиная морда жирдяя ему так и мерещилась. Вся багровая, в гримасе гнева, с летящими изо рта слюнями. В результате прекрасного знакомства, пришлось застрять посреди пустыни.

Казалось бы, договорились, что водиле было по пути. Да и ничего бы не потерял, подкинув непроблемного стопщика. Подобрал без проблем в Лас-Крусесе, Нью-Мексико, обещал доставить до Сан-Антонио в Техасе, проехали добрую часть дороги вместе. Однако в последнюю ночь, когда парня сморило и он уснул, что-то стало происходить: он кое-как отошёл от дрёмы, чувствуя чужие прикосновения. Приоткрыл глаза и увидел: водитель, руля одной рукой, что-то бормотал на мексиканском и второй нагло лазил в карманах попутчика.

Парень среагировал сразу, — отнюдь, такое случалось не впервые, — он сразу же пошевельнулся и резко посмотрел в глаза опомнившемуся вору. «И что это вы делаете?» — холодно спросил, застёгивая куртку. Водитель тут же отдёрнул руку, как ни в чём не бывало, положив её на руль. «Поправил тебе куртку, чтоб не простыл, chacho[2]». Дальше они ехали в полной тишине, под свет фар и внутреннего освещения. Парень не сомкнул глаз ни на минуту. Он весь насторожился, выглядывая из-под капюшона на тучную и сутулую фигуру водилы.

Слишком далеко оставалось до пункта назначения, а потому накалённая обстановка точно не играла на руку.

Напряжение достигло своего пика, когда вдруг водила включил поворотник и прежде чем парень успел среагировать — свернул на обочину. Дал по тормозам.

«Отлить?» — промелькнуло в голове у парня, но их взгляды встретились. Мексиканец сощурил глаза.

— До Сан Антонио сто девяносто миль, — отчеканил он. — Хочешь доехать — придётся платить.

— Сколько?

— Сто долларов.

Парень не удержался и засмеялся.

— Босс, ты неплохо придумал. Ты и сам знаешь, что я сел не в такси. Твоя проблема, что ты меня взял. Ещё и так много просишь... тебе нормально?

Водила наглости такой не ожидал, его лицо стало краснеть от гнева, руки стиснули руль. Парень же нарочито спокойно смотрел ему в глаза безотрывно.

— Слушай сюда, ты либо платишь, либо остаёшься здесь, — сказал водила, предостерегающе повысив тон.

— У меня ни цента, босс, хочешь денег? Довези до города, — не уступал ему парень.

Казалось, мексиканец сейчас спечётся до состояния чуррос. Он резко развернулся в кресле, насколько ему позволяли жирные бока, и наклонился. В нос парню ударил стойкий запах пота. Крестик, висящий на зеркале дальнего вида, закачался от порыва. Мужчина затараторил, весь красный и плюясь:

— Совсем обезумел, perrito?[3] Я тебе тут не лакей, а довозить никто таких как вы, голодранцев, не должен. Либо платишь, либо выходишь!

— Довезите до города — заплачу, — не дрогнул парень.

Последовала ругань. В парня летели мексиканские, английские жаргоны, а затем и пустой бумажный стакан из-под кофе. Парень стерпел всё, спокойно открыл дверь, и мужик выпихал его из машины.

Ноги чуть не соскользнули со ступеньки, однако травмы удалось избежать: приземлился удачно.

«Нормально так», — подумал про себя парень, оправляя куртку и закидывая на спину рюкзак. Единственная радость: наблюдать, как жирдяй беспомощно тянулся до ручки открытой двери, продолжая ругаться, задыхаясь, и торчать на обочине.

— Иди в жопу, — усмехнулся парень и тронулся с места.

Через время и водила, видно, справился с дверью, и проехал мимо на всей скорости, вызывающе просигналив. Парень проигнорировал этот жалкий жест.

Так он и шёл, под светом блеклой луны. Сверчки пели свои песни, где-то сновали койоты. Приходилось жаться к самой дороге. Оставалась надежда встретить ещё машину, но было тихо. А если и проезжала какая — то, завидя его голосующим, прибавляла газу и проносилась мимо. Ничего не изменилось до сих пор.

«Как от чумы бегут, — подумал про себя автостопщик, поднимая голову вверх, щурясь от жара утреннего солнца. — Всем лишь бы в проблемы не попасть с компанией, либо дела нет до такого пиздаболика как я. Бояться, что поднасру за время поездки».

С губ сорвался лёгкий смешок, только ирония позволяла ему не лечь пластом прямо на дороге. Главной проблемой было то, что его местоположение оставалось загадкой. Всё казалось незнакомым и однообразным, только сверяясь с дорожной картой, он примерно догадывался, где был и что сворачивать никуда не нужно. «Когда я в последний раз пересекал Техас? Тем более... автостопом? Уже как десять лет прошло», — думал он. Отчего-то данность не вызывала ностальгии, только горечь. От этого хотелось поскорее отмахнуться.

Он вынул из кармана джинс брелок и стал бренчать им, сосредотачивая всё внимание на звуке. Воспоминания отступали, постыдно отползая прочь. Он выдохнул.

Но бренчание заполняло собой всё пространство. Вдруг сквозь мутную пелену парень расслышал отдалённый звук мотора. Встряхнул головой. Его выдернуло из забвения, и снова слышал, чувствовал.

Оглянулся. Ровным ходом к нему приближалась огромная фура. Не думая, он развернулся, закинул в карман брелок и поднял большой палец вверх. Риск напороться на ещё одного деньготряса был, но иного выбора не было. К тому же, наверняка и этот водитель собирался проехать мимо, окатив парнишку пылью.

Фары мигнули, и парень подумал: «Неужели?». Загорелся поворотник и громоздкая машина свернула на обочину, останавливаясь рядом. Дверь с шумом открылась, показался опрятный мужчина лет пятидесяти, характерно — тоже мексиканец. «Мне везёт», — подумал про себя стопщик и опустил руку. Он хотел заговорить, но водитель опередил его громким голосом:

— Ты, это, типа стопщик? А чего ж без энтузиазма? — мексиканец улыбнулся. — Тебя не берут, ведь думают, что ты тюлень.[4] Характерное отличие — не так активно голосуют, как автостопщики.

Мимо проехала ещё машина, парень проводил её взглядом. Потом снова взглянул на расслабленного водителя, который, возможно, остановился только чтобы поболтать, научить жизни и поехать дальше. Стопщик натянуто улыбнулся:

— Мне бы до Сан-Антонио. Где я вообще, босс?

— Э, дай-ка подумать, — водитель почесал пышную шевелюру. — Хм, я проезжал знак. Ах, да, Сонора. Почти середина Техаса.

Парень выругался про себя. Деньготряс не соврал: добираться придётся долго.

— Что ж, залезай, малыш, я сегодня добрый да и по пути будет. Как звать?

— Майкл.

— Джордан? — ухмыльнулся водила.

— Да нет, просто Майкл.

— А мне нравится: малыш Джордан, — пожал мужчина плечами, будто и не слыша слов парнишки. — Буду звать тебя так.

Майкл промолчал, играя покорность. Гул в ногах не оставлял его с того момента, как он остановился. Ходьба была слишком долгой, оттого он еле стоял, и боль была до чёртиков ощутима. Машина была жизненной необходимостью. И всё же было бы лишним выдать своё отчаяние, Майкл настороженно ожидал, всматриваясь в каждую следующую эмоцию дальнобойщика.

— Больно ты молчаливый, miho.[5] Но, что поделать... выглядишь ты просто ужасно и явно скоро свалишься. Эх, придётся спасти тебе жизнь. Будешь должен! — произнёс с широкой улыбкой водитель, чем застал Майкла врасплох. «Он пугает меня до мурашек своим дружелюбием», — подумал стопщик. — Ну так что, залезаешь? У меня время тикает.

Как бы Майклу ни было не по себе, а выбора не было.

— Не смею вас больше задерживать, сэр, — наигранно улыбнулся парень и, сделав короткий реверанс, добавил: — С радостью воспользуюсь гостеприимством.

Они сидели в кабине, наблюдая проносящиеся мимо однообразные безжизненные виды под звуки мягкого кантри. Как назло, именно найдя себе попутку, Майкл стал замечать проснувшиеся и возникшие из ниоткуда другие машины. «Все срочно вылезли из своих укрытий, как только стопщика подцепили с пути?»

Однако никто не мог гарантировать, что одна из этих машин вообще захочет взять себе обузу в виде автостопщика или не окажется очередным скупердяем. Никто не мог также гарантировать, что нынешний водитель был свободен от корыстных умыслов. Майкл украдкой присмотрелся к водителю.

Мужчина в теле, в удобной и бывалой рубашке, шортах. На ногах фиксируемые сандалии. Немного потрёпанные, но от хорошей фирмы. Волосы зато густые, на удивление кудрявые, — редкость, — возраст выдавали лишь лишний вес, морщины, лёгкая седина. Машина дребезжала в пути, а под зеркалом дальнего вида болтался ароматизатор в форме пальмы. На нём было выписано «Your Whole Life is Ahead Of You!».[6] Парень тихо хмыкнул и отвёл взгляд. За окном всё ещё так и мелькали новые десятые.

«Вряд ли он при деньгах, но вроде как простак. Хорошо разбирается в слэнге, а меня подобрал... со скуки», — размышлял Майкл. Всё складывалось как нельзя лучше, по крайней мере по сравнению с его прошлым путешествием.

— Ну так, малыш Джордан, рассказывай, — вырвал его из дум улыбчивый водила. — Чего ты тут забыл? На матёрого автостопщика ты не похож.

Не сказать, что Майкл был заинтересован в разговоре, но когда тебя подбирают как автостопщика, разговор принято брать как плату, чтоб отвлекать от сонливости дальнобойщиков.

— С чего же?

— Хах, много причин. Начнём с обуви.

— А что с ней?

— Да ни один уважающий себя автостопщик... ладно, даже просто адекватный человек не пойдёт в кедах в такой долгий путь с шансом застрять как ты в чудесном месте под названием «нигде».

— Ну я же пошёл.

— А я не говорил, что считаю, что ты здравомыслящий. Одёжка тоже простовата, сейчас все такие крутые, на понтах, одеваются как надо, со всякими примочками и прочим. А у тебя что? Пара кед, джинсы, затёртая одёжка и рюкзак? Первое правило автостопщика: ты должен выглядеть отлично. Чтоб тебя хотелось подобрать.

— Что же, буду знать.

Мужчина усмехнулся. Он что-то сказал себе на мексиканском и продолжил спокойно ехать дальше, не отрывая взгляда от дороги. Майкл же смотрел то на него, то на пейзаж за окном. Стопщик спросил:

— А вы сами... как вас зовут?

— Хуго. Можешь меня и просто звать «па», парнишка.

— Спасибо, Хуго будет достаточно, — натянуто улыбнулся Майкл.

Он терпеть не мог бессмысленную и наигранную доброту от людей, которых он видел в первый и последний раз в жизни.

— Так ты в Техасе, как, впервые?

Майкл смолчал, думал, стоит ли вовсе отвечать и теребить старую рану. Он напрягся, ему не нравилось, что разговор перекликался с его собственными недавними мыслями.

Вздохнул и отвёл взгляд к окну.

— Уже бывал, — сухо ответил он.

— М-м-м, — Хуго видно заметил перемену в неразговорчивом попутчике и приумолк.

Машину наполнила тишина. С одну милю[7] Хуго молчал, пока не прервал тишину вновь:

— Тогда тоже был такой удачливый?

Стопщик пожал плечами и сказал:

— Пришлось пройти на своих двоих сорок миль. Опыт на любителя. — Фрагменты воспоминаний проносились перед глазами Майкла. И он невольно промолвил: — Переночевал в брошенном трейлере, встретил попутчика, который меня обокрал...

Похоже, на этот раз Хуго понял, что тему лучше не развивать и смущённо откашлялся.

Майкл не мог оторвать взгляд от вида из окна.

— Ну и потрепала же тебя жизнь, малец... — донеслось откуда-то издалека придыхание Хуго, но Майкл ничего не ответил, погружаясь в давнее прошлое, неожиданно захватившее его с головой.

_____________

[1] Водитель, требующий деньги за проезд. (сленг)

[2] Мексиканск./испан. — «мальчик», разговорное.

[3] Мексиканск./испан. — «щенок».

[4] Люди, которые используют автостоп для коротких дистанций, редко и без цели. (сленг)

[5] Мексиканск./испан. — «сын».

[6] Англ. — «у тебя впереди целая жизнь».

[7] Примерно 1,6 км.

II bis

Забыв обо всём прочем, Майкл задумался: почему прошлое так любит лезть в голову? В любой день, когда пытаешься жить дальше, не думать о нём, оно всё норовит напомнить о себе снова. Тогда всего тебя окутывает тяжёлая пелена, давящая и сковывающая. Стоит попробовать отмахнуться — и замечаешь, что пелена на самом деле была цепями, которые не позволят тебе вырваться.

И ты погружаешься в нежеланные фрагменты, оставшиеся позади.

Так и с ним было сейчас. Как бы ни цеплялся за окружение, он неизбежно тонул в прошлом. Оно настигло его даже здесь, на безлюдных дорогах Техаса.

Случилось это десять лет назад. Первый раз автостопа для Майкла был способом убежать от прошлого, и маршрут тогда не был точным. Оттого задора было больше, сохранялся привкус приключения.

Возможно, это также послужило причиной тому, что Майкл потерял бдительность. Или же дело было в том, что ему было тогда всего лишь пятнадцать и он был слишком наивен.

Добравшись до Сан-Антонио, на удивление, пересаживаясь с машины на машину, Майкл, не найдя тогда нового водителя, решил не терять время и будучи уверенным в том, что встретит попутку, пошёл вперёд, не передохнув, не дождавшись нового дня. Решение оказалось ошибочным.

Парень продолжал идти, не встречая машин, уже как двадцать минут и мог повернуть назад, но упрямо убеждал себя, что вот-вот кто-то появится. Машина действительно появилась, однако проигнорировала его и проехала мимо.

«Наверное, просто меня не заметил», — пожал плечами юный Майкл и пошёл дальше, ведь было слишком лениво возвращаться обратно.

До тех пор, пока он не достиг точки невозврата. Час-полтора он бездумно шёл вперёд, пренебрегаемый одной машиной за другой, пока путь назад не стал столь далёким, что уставшие ноги это бы не осилили. Дыхание мальчишки стало сбиваться, улетучивался прежний оптимизм.

«Сколько можно, они прикалываются надо мной?» — стиснул зубы Майкл, окатываемый волной пыли. Ещё одна машина просто пролетела мимо, даже для виду не притормозив.

Вечерело. Жарящее солнце резко сменилось на пробирающую до костей холодрыгу. Койоты истерично завывали где-то вдалеке, а тени вытягивались всё больше и больше. Дороги опустели.

— Да я тут сдохну! — вырвалось у Майкла, и он злостно отпнул мелкие камни.

Стоило поверить, что всё идёт хорошо, и тут же... сел в лужу.

Как же он ненавидел этот мир, ведь будь он более добрым к нему, не пришлось бы вместо учёбы торчать на этих дорогах без понимания, что будет дальше и куда идти.

Живот сводило от голода. Майкл вытащил украденную пачку снэков из рюкзака. Осталось только вытрясти крошки из неё. Он швырнул пачку в сторону и вздохнул.

Звук насекомых и редкий шелест в кустах — всё, что окружало его. До некоторого мгновения. Послышался далёкий удар грома.

Майкл вскинул голову и заметил собиравшиеся тучи, постепенно поглощавшие темневший небосвод. «Только я подумал, что хуже быть не может... — накрыл лицо ладонью Майкл. — Чёрт подери, я словно в фильме. Жаль, что не с сюжетом получше...»

Остаться без попутки и ещё под дождём было самым худшим положением дел из возможных. Тем более, что последнее в конец исключает первое: во время дождя люди менее охотно останавливаются, боясь стать жертвой угонщиков машин или других интересных личностей. Даже молодой возраст Майкла совсем не освобождал его от подозрений, напротив: именно подростков чаще всего подсылали первыми отвлечь водителя.

Техас не был самым страшным штатом по преступности, но и не последним. «Я бы тоже не остановился», — подумал Майкл, провожая очередную машину, которой даже не стал уже голосовать.

Вместо этого он сосредоточился на быстром поиске укрытия. Подошла бы любая заброшка. Мотель — не был вариантом из-за пустых карманов.

Видимость продолжала ухудшаться. Майкл тарабанил пальцами по рёбрам, становилось тревожно. Вокруг были одни кусты да деревья. Начало уже накрапывать, когда он заметил неподалёку от дороги фургончик. Майкл остановился, присмотрелся. «Нет, не фургончик... это трейлер, — подумал он. В нём заиграла надежда. — Может, найдётся мне местечко?.. Конечно, мать и взрослые говорили, что так дети теряются в безлюдных местах, но... они просто трусы».

Майкл самодовольно хмыкнул. Дождь хлынул, не оставляя возможности для сомнений. Что бы его там ни ждало, а сухое место ему было нужно. «К чёрту всё», — решил он и быстрым шагом направился к месту. Пытаясь закрыться от крупных капель руками, он щурился и отплёвывался от воды. Кто бы мог подумать, что, отправляясь в путешествие, самое худшее, что ты мог забыть взять — это зонтик.

По мере приближения трейлер высился над парнишкой и становился всё подозрительнее. В окнах не было ни намёка на свет, к тому же они были побитые, а сам трейлер был сильно перекошен. Изучив его взглядом получше, Майкл убедился: «Похоже, он заброшенный».

Осознание принесло как облегчение так и дополнительные сомнения: если трейлер заброшен, в нём скорее всего можно встретить бездомных или наркоманов. Или бездомных наркоманов. «Не хотелось бы», — парнишка так и не сдвинулся с места, взвешивая свои шансы в схватке с бомжом. Учитывая предположительный примерно равный голод у обоих, возможную разницу в возрасте и отчаянное желание жить у Майкла... Шансы были не на его стороне. Как известно, выживают только те, кто жить не хочет.

Небо совсем почернело, рванул гром, подстёгивая Майкла к действию. Замызганный трейлер выглядел лучше чем пустырь среди кустов и деревьев с шансом на поцелуй с молнией. «Надеюсь, бомж внутри поевший и спит», — подумал про себя парень.

Майкл обошёл трейлер. Тронул кривую дверь и замер. Внутри, конечно же, было темно. «Зато я не трус», — подбодрил себя он, надеясь, что это не станет его последними словами.

Вынул телефон-раскладушку и, поразмыслив, щёлкнул на кнопку фонарика. Впустую использовать не хотелось, ведь заряд стоило беречь. Хорошо, что додумался хотя бы подзарядиться на последней остановке.

Пробиваясь сквозь стену ливня, тонкий луч света пролился на помещение. Захламлённая столешница, блеснул метал какой-то забытой кружки. Облезлые стены.

Видимость слишком ограничена, а это была только одна часть трейлера. «Надо проверить остальное», — подумал парень. Он пытался прислушаться через шум дождя... Безрезультатно. Если кто и храпел внутри — различить было сложно.

Майкл сглотнул. Он осмотрелся, цепляясь за любую возможность помедлить с решением. К сожалению, дождь не собирался заканчиваться. «Только вперёд», — подумал парнишка, чувствуя как всё внутри ухнуло и уже представляя себе заголовок в газетах. Прежняя спесь покинула его.

Заступил вовнутрь трейлера, ноги подкашивались от страха. Умирать действительно не хотелось.

Скрип. Майкл вздрогнул. «А, это был я», — выдохнул он. Посветил фонариком в остальную часть трейлера. На удивление, помещение оказалось пустым. Бешеный стук сердца стал успокаиваться.

За окном ливень и не думал прекращаться. С одежды Майкла на пол стекала дождевая вода. Избавившись от страха, парень теперь отчётливо чувствовал подступавший холод. Живот скрутило, глаза слипались.

«К чёрту всё, лишь бы отдохнуть». Майкл обернулся, чтобы посмотреть, можно ли запереть дверь. Замок был сломан, дверь открывалась вовнутрь.

Он решил найти, чем подпереть. Рядом нашёлся валявшийся стул. Перенося его к закрытой двери и хорошенько закрепив, Майкл невольно задумался: «Какой-то больно домашний, будто не отсюда. Зачем его сюда тащить?»

Майкл не придал этому особого значения. Освещая себе путь, он добрался до постели в конце трейлера: широкая раскладушка от стены до стены с прохудившимся слоем матраса и горой одеял.

Долгожданный отдых наконец был столь близок! Майкл спустил рюкзак и снял промокшие куртку, худи и штаны, оставшись в одних трусах. Разложил одежду на замызганный столик.

Приятно было ощущать сухость вместо прилипавшей к телу одежды. Парень обернулся на дверь. Ему показалось, что он слышал скрип, но стул был там же. «Показалось», — вновь выдохнул Майкл. Затем он напоследок пробежался взглядом по помещению. В полутьме, при слабом освещении, стены казались нависающими и мрачными. Потолок был невысоким, а окон было только пару и все — битые, пропускающие как шум, так и холод с улицы. Блеснула молния, на мгновение озарив всё и очертив элементы декора: та же столешница и кружка, столик с мокрыми вещами, подранные занавески и истоптанный пол. Всё. К тому же, оказавшись в самой глубине трейлера, уже было сложно отмахнуться от стойких ароматов, пропитавших собою всё. Пахло как на помойке с примесью бомжа на автобусной остановке.

Майкла слегка мутило, но он успокаивал себя мыслью, что ему повезло встретить это место. Он снова посмотрел на кровать. Им овладевали два чувства: усталость и настороженность. Из-за чего не мог решиться лечь и уснуть в этом странном месте. «И проснуться под бомжом», — передёрнул плечами подросток.

Снова раздался гром. «Ладно, — решился Майкл. Выключил телефон, убрал в сумку и, размахнувшись руками, качнулся и прыгнул на кровать. — Что?» — только и успело пронестись в его уме, когда он врезался во что-то твёрдое и костистое, больно ударившись и вскрикнув.

Кто-то заорал и столкнул его на пол. Майкл больно ударился плечом, сконфуженный, он в молчании наблюдал, как гора одеял зашевелилась и выросла, дыша как живое существо. Майкл был готов поверить, что столкнулся с призраком. Но очередная молния заполнила светом трейлер через разбитые окна. Через налепленные один на другое слои одеял, стопщик разглядел лицо и очертания тела. На него смотрел подросток примерно такого же возраста, как и он сам. Незнакомец, весь худой, с видными рёбрами и впалыми хищными глазами, озлобленно смотрел на Майкла, отчего любому стало бы не по себе.

Всё окунулось в полумрак. Они продолжали молчать. Каждый ожидал чужого первого хода.

Ощущая себя в невыгодном положении, а именно — на полу, Майкл с напускной серьёзностью откашлялся и резво поднялся, возвышаясь над парнем на постели.

— Звать Майкл. Будем знакомы.

Он протянул руку подростку, стараясь разглядеть его в потёмках.

Неохотно, но незнакомец протянул руку и ответил, тихо, осипшим голосом:

— Ричард.

Майкл улыбнулся: теперь ему проще будет стать желанным гостем. И как ни в чём не бывало, Майкл вернул себе руку и присел на кровать, прежде чем Ричард опомнился бы.

— Рад знакомству, дружище. Ты прости, что так к тебе завалился, я был уверен, что здесь пусто. — Похоже, Ричард уже собирался что-то сказать, но Майкл снова не дал ему вставить и слова: — У меня к тебе проблем нет и долго здесь задерживаться не хочу. Мне бы дождь да ночь переждать. Я могу дать тебе поиграть в мои игры на телефоне, и мы завтра пожмём друг другу руки. Хороший план! Договорились?

Еды предложить не было, вещами делиться тоже особо не хотелось, но такому заморышу точно зашли бы игры — так думал Майкл.

Ричард замялся, на мгновение показалось, будто он не понимал сказанного и не мог ответить, но факты доказывали иное. «Странный», — подумал про себя Майкл. Не видя никаких подвижек, он протянул Ричарду руку:

— Да не бойся ты, всё будет замечательно.

Замарашка взглянул то на руку, то на Майкла и нерешительно пожал её. Майкл заметил, что ладонь Ричарда была грязной, вся в пыли. «Моё любимое», — протянул про себя он, чуть ту не отдёрнув.

Борясь с отвращением, Майкл дождался ослабления хватки и тогда положил её на штаны, лежавшие рядом, и незаметно вытер.

— С тобой приятно иметь дело, — проговорил тот с притворной улыбкой. Затем покопался в вещах и нашёл телефон, передал его Ричарду, у которого глаза загорелись. — Ладно, веселись, а я прилягу.

Плюхнувшись на долгожданную кровать, Майкл громко откашлялся, побуждая Ричарда подвинуться, и хорошенько закутался в одно из одеял. После чего пробормотал, закрыв глаза:

— Сладких снов, друг, и к чёрту этот дождь

Он уснул почти моментально, озаряемый блеклым светом экрана телефона, под звуки неумолкавшего шторма.

Проснулся Майкл в промозглой свежести: дрожь в теле в какой-то момент стала столь невыносимой, что сны его прервались. Он открыл глаза, недовольно морщась на заливавший всё солнечный свет. Хотелось укрыться ещё больше, но все одеяла уже были на нём.

Ровно в тот момент ему вспомнилось, что подле должен был быть встреченный им вчера подросток. Ричарда не оказалось ни в постели, ни в самом трейлере. «Странно», — подумал Майкл, также замечая, что стул, которым он подпёр дверь, исчез. Тревога нарастала в сердце Майкла и помогла мгновенно избавится от любых остатков сонливости. Догадываясь о самом худшем, он вскочил и бросился искать телефон.

— Чёрт тебя подери! Он обокрал меня! — воскликнул Майкл, нервно смеясь.

Судя по всему, Ричард стырил рюкзак и обчистил карманы ночного гостя. Забрал всё, что только мог, даже последнюю купюру в двадцать баксов.

Майклу чудом осталась одна только одежда и обувь. Ладно, без куртки, но хотя бы остались худи и штаны.

— Чёртов бездомный мудила, — не прекращал ругаться Майкл, одеваясь.

Он выбрался из трейлера, всё ещё пребывая в расстроенных чувствах. Если раньше у него оставалась возможность позвонить домой, вернуться, теперь путь был отрезан. Парнишка никогда не трудился запомнить номер матери, отмахиваясь на её упрёки в беззаботности. «Да что вообще может случиться, он всегда у меня записан», — отвечал раздражённо в ответ он, назло решив не учить.

В итоге Майкл смотрел на запылённую дорогу, жалея о своих жизненных выборах. Ни вещей, ни телефона, ни документов, — Боже мой, он только вспомнил, что и паспорт засунул в рюкзак, — спасибо, что с парой рук и ног. И головой.

«Никогда больше не доверюсь людям», — стиснул зубы он.

Неприятный это был день.

Майкл опомнился, когда Хуго мягко пихнул его локтём в бок:

— Э, малыш Джордан, ты там живой? Так притих ещё и с такой страшной миной, что у меня мухи дохнуть в салоне начали. От страха или смеха, не знаю.

Стопщик издал натужный смешок в ответ на басистый хохот дальнобойщика и коротко отозвался:

— Да, пока живой. — Он заметил, что намертво прижал к себе рюкзак и заметно расслабил руки. Вспомнив, что никто даром людей не подбирает, а угрюмых стопщиков никто не жалует, Майкл натянул на лицо рабочую улыбку. — Задумался о девяносто пятом, босс, когда «Буллс» уступили «Мэджик». Думаю об этом каждый день и, порой, сильно увлекаюсь.

Хуго закивал, довольно протянув:

— О-о, да, это точно. Дряная была игра! Удивлён, что ты знаешь побольше ваших этих... скибиди-туалетов, dios mio. [1]

«Держись, Майкл, он всего лишь старик, испанский стыд пройдёт», — коротко посмеиваясь в ответ, думал Майкл, борясь с желанием выйти из машины прямо на ходу.

— Обижаете, Хуго, я все игры смотрел, — легко соврал он, перебирая в памяти самые яркие заголовки и основные причины ссор в социальных сетях между стариками. — Как вам новость о Деррике Роуз? Ждёте двадцать шестой год?

— Ещё как жду, — присвистнул Хуго, сигналя наглому обгонщику на легковушке и не сводя взгляда с дороги, лишь изредка поглядывая на Майкла в зеркало заднего вида. — Парнишке столько же, сколько моему сыну, в то время как последний лучший игрок лишь в постелях у девушек, меняя их каждый месяц. И то, «лучший» он пока лапшу вешает, а не как до дела дойдёт. Вот же ж мелкий засранец у меня, всё никак за голову не возьмётся!

Хуго снова расхохотался, а уровень неловкости для Майкла необычайно возрос. Он стушевался и постарался сменить тему обратно на баскетбол:

— Да уж... И всё же жаль, что Деррик Роуз отошёл от дел.

— Это точно! — сразу же загорелся Хуго и уверенно заговорил: — Я сразу заметил, что парнишка — молодец, ещё в той игре...

Майкл теперь был уверен: болтовня дальнобойщика отвадит от стопщика воспоминания о прошлом на долгое время.

_____________

[1] Мексиканск./испан. — «бог мой».

III.

Поговорить они успели долго, постепенно тон беседы становился всё более дружеским. Хуго старался углубить контакт ещё больше, но стоило поднять вопрос о прошлом Майкла, и стопщик отвечал односложно, быстро переводя тему. В такие моменты поездка наполнялась тишиной, Хуго, похоже, погружался в размышления. Майкл же снова начинал считать вышки, невольно прикидывая, насколько далеко бы прошёл без этой попутки. С другой стороны, чем выше было солнце — тем чаще на дороге были машины.

Часть пути была преодолена и стоило подумать об остановке. На въезде в сам Комфорт как раз была огромная автостоянка с заправкой и удобствами. Машин там было много, верно, все собрались в одном месте.

Здесь было большое кирпичное здание с огромной вывеской, в котором можно было найти как кафетерий, так и обычный магазинчик. На площадке, отведённой под парковку, также были доступны автосервис-мойка и заправка.

Майклу радушный уголок под именем «Травел-стоп» был знаком.

— Выглядишь так, будто бывал здесь, — тепло окликнул его Хуго, спускаясь по ступеньке и захлопывая дверь.

На что Майкл помолчал немного, затем сунул руки в карманы и бросил:

— Бывал.

«Нужно лучше мне свои мысли прятать, становлюсь совсем как на ладони», — сказал себе он.

Хуго любезно предложил угостить Майкла обедом. Майкл попробовал вежливо отказаться, но после второго приглашения сразу поддался, словно бы нехотя, а на самом деле — на то и рассчитывавший.

Фуру забрали техники, занявшиеся подкачкой шин.

Кафешка была минималистичной: стандартные светлые стены, кафельный пол, полубар-полустойка и много белых столов с алыми диванами. Пахло зажаристым маслом — скорее всего неменяемым после сотой жарки — мясом, яйцами и выпечкой. Не будь работавшей кондишки было бы жарче, чем снаружи. Люди сидели парочками, компанией или по одному почти везде, заполнив всё пространство. Майклу и Хуго пришлось потрудиться, чтобы найти свободный столик. Играла громкая музыка, шумно говорили посетители, а мимо столов бегали официантки: то с блокнотом, то с едой и напитками. Но атмосфера была очень тёплая и уютная, все были вежливы с девушками и называли их всякими приятными словами: «Душенька», «Красотка», «наша Сьюзи». Официантки улыбались в ответ и ловко прятали за фартук оставленные чаевые.

Майкл с Хуго сели на освободившиеся места и к ним сразу подошли, дав меню, рассказав об основных блюдах и сразу приняв заказ.

За трапезой Майкл ни в чём себе не отказывал и ел за двоих. Мало что могло его смутить, в особенности — маленькая зарплата дальнобойщиков. «Если уж предложил, то на цены этой забегаловки копейка найдётся», — думал Майкл без зазрения совести. Ему подали яишницу, бекон, пару бургеров, кофе, и два супа. Он жадно ел.

Хуго, на удивление, не подавал виду, что ему это неудобно, и спокойно ел свой скромный обед: яишница, фришки, чай и суп. Майкл же на своего «покровителя» то и дело украдкой посматривал, ощущая себя кем-то вроде пса в клетке приюта. Они тоже никогда не начинают есть пока не отойдёшь и даже тогда следят за тобой, готовые отскочить в сторону в любое мгновение. Стало паршиво на долю секунды.

«Не я себя таким сделал», — подумал Майкл, отсекая любые сомнения, и продолжил прощупывать почву: гадая, сколько ещё мог вытерпеть Хуго. Майкл успел отъесться на целую неделю вперёд — и всё равно решил подозвать проходившую мимо милую официантку и попросил себе вдобавок порцию картошки фри. В предвкушении мексиканской ругани, стопщик чуть не улыбнулся раньше времени.

Однако дальнобойщик его поражал. Будто бы предела и не было: допивал чай, читая газету. Майклу в очередной раз стало неудобно, а потом на стол легла тарелка с едой.

«Вот и хорошо для меня, что он такой тюфяк», — усмехнулся и только больше раззадорился Майкл.

Хуго дождался, чтобы Майкл, давясь, наелся и после этого сразу попросил счёт, оплатил, оставив небольшую сумму чаевых, и повёл стопщика обратно к машине. Мексиканец был в прекрасном настроении, снова начал заговаривать про баскетбол и обсуждал матч против Леброна. Майкл чувствовал себя неловко после выходки, хотя пытался тому сопротивляться, и недоумённо отвечал на вопросы, которые время от времени подкидывал Хуго.

«Почему он меня терпит? Что ему от меня надо, что он такой добрый? — думал про себя стопщик. — Лучше бы он меня обругал и за дверь выставил, бросив здесь...»

Но дальнобойщик не прекращал ему улыбаться.

Так, скоро они уже залезали обратно в машину. Когда они уселись и Майкл пристёгивался, Хуго невзначай спросил:

— Ну что, miho, хорошо поел?

Они встретились взглядом. Майкл почему-то сразу понял, что Хуго обо всём догадался. Кровь прилила к щекам парня, он стушевался и отвёл взгляд, сказав:

— Да, спасибо.

Хуго улыбнулся, повернул ключ зажигания, и только добродушно протянул:

— Они так замечательно подкачали нам колёса, теперь будем лететь по дороге.

Фура завелась, Хуго нажал на педаль газа, и они тронулись в путь.

Майкл молчал некоторое время. Он уткнулся в телефон, изображая сильную заинтересованность в постах медиа, которые почти сразу пролистывал. Оттого мексиканец всецело отдался дороге, включив радио погромче и подпевая латинской песне.

Парнишка же размышлял над произошедшем в кафе да и вообще обо всём их путешествии вместе. Пережив в жизни разное, Майкл привык, что любой человек, сколько бы ни притворялся, держал камень за пазухой, а потом очень больно бил.

Осознание данной истины до сих пор сослужило добрую службу Майклу, избавляя от случившихся и не успевших произойти проблем. «Так лучше», — всегда повторял он себе, с каждым разом увеличивая дистанцию с незнакомыми людьми. Пока вовсе не стал намеренно портить их мнение о себе. Обычно у него удавалось на отлично, отчего ни у кого не оставалось и шанса подобраться к нему поближе.

В случае с Хуго, он поступил так же. «Но почему не сработало? Почему он продолжает делать вид, что ему приятно моё общество?» — притворство дальнобойщика начинало раздражать Майкла, и сильно.

Гораздо лучше было бы, чтобы Хуго наорал на него в кафе, забыл о каких-либо дружеских темах, говорил бы только об интересном ему или вовсе молчал оставшийся путь. Да хоть бросил прямо там, на «Травел-стоп»! Майкл подцепил бы себе одну из официанток, развёл бы на часть чаевых или спальное место, а позже нашёл бы среди обилия водителей, кого посговорчивее.

«Да только я всё ещё здесь, — подумал Майкл, хмуря брови. Он осторожно взглянул на мексиканца, наблюдая того в профиль. Добродушный дядька совсем разорался, голося свою... верно, любимую песню. Раздражение в парнишке возросло вдвое. — Лицемер. Небось так добр со мной, чтобы с улыбкой на себя в зеркало смотреть. А сына своего чморит». Майкл такое ранее встречал: скупые и жестокие родители, оказывались необычайно щедрыми и ласковыми с кем угодно, но не со своими детьми. Чужих детей, похоже, любить проще.

Да, Майкл уверился, что и Хуго был таким. Как же иначе? Мир слишком прогнил для исключений.

Из мыслей его вырвал голос Хуго, чья громкость поубавилась от оперной и вернулась к обычному, но всё ещё достаточно громкому, тону:

— Малыш Джордан, ты верно всё думаешь, когда же я тебя выкину из машины за выходку в кафетерии?

Парнишка опешил. Он посмотрел на Хуго, стараясь убедиться, что не ослышался. Вопрос был слишком прямым.

Понимая, что всё было так, как ему показалось, Майкл натянул улыбку:

— О чём вы, босс? Я просто последний раз ел пару дней назад и...

Хуго засмеялся, не дав ему закончить:

— Ладно тебе, малец, я, может, и простой человек, но не тупой. Не обижай меня. — Майкл смолк, поражённый проницательностью этого простака. Никто не подлавливал ещё парня так хорошо, и уж тем более сложно это было ожидать от случайного работника третьего класса. Но Майкл молчал. — Тебе кажется, что все тебя хотят обязательно обидеть, да только я по жизни живу иначе. И такие как я существуют, просто ты не хочешь их замечать. — Хуго вздохнул, продолжая свой монолог на последнем издыхании, теперь явно расстроенный всей ситуацией: — Я видел таких, как ты, нередко, поверь. И сам мог быть таким. Я не стал. Я выбираю в людях видеть хорошее и сам заботиться о других. В жизни много трудностей, когда ты на всех зубы скалишь. А я после пяти детей... к детским капризам привык, знаешь ли, dios mio!

Он что-то ещё проговорил на мексиканском, плохо расслышанное Майклом. Затем замолчал. Майкл не понимал, что происходит, и как этот старик вообще смог разобраться в его потаённых чувствах. «Поскорее бы выйти отсюда», — подумал стопщик, ощущая себя не в своей тарелке.

— Так и будешь молчать? — чуть повысив тон, спросил Хуго.

Майкл тихо вздохнул. «Да», — надо было сказать ему, однако до нужного города оставалось совсем чуть-чуть и потому произнёс он:

— Нет. Мне жаль, что я так сделал. Я был уверен, вы меня прогоните.

— И зачем тебе это? Аллергия на приятную компанию?

— Похоже на то.

Хуго пробормотал что-то ещё, вновь на своём языке, и продолжил ехать, даже и не думая выкинуть на дорогу вредного попутчика. Оба погрузились в свои мысли.

До Сан-Антонио получилось добраться за полчаса. Майкл сверился со своим телефоном и заметил, что было только полчетвёртого. «Как мы быстро!» — удивился он.

Дальше их пути с Хуго разбегались. Точнее, Майкл настоял, чтобы было так.

Хуго вёз товар в Мексику, и у него оставалась ещё пара дней в запасе, ибо у него была фиксированная стайка за рейс. Он предложил докинуть Майкла хотя бы ещё до Хьюстона, однако тот был непреклонен. Майкл сказал сразу, что жест ему был приятен, однако ему было бы неудобно задерживать Хуго за ничего. Точнее, так Майкл сказал.

Они подъезжали к Ривас-стрит, за которой Хуго оставалось повернуть в сторону тридцать пятого шоссе и спокойно продолжать путь до Мексики. Выбирая самый неудобный для себя вариант, Хуго без лишних мыслей повернул на съезд «569 В» и остановился на обочине дороги. Майкл это заметил, и всё же промолчал. Мотор затих.

Опять играло кантри в радио, а через окна пробивался звук улицы. Жизнь кипела: машины проносились одна за другой по мосту, кто-то изредка сигналил. Где-то слышались удары отбойного молотка и бурные крики со стройки и дорожных работ.

Первым молчание решился прервать Хуго, откашлявшись и улыбнувшись:

— Город полон людей и машин, думаю, теперь, miho, и такой простофиля-стопщик, как ты, сможет найти себе попутку.

Тон его был особенно нежным, дружеским. Благодаря же тому, что они остановились, это был один из редких моментов, когда он сидел, повернувшись к Майклу. Так стопщик мог разглядеть получше лицо мексиканца, отыскивая пару ранее незамеченных морщин и маленький шрам на левой щеке. Откуда был этот шрам, Майклу уже было никогда не узнать. И он запечатлел странного дальнобойщика у себя в памяти, оставив много тайн неоткрытыми. «Так лучше», — подумал про себя он и заговорил:

— Да, босс, будем надеяться, что это так. Я запомню все ваши советы, наверняка отныне буду успешнее в автостопе. Спасибо вам за всё: за поездку, за беседы. — Майкл протянул руку Хуго.

— И за вкусный обед? — прищурился в ухмылке дальнобойщик, крепко хватая ладонь парнишки.

Майкл осёкся. «Слава богу, я дальше с ним не поеду, он бы меня не оставил в покое», — бегло подумал про себя он.

— Да... и за обед, сэр, — подтянул в улыбке краешек губ Майкл, хотя хотелось нарочно промолчать. Чувствуя, что Хуго и не думал его пускать, стопщик слегка потянул руку на себя, намекая на готовность уходить и проговорил: — Что же, пора мне идти. Не хочу до вечера застрять здесь.

Хуго, хотел было что-то сказать, но промолчал и хватку ослабил, выпуская руку Майкла. Стопщику показалось, что Хуго чем-то терзался, не решаясь сказать нечто важное. «Это же не моё дело... Не может сказать — опять свою болтовню — так и его проблема, зачем я думаю лезть?» — думал Майкл, находя в себе неожиданные перемены. Он еле заметно вздохнул и снова наигранно приулыбнулся.

— Сэр, я вижу, вам что-то хочется сказать мне. Давайте, не стесняйтесь, я бы сам остался надольше, так что рад поговорить с вами напоследок.

Хорошо, что Майкл всегда умел врать, не моргнув глазом.

— Híjole![1] — воскликнул мекскиканец, и Майкл сначала решил, что чем-то расстроил собеседника, но тот вдруг очень экспрессивно заговорил, всплеснув руками: — Ты только посмотри, что за добрый малый, dios mio. Ах, ты разбиваешь мне сердце ещё больше! Не хочу я оставлять тебя на дороге, miho, вот зачем ты занимаешься этой ерундой, автостопом? Ты даже не автостопщик, так, строишь из себя кого-то... Вот скажи, куда ты вообще направляешься? Неужели это так важно?

И снова у Хуго получилось ошеломить Майкла. Его честность и открытость сбивали с толку парня, привыкшего выживать и изворачиваться, жить под поддельными именами и личностями. Враньё — залог безопасности, когда у тебя не осталось ничего, кроме своих портков, и тебе каких-то там пятнадцать лет, а добрался ты до штата, в почти что две тысячи милях от прежнего дома. Майкл понял это тогда и сделал своим жизненным девизом. «Никогда не говори другим то, что ты думаешь», — повторял себе всё время он. Даже взрослые люди, бравшие его на халтурки и нелегальные работы, замечавшие в документах следы налепленной фотографии и закрывавшие на это глаза — они жили так же. Эти десять лет он убеждался в этом каждый день больше и больше.

А сейчас перед ним был мужчина, старше даже тех, с кем Майкл имел дело, и зарабатывавший столько, чтобы просто прокормить своих детей-поросят и жену. Мужчина, который совершенно опровергал все жизненные убеждения Майкла, показывая, что живя честно, можно быть счастливым и радоваться рутине. Не отвернувшийся от сына-увольня, который, как позже говорил Хуго, жил всё ещё под его крышей и несмотря на опасения Майкла — видел от отца только безвозмездную любовь. По крайней мере, если судить по рассказам простодушного дальнобойщика.

«Такого просто не может быть», — сказал себе Майкл, чувствуя, как всё его естество скручивалось. Ему хотелось убежать как можно дальше, запрятаться в какую-то помойку, нарваться на переработавших и продажных полицейских, быть ими избитым только за то, что не так посмотрел в их сторону, чтобы ещё раз удостовериться: да, мир прогнил.

Но ему приходилось оставаться здесь, из вежливости из-за внезапно проснувшейся совести. Он всё ещё помнил их инцидент с обедом.

— Я... — произнёс Майкл, не зная, что и ответить. Он отвёл взгляд, пряча глаза, делая вид, что равнодушно рассматривал улицу за окном. Майкл пытался решить, действительно ли хотел бы быть честным с мужчиной, которого больше в жизни никогда не увидит и с кем провёл от силы часов пять в дороге. — Я еду в важное для меня место. Я откладывал это до последнего, но знаю, что так и так придётся туда вернуться. Да и нет у меня ничего такого в жизни, чтобы было за что держаться. Я действительно не опытный автостопщик, но мне нравится болтаться по улицам в пути. Это хотя бы интереснее работы в кафешках по двенадцать часов. — Майкл замолчал, чувствуя, что начинал открываться и рассказал слишком много. Он мотнул головой. — Сэр, вам незачем забивать себе этим голову. Во мне нет ничего интересного, я просто парнишка, который хочет добраться до цели.

— А ты уверен, что это всё ещё цель? — прицокнул языком Хуго. Мексиканец всё ещё был достаточно взбудоражен. — Что в этом вообще есть смысл?

— Мне без разницы, — пожал плечами Майкл, поспешно прячась за маской равнодушия. Его губы сомкнулись в тонкую линию.

«Поскорее бы убраться отсюда», — только и думал он. Но Хуго и не думал переставать давить на него, находясь будто бы слишком близко и своими эмоциями переминая Майкла.

Хуго всплеснул руками, что-то пробормотав на мексиканском, хотел было что-то сказать, но передумал, стукнув руками по рулю. Отвернулся, некоторое время смотря в окно в тишине. Потом снова повернулся, открыв рот, но тут же замолчал, уже выругавшись.

Майкл же настороженно наблюдал за резкими переменами в Хуго, который никак не мог подобрать нужных, по его мнению, слов, и только больше раздражал торопившегося стопщика. Майкл положил руку на дверную ручку, открыто намекая, что хотел уйти.

— Ладно! — вдруг изрёк дальнобойщик, откинувшись на сидение и уставившись взглядом на дорогу впереди. — Miho, у меня не получится тебя переубедить: ты дал мне это понять. Тебе важно добраться до своей цели, даже если она не имеет смысла. Это мне тоже нужно принять. И всё же... Мне хочется предложить тебе альтернативу. Даже если тебе осточертело меня слушать и ты так хочешь уйти. Ты выслушаешь меня?

Майкл отнял руку от двери.

— Говорите.

— Ты неплохой паренёк, и ты один из немногих, кого я подбирал, с кем хотелось бы и дальше ехать и болтать, а не выкинуть на первом повороте посреди пустыни. Да, ты со своими странностями, но в тебе есть что-то интересное. Ты по-своему прямолинеен, даже когда врёшь, и моё сердце сжимается, когда я вижу, что всё, чего тебе в жизни не хватает, это чтобы кто-то взял тебя под крыло. Ты запутался, тратишь время... И ты всего лишь ребёнок.

Майкл молча слушал. Ему до сих пор казались странными порывы Хуго, он всё никак не мог найти ни одного объяснения происходящему. «Какое ему дело, пусть и было бы так?» — пронеслось в голове Майкла.

Хуго вздохнул, подпирая подбородок рукой, продолжая монолог:

— Жена всегда говорила, что я слишком мягкий. Но я не могу иначе. Вижу собачку, котёнка, дитёнка — и мимо пройти не могу. Miho, я хочу тебе помочь. Я ведь не только товары гоняю, это так, когда есть хорошие рейсы с заказом. Сам я владелец хорошей авто мастерской у себя в городе. И ты же говорил, что... какой у тебя там был опыт, напомни?

«Он не забыл?» — удивился Майкл, вспоминая те крупицы прошлого, о котором он обмолвился в их разговорах, подмывая к правде немного лжи или умалчивая детали.

Но про навыки Майклу врать не приходилось. Его руки — то, что такая же истина, как и сам Майкл, как человек, и их ему не требовалось приукрашивать. Он умел ровно столько, сколько говорил.

— Я подрабатывал в мастерской, чинил движки, менял покрышки. Да, руку в этом набил.

— Ну вот, — улыбнулся Хуго. Он указал ладонью на висевший на груди крестик. — Сам Господь свёл нас вместе, и я бы с радостью тебя взял к себе. Ничего мне от тебя не надо, найду в нашем доме комнату, жена тебя с радостью накормит — готовить она обожает — и возможно ты даже моего сына-оборванца вдохновишь на работу примером. Понимаешь, Майкл, — дальнобойщик перехватил взгляд парнишки и очень серьёзно сказал: — Я всегда доверяю своему чутью. И я чую, что наши пути связаны. Ты мне как сын, miho, и я бы хотел обучит тебя всему, что знаю, чтобы хоть кто-то с головой от меня это унаследовал.

Майкл не знал, что ответить. Он до сих пор не мог осознать всех причин, которые движили Хуго, он не мог поверить в искренность его слов. Или мог, но настойчиво упирался. «Нет, здесь дело нечисто», — заглушал он в себе любой порыв согласиться. Майкл привычно улыбнулся.

— Спасибо, сэр, мне приятна ваша забота. Но я не думаю, что нам действительно по пути. Я вам уже говорил: мне ехать дальше, и я ни за что не сверну с выбранной дороги. Допускаю, что я выгляжу смешно, но и с вами мы знакомы неполный день. Я желаю вам счастливо закончить заказ.

Хуго молчал, смотря ему в глаза и безуспешно пытаясь отыскать намёк на податливость. Затем он задумался, кивнул и снова взглянул на дорогу впереди.

— Хорошо, малыш Джордан. Действительно, зачем мне тебя уговаривать? Извини старика, что расчувствовался и тебя задержал. Хорошего и тебе пути.

Майкл кивнул, закинул рюкзак на спину и открыл дверь.

Увесистая рука Хуго легла ему на плечо, останавливая в последний раз.

«Ну конечно... давай скорее, старик, не пойду я с тобой», — подумал про себя Майкл, стараясь удержаться от гримасы недовольства, и послушно замер, обернувшись. Он ожидал продолжения монолога со странными раскаяниями и нахождениями себя от Хуго, однако не встретил ни того, ни другого.

Хуго протягивал ему визитку.

— Ты это, если что, звони. Там и адрес умные парни напечатали, — ох, я в этих всех дизайнах не разбираюсь, но пусть будет что-то, — так что и на попутке доехать до меня сможешь. Только захотеть! — он засмеялся в широкой улыбке, чем в который раз обезоружил стопщика.

— Да, только захотеть, — повторил Майкл, слегка улыбнувшись.

На мгновение Майкл подумал, что зря уходил. И напоследок окликнул мексиканца:

— Хуго?

— Да? — в голосе водителя мелькнула надежда, они соприкоснулись взглядом.

— Двадцать баксов подарите?

Хуго удивлённо посмотрел на ехидно улыбавшегося стопщика, вздохнул, покачал головой и дал ему двадцатку.

_____________

[1] Мексиканск. — «Ё-моё!», разговорное.

IV.

Хуго уехал, оставив Майкла в Сан-Антонио. Стопщик осмотрелся. Длинный мост-шоссе, проходил через весь город, начинаясь где-то далеко и неизвестно где заканчиваясь.

Под самим мостом был пустырь, глухой, холодный, весь в тени. «Лучший притон для бомжей», — усмехнулся Майкл. Чувствуя навалившуюся усталость после одной бессонной ночи из-за того самого деньготряса, Майкл для себя решил, что поищет место, где отдохнуть и поесть. Возможно, даже заночует в Сан-Антонио, а с утра двинется дальше.

«И если место себе не найду, что же, вернусь под этот мост», — подумал он. До сих пор он не заметил там палаток других бездомных, что либо говорило о свободном месте, либо о хорошей работе полицейских — и оттого хорошенько запомнил точку.

Развернувшись, он решил пойти дальше, погулять, посмотреть окрестности. Поискать магазин, ресторан, туалет.

Неподалёку была шумная стройка, а ещё чинили дорогу. От этого в воздухе всё время витала пыль, и проносившиеся машины с энтузиазмом её разносили.

Дышать было неприятно, хотелось всё время кашлять, — в пустыне, по которой он прошагал несколько часов и то было чище, — и Майкл поскорее пошёл прочь от оживлённого каменного моста, углубляясь в район.

Дело шло к вечеру, а солнце всё ещё было ярким. «Ещё бы, август», — вздохнул Майкл, щурясь от жары. Впрочем, он был родом из Флориды, десять лет прожил в Тусоне и был привыкшим. Но до сих пор сильное солнце изрядно действовало ему на нервы.

Майкл надеялся поскорее заскочить в какой-нибудь магазин, желательно с кондиционером. «Ну или хотя бы вентилятором».

По дороге он заметил, насколько же всё было гиблым. Какие-то серые страшные каменные здания, будто заброшенные фабрики, облезлые столбы.

Зелени — еле-еле, маленькие островки вдоль тротуара. И в общем и целом всё выглядело очень бедно.

Казалось, это целый город, а первая улица, которая ему попалась выглядела хуже чем «Травел-стоп» посреди ничего.

Стараясь выудить из памяти воспоминания десятилетней давности, он размышлял над тем, всегда ли было так. Но тогда он пробыл в Сан-Антонио недолго и практически на его окраине, а не в центре, так что... «Ничего я не помню», — подумал Майкл и отмахнулся от данной идеи.

Однако, стоило значительно отдалиться от дороги, и внутренние улицы района стали оживать. Один очередной шаг — и ты уже переступал границу совсем другого мира. Вместо вымирающих домов — аккуратные строения, красиво покрашенные, с участками зелёной травы и деревьев.

«Кооператив, — протянул в уме Майкл. Он остановился, обернулся, и буквально поразился: незримая граница отделяла ухоженную улицу от копирки с «Fallout». — Да, вот, что значит, когда деньги вкладывает государство, а когда — сами люди».

Мимо проехала женщина на велосипеде, одета она была просто, не как вело-спортсмен, так что скорее всего была на короткой прогулке и возвращалась домой.

Тут же появилась семья: женщина с коляской и сопровождавший муж, с ребёнком на руках. Где-то затявкала собака.

Из-за этого особенно явственно Майклу показалось, что он находился в игре, симуляторе, и перешёл в новую зону. Прогрузившуюся с опозданием.

Неспешно он пошёл дальше, в очередной раз радуясь тому, что бросил последнюю работу в общепите. Грубый начальник, безумные гости, ненормированные часы, бесконечные обязанности — всё это исчезло. И теперь он мог вот так спокойно прогуливаться по рандомной улице в США, беспокоясь не о том, чтобы дожить до зарплаты, а о том, чтобы просто найти, где поспать и поесть.

«Меньше обязанностей — меньше проблем, — улыбнулся довольный Майкл.

Скоро он заприметил большой продуктовый магазин. — О, то, что надо!» — подумал Майкл, но повременил с посещением. Остановившись под одним из деревьев, парень облокотился на него спиной и вынул из рюкзака карту дорог и карандаш.

Задумчиво изучая все маршруты, он старался отсчитать в голове проделанный путь. Получалось, что он за восемь-девять часов доехал от Лас-Крусеса до Соноры, точнее, был там брошен деньготрясом, а потом... — сколько он прошёл? Миль пятнадцать? — неподалёку был подобран Хуго. «Да... этим странным стариком».

Впечатление о всём знакомстве у Майкла осталось смешанное. Он не любил такие заглядывания в душу и до сих пор считал, что ничем хорошим закончиться такое идеальное предложение не могло. Не бывает счастливых случайностей, не бывает чудес. Хотя, казалось бы, сохранённая Майклом визитка говорила об обратном. Он запрятал её в свой кошелёк. Вспомнив об этом и заметив рядом мусорную корзину, Майкл подумал: «Пусть будет», — и сделал вид, что мусорки под рукой не было.

Притянув свои мысли обратно к насущному вопросу, Майкл отметил на карте часы: девять часов, проведённые с деньготрясом, несколько часов пешим ходом и около пяти часов с Хуго. Записал расстояния.

Одна тысяча двести девяносто шесть милей пройдено из запланированных две тысячи триста пятидесяти шести. «Чуть больше половины», — рассудил он.

Спасибо, что прошёл столько, но и впереди оставался неблизкий путь.

Теперь, когда всё было отмечено, можно было двигаться дальше.

Он убрал карту и карандаш обратно в рюкзак и пошёл в магазин. В кошельке у него были сорок долларов: двадцать его, двадцать от Хуго. Конечно, на его кредитке ещё были деньги, — небольшие накопления на поездку, — но никому об этом знать не надо было.

Закупился по минимуму: бутылка воды, бутерброд, жареный арахис и банан. Всё он сложил в рюкзаке, удачно сэкономив два цента на пластиковом пакете. «Заботитесь о природе?» — улыбнулся кассир, начинавший уже пробивать товары следующего покупателя. «Нет, о кошельке», — пожал плечами тогда Майкл, оставив кассира в замешательстве.

Это заставило Майкла улыбнуться. Ему по-своему нравилось подкалывать людей, ведь оттого жизнь казалась интереснее. Особенно, когда они ему верили, что бы он ни говорил.

Вынув из кармана наушники, он подсоединил их к телефону и открыл спотифай. Включил музыку, доступную без реклам, поскольку родственники девушки, с которой он недолго встречался, забыли его убрать с проплаченного плана и пошёл гулять по району.

Нужно было исследовать всё, каждый уголок своего временного пункта отдыха.

Много чего он там не нашёл. На те ресурсы, что он был готов потратить, предложений на ночь не было. Потому Майкл вернулся к началу своего пути, чтобы далеко не уходить от дороги.

Взглянул на часы. Было полпятого.

«Ничего себе я разгулялся», — покачал головой Майкл, вынул брелок и стал им бреньчать, внимательно изучая окрестности. Парень решал, куда бы податься.

Здесь жили обычные люди, в собственных домах, к кому стучаться в двери точно не стоило, если пулю в лоб получить не хочется. Мини-парк, в котором можно было пристроиться на скамейку... Место под мостом, где уже стали появляться палатки бездомных. Но в самом районе неподалёку он видел церковь, — даже две, — а где церкви, там и... «Дом для бездомных», — чуйка заядлого бродяги никогда не могла подвести.

Халява — это девиз Майкла, и он был готов отстаивать эту истину до своих последних дней.

Ноги сами понесли его к дому бездомных. По пути он спрятал наушники в рюкзак, подобрал пыль с земли, обмазал ею свою куртку и немного прошёлся по щекам. Взъерошил волосы и спрятал брелок. Прощёлкал пальцы и приноровился хромать на одну ногу.

Подходя к зданию, Майкл увидел на дверях расписание:

«СБ. Закрыто

ВСК. Закрыто

ПН. 08-17

ВТ. 08-17

СР. 08-17

ЧТ. 08-17

ПТ. 08-17»

Сверившись с часами, которые указывали, что оставалось минут пятнадцать, парень сделал короткие вдох-выдох и постучался.

Сначала была тишина, и он уже хотел тронуть ручку двери, но услышал шаги. Дверь открылась, показалась женщина в красной майке. Парнишка сразу заметил другие логотипы на ткани и подумал: «Наверное, волонтёры».

— Да? — подала голос девушка, пробежавшись по гостю с головы до ног.

Девушка была молодой блондинкой, с круглым личиком, и немного ниже Майкла. На мгновение, он заметил блик симпатии в её глазах. Он ей понравился.

— Добрый вечер. Я некоторое время назад потерял работу, скитаюсь от места к месту и пытаюсь встать на ноги. У меня завтра собеседование, и мне бы одну ночь где-то перекантоваться. Может, у вас найдётся место? Хлопот не доставлю.

Лицо волонтёрши сделалось совсем жалостливым, передавая её сочувствие, и Майкл понял: она точно клюнула. Теперь роль надо было играть до конца.

— Ох... мне так жаль это слышать. У нас сегодня много людей было, но для одной мечи место найдём. — Она бегло оглянулась, прикусила нижнюю губу, задумавшись. Потом вновь посмотрела стеснительно на Майкла, не выдерживая долгого взгляда глаза в глаза. «Расстаяла», — усмехнулся про себя Майкл, чувствуя нежную волнительность девушки. — Ничего, если не будет шкафчика?

— Ничего, — мягко улыбнулся Майкл.

Волонтёрша покраснела.

— Ах... — она запнулась, и всё же быстро отвела взгляд, продолжая и открывая дверь пошире. — Тогда, пожалуйста, заходите... Вы же наверное ещё голодны?

Майкл послушно зашёл в помещение, прихрамывая.

— Не ел уже с день, но много не попрошу. Не хочу, чтобы вы обо мне так сильно беспокоились. Вы и так сделали для меня больше, чем должны.

Она стеснительно улыбнулась.

— Ну что же... выполняю волю Господа нашего Христа. Рада помочь. Кхм. Я обязательно найду вам еды. — Волонтёрша закрыла дверь за ним, выключая свет на входе, и повела его вовнутрь, к другим богатым христианам в красных майках, для кого такие дни служения были духовным развлечением. — Меня зовут Меган, кстати...

— Я запомню, Меган. Благодарю, — проговорил негромко Майкл, удостоив её приятным взглядом.

Меган была глубоко тронута его обольстительностью и никак не могла решиться уйти, пропав в своих мечтаниях, вероятно. Он же, пробежавшись взглядом по окружению и вновь посмотрев на неё, неловко улыбнулся.

Опомнившись, девушка извинилась, раскраснелась и убежала.

Майкл усмехнулся ей вслед: «Как же всё просто».

Он окинул взглядом главный зал приюта. Помещение было большим, но пустым, должно быть, бывший склад или гимнастический зал при той самой церкви. Облезлые стены, блеклые цвета, минимум мебели, мигающие лампы на потолке. Воздух был густым и спёртым, пахло хлоркой, пытавшейся перебить запах пота, немытых тел и старой одежды. Грязь была не на стенах и не на полу, со стороны всё выглядело прилично, а въевшейся в саму атмосферу этого места — в облупившуюся краску на стенах, в потёртый линолеум, в замызганные матрасы, разложенные правильными рядами.

Повсюду были люди. Они сидели на своих койках, сгорбившись, общались друг с другом, принимали помощь — кому-то помогали лечь, кому-то накладывали бинт, — или брели без цели. Они либо смотрели в пол, либо бегающими глазами на других. Хищно, совсем как Ричард.

Майкл скривил губы. Старики, молодые парни с пустыми глазами, женщины, прижимающие к себе скудные пожитки. Кто-то даже уже начал ссориться с волонтёрами или парой людей из управляющих приютом. В углу, отгороженный условным коридором из скамеек, ютился островок инвалидов — кто на костылях, кто в коляске. К ним волонтёры в одинаковых красных майках подходили с той же профессиональной, стерильной улыбкой, что и ко всем, но на секунду быстрее отводили взгляд, чуть резче двигались, спеша переключиться на кого-то более «удобного» и менее обременительного. Помощь была поставлена на конвейер: скромный паёк, в пластиковой тарелке налито непонятное нечто вроде похлёбки, завёрнутые в пластик булочка и орешки, горячий чай в бумажном стакане; комплект белья, наверняка, добытый из пожертвований горожан; указание на свободное место. Никаких лишних разговоров, словно роботы, с не оставляющим их лица смесью жалости и лёгкого отвращения. Дежурная христианская добродетель, отработанная до автоматизма.

«Идиллия», — мысленно хмыкнул Майкл. Его скептицизм, уже ставший второй кожей, лишь укрепился. Он видел в этой наигранной помощи конвейер по переработке человеческого несчастья в благочестивые отчёты для спонсоров. За свою жизнь он насмотрелся на многие из них, и пусть там были редкие исключения, в основном всё было для пускания пыли в глаза и ради десятины от послушников церквей.

Волонтёры начали собираться у выхода — их смена подходила к концу. Встретившая его волонтёрша, с горящими глазами и всё ещё немного смущённая, время от времени поглядывала на Майкла. Он это заметил. «Ах... эта... как её звали, Меган?» — подумал он, продолжая слегка улыбаться. Она что-то сказала своей напарнице, та что-то щебетнула в ответ, и обе тихо захихикали. Прежде чем последовать за остальными, Меган, сжимая что-то в руках, быстро направилась к Майклу.

— Эм... вы же останетесь до завтра? — начала она.

— Если я не помешаю, Меган, — с почтительной фальшью в голосе ответил Майкл, надеясь, что поскорее останется один.

— Вот... — она сунула ему в руку смятый клочок бумаги. На нём Майкл украдкой заметил номер телефона. — На всякий случай. Если что-то понадобится. Или... просто так.

Она бросила на него быстрый, полный наивных надежд взгляд.

Майкл вежливо кивнул, поднеся руку с номером к губам, в жесте ложной благодарности, и улыбнувшись краешком губ. Она засмущалась и поспешила к остальным, на прощание помахав ему рукой. Он дождался, когда дверь за последним красно-маечником захлопнется, и расслабил лицо.

Парень пошёл в сторону мужского туалета. По пути он скмокал бумажку и кинул её в переполненную мусорную корзину.

Вернувшись к своему матрасу, он не спеша съел принесённый бутерброд, запивая его водой. Мысли текли лениво, уставшие от дня. Вечерний отбой объявлять не торопились — до него ещё оставался час. Решив не терять времени и замечая, что тут всё ещё бывали бурные всплески недовольств от постояльцев, Майкл накинул рюкзак, оставив куртку на своём месте, и подошёл к охраннику — грузному мужчине в слишком тесной форме.

— Сэр, можно на пять минут выйти? Перекур, — соврал Майкл, изображая лёгкую нервозность курильщика.

— Быстро, — буркнул тот, даже не взглянув на него, уткнувшись в экран телефона.

Выбравшись на улицу, Майкл глубоко вдохнул вечерний воздух, уже не такой едкий: машины теперь стояли в пробке на мосте. «Пусть постоят», — ухмыльнулся он, видя груды металла, выросшие поверх каменного свода. Он быстрым шагом пошёл к мосту.

Пустырь под ним действительно ожил. Появилось ещё несколько палаток, кто-то развёл костёр в старой бочке, слышался приглушённый смех. Стоило Майклу приблизиться, и разговоры смолкли. Десяток глаз устремился на него. Взгляды не были доброжелательными. «Вот это по-нашему», — шепнул себе в мыслях Майкл и, засунув руки в карманы, с деловым видом подошёл к группе из трёх мужчин, греющихся у огня.

— Вечера, — кивнул он, сохраняя лёгкую улыбку, но не перебарщивая с наигранной доброжелательностью.

Этим людям такого было не надо.

— Чего надо, пацан? — отозвался самый крупный из них, с обветренным лицом и умными, пронзительными глазами.

«Похоже, он тут главный», — подумал Майкл, заметив, что остальные смотрели на крупного мужика и молчали.

— Ищу место. На ночь. Ваш «район» не занят? — Майкл окинул взглядом пространство под мостом.

— Зависит от возможностей нашего дорогого гостя. Ты не местный, сразу видно, мы нахлебников не берём.

Майкл слегка посмеялся.

— Да, конечно, босс. Особо ничего нет, к сожалению, но вот, — он протянул пятибаксовую купюру и орешки, — если возьмёте, буду польщён. Это на табак, если что. Я тихий.

Крупная рука в порезанной перчатке цепко перехватила деньги и еду, и главный бомж, подумав, улыбнулся в ответ:

— Сойдёт, малец. Колл, у нас осталось то свободное место?

— Конечно, Дон, — ответил другой, помоложе, с хищным прищуром и писклявым голосом. — Главное, чтобы грязь не разводил.

— Не буду, — коротко ответил Майкл.

Дон кивнул.

— Твоё место у опоры, — ткнул он пальцем. — Воду утром привозят, в девять. Уборная — за углом, в кустах. Правила простые — не воруй, не дерись, не шуми.

— Понял. Спасибо, — Майкл кивнул и, сделав вид, что осматривает территорию, развернулся и пошёл обратно. Миссия была выполнена: запасной аэродром на ночь найден и «оплачен».

Когда он вернулся в приют и устроился на своём матрасе, то сразу почувствовал на себе тяжёлый, неотрывный взгляд. На койке напротив сидел парень тоже лет двадцати. Худой, с острыми скулами и тёмными глазами, которые слишком пристально изучали Майкла.

«Чего уставился?» — пронеслось в голове у Майкла, и его маска вежливости на мгновение сползла, обнажив проницательный взгляд с холодным прищуром. Почему-то, на месте неизвестного бездомыша ему снова виделся Ричард. Да такими как Ричард тут вся комната была заполнена.

— Тебе чего? — бросил Майкл резко.

Не-Ричард не смутился, не отвёл взгляд. Он лишь чуть пожал плечами.

— Извини. Просто... новое лицо. Редкость тут. Не подумай ничего, — голос у него был тихий, но ровный. Помолчав, он добавил: — Джейкоб.

— Майкл, — сухо ответил.

— Видел, ты с Меган говорил. Она обычно не так... общительна, — Джейкоб слабо улыбнулся.

— У меня свой подход к добрым самаритянинам, — коротко ответил Майкл, и наступила тишина. Каждый занялся своим делом: Майкл снова рассматривал карту, решив не светить телефоном здесь; а Джейкоб втихую делал самокрутки.

Казалось, они забыли друг о друге, но в молчании напряжение понемногу спадало.

Майкл больше не чувствовал угрозы, особенно потому, что Джейкоб не пытался подлизываться, наигранно улыбаться. Казалось, они чем-то были похожи.

— Однако, тут всё очень по-семейному, — через время подал голос Майкл, слегка улыбнувшись и посмотрев на собеседника.

— Да уж... — Джейкоб вздохнул. — Здесь все друг другу чужие. Каждый думает, как бы урвать местечко получше, как бы стащить у кого что. Но что поделать? Это наш мир, это естественно для нас, людей. Думаю, мы с тобой понимаем эту правду куда лучше тех волонтёров в красных майках, хотя они такие же.

Майкл усмехнулся:

— Конечно. Если они вообще что-то понимают.

Джейкоб коротко посмеялся в ответ, и у них завелась беседа.

Они поделились друг с другом какими-то мелочами о себе.

Их беседа не преступала никаких личных границ, каждый говорил о себе поверхностную информацию: как попал сюда, дальнейшие планы, что с семьёй.

Оба они оказались сиротами в таком понимании, что родители их дома не ждали. Или, как у Джейкоба, это были спитые алкоголоики, которых он видел последний раз в двенадцать лет, прежде чем не был забран социальной службой.

Новому знакомому было двадцать три, жил он в Сан-Антонио, приехав из другого неназванного штата как год и оставшийся без крыши над головой. Сейчас искал подработки, дело.

Майкл о себе говорил меньше, но дал понять, что тоже рос один и всё понимает. Свою нынешнюю ситуацию представил так же, как и на входе в приют: скитается и ждёт собеседования. Однако даже за стеной такой мелкой лжи, он чувствовал, что его броня дала маленькую трещину. Он начинал теплеть к своему случайному собеседнику. Потом они поели. Выданную остывшую похлёбку Майкл предложил Джейкобу как вторую порцию, и тот с большой радостью принял. Не спрашивая: «А ты уверен?» — просто сказал «спасибо» и съел. Майкл дожевал булку, проталкивая её вовнутрь с чаем, хотя после такого плотного обеда в кафетерии, в него и так это еле залезло. Только вот другим об этом знать было не обязательно.

Майкл и Джейкоб просидели в молчаливой компании ещё с полчаса, пока по залу не прошёлся дежурный, прокричав, что настало время отбоя. Все стали собираться ко сну, Майкл с новым знакомым стелили себе постели и снова о чём-то заговорили. Ничего конкретного: о дорогах, о городе. Но этот негромкий, пустой разговор с таким же одиноким путником почему-то показался Майклу важнее всех слов, сказанных сегодня Хуго.

Лёжа в темноте на жёстком матрасе, под аккомпанемент храпа и тяжёлого дыхания десятков других людей, Майкл смотрел в потолок. В голове невольно всплыли слова Хуго, его предложение, его странная, необъяснимая доброта. А теперь появился этот Джейкоб, который, вроде как, хотел подружиться. Они даже договорились на утро проведать одно местечко с подработкой. «Все подозрительно хотят со мной дружбу завести. Я что, скоро помру?» — подумал скептически Майкл.

Мир, который он годами выстраивал — простой, чёрно-белый, где каждый норовит тебя обмануть, — вдруг начал давать сбой. В его чёткую систему ценностей вдруг стали прорываться непонятные, не укладывающиеся в неё моменты. И это тревожило его куда больше, чем жёсткая койка или вонь в приюте.

Он закрыл глаза, пытаясь загнать эти мысли обратно, на самую дальнюю полку сознания. Но они не уходили, настойчиво шепча, что всё могло быть не так однозначно.

IV bis

Темнота зала приюта растаяла, сменившись ослепительным, беспощадным техасским солнцем десятилетней давности. Пятнадцатилетний Майкл шёл по обочине, и каждый шаг отдавался огненной болью в стопах, стёртых до крови в раздолбанных кедах. Он всё никак не мог остыть после случившегося с ним ночью. Лицо Ричарда виделось ему, и будь тот рядом — Майкл бы избил его. Он стискивал зубы от злости.

— Доверяй, но проверяй? Да ладно! — пыхтел Майкл. — Пошло в задницу это ваше доверие. Пусть сначала докажут сами, что не отбросы, тогда будет о чём поговорить.

Он проклинал свою глупость: слишком легко доверился Ричарду.

Всё, что ещё поддерживало в нём бодрый шаг, было хорошо отдохнувшее тело. Хотя бы отоспался.

Однако, на одном сне всё клином не сошлось. Майкл теперь был не только голодный, но ещё и без вещей, без телефона, один на один с перекати-поле, катившимся рядом.

И если вчера ему не везло с попуткой... То кому оборванец-бездомыш — а по-другому его было теперь не назвать — теперь был нужен?

Спустя часы блужданий, когда ноги уже стали заплетаться, а от солнца тошнило, его подобрала семья на стареньком минивэне. Добродушная пара с двумя чистенькими детьми-ангелочками на заднем сиденье, смотрящими на него как на диковинного зверя. Майкл бросил взгляд на себя в зеркало заднего вида: и вправду, в сравнении с ними он был потрёпанным барбосом с дороги. Так хотелось гавкнуть, в ответ на их взгляды.

Родители ахнули от его состояния, накормили бутербродами с арахисовым маслом — он давился, пытаясь есть медленно, — и дали бутылку с водой, которая показалась ему нектаром богов. Они всё пытались его разговорить, узнать имя, узнать откуда, но на все расспросы Майкл молчал, обняв себя руками. Это помогло чувствовать себя лучше, помогало увериться, что больше никто не сможет его тронуть или что-то стащить. Краем глаза Майкл всё же наблюдал за растерянными родителями. «Выкинут? Если уж я не такой шёлковый», — думал Майкл. Но, нет, они переглянулись, и сказали, что позаботятся о нём. Мать семейства хотела погладить Майкла по волосам, но он дёрнулся, отстранившись. Она всё поняла и больше его не тревожила.

Пара довезла его до Лас-Крусеса, — он видел дорожный знак, — умыла его и купила новую футболку, шорты, рюкзак и сандалии в ближайшем супермаркете. Смотря на своё отражение в зеркале, Майкл думал, что он выглядел почти как приличный человек, но сам встречался со взглядом хищных глаз — пустых и потухших. «Как у Ричарда», — подумал про себя он.

Когда они вышли из магазина, Майкл не прерывал своего молчания. Он не говорил благодарностей, всё принимал как должное и как найденный щенок покорно шёл следом, держась на расстоянии в пару шагов.

Верно, они подумали, что он глухой или немой, а потому уже говорили друг с другом так, будто Майкла рядом и не было. Мать настаивала на полиции, говорила о социальных службах, о безопасном возвращении домой, батя кивал, изредка поглядывая на спокойно смотрящего на него в ответ подростка. Бате словно стало не по себе в какой-то момент их гляделок и больше он не оборачивался.

Майкл отвёл взгляд, рассматривая парковку около торгового центра. Там была куча машин и народу. Посмотрел дальше — все улицы Лас-Крусеса кипели жизнью: приезжие и местные, все создавали суматоху. Подросток снова посмотрел на подобравшую его семейную пару и заметил, что они уже подходили к машине, а отец подносил телефон к уху.

Парнишка подумал, что их доброта была удушающей. Она сковывала его тем, что теперь от него ждали благодарность и послушание в ответ, к тому же, они хотели попытать вернуть его в ту жизнь, от которой он сбежал. Он чувствовал себя зверьком, попавшим в клетку с бархатными стенками. Всё его естество восставало против этого.

И пока они не смотрели, он остановился, отставая, развернулся и побежал прочь. Он слышал, что мать спохватилась, окликнула его, но это только подстегнуло его бежать быстрее. Скрывшись из виду среди толпы, он ловко нырнул в один из грязных переулков. Там пахло мочой и гниющими овощами. Майкл прислонился к стене, переводя дух. Его новая футболка покрылась пятнами пота, а также он хорошо почувствовал, как облокотился на что-то склизкое. «Капут майке», — подумал он, даже отчего-то радостно. Ему не хотелось выглядеть чересчур прилизанным, так его точно снова попытаются сдать в полицию.

Майкл реши переждать здесь, понимая, что скорее всего добродетельная сеьмя заморочится и полицию вызовет, а значит опасно пытаться ловить попутку сейчас. Как вдруг услышал ломающийся голос:

— Эй, ты там, домашний! — Майкл обернулся и увидел высокого парнишку, наверное, чуть старше его самого. Этот подросток был поджарый, с подкачанными руками, но втянутыми скулами. Его глаза горели жгучей ненавистью, а по всей шее расползалась татуировка-рисунок ворона. Он чистил банку консервов ржавым ножом, даже не глядя. — Пшёл вон с моего переулка, в своём доме на стены будешь облокачиваться. Это моё место.

Майкл пришёл в замешательство. Похоже, парнишка принял его за сбежавшего из дома неподалёку ребёнка. «Всё из-за одежды», — подумал он про себя. И всё же выбора особого не было: либо оставаться здесь, либо его схватят копы.

— Ну чё молчишь? — повторил парнишка, отставляя банку в сторону, но не выпуская ножа, и прищурил глаза. — Надо по-плохому объяснить?

— Нет, — заговорил Майкл. Бегло оглянувшись, он отстранился от стены и сделал шаг к насторожившемуся парню. — Мне идти некуда, я не отсюда. Сбежал из дома и возвращаться туда не хочу. Проблем не ищу.

Паренёк хмыкнул, недоверчиво смотря на Майкла, и уточнил:

— В такой одежде путешествуешь?

— Не моя, только стыбзил из магазина, — коротко ответил Майкл. — Удираю от копов.

Паренёк с татуировкой сразу улыбнулся и снова принялся за банку.

— А, понятно. Значит, свой, — он проговорил, покивав. — Можешь оставаться здесь, не волнуйся, у копов слишком чистые ботинки, чтобы сюда заходить. Да и я тебя приодену приличнее, не узнают.

Парень позже представился как Лео, он дал Майклу свои потрёпанные одежды, сделав самым обычным сиротой-бродягой. Полиция, — неизвестно, та ли, которую вызвала семья с детьми, — только взглянула в сторону двух мальчишек и продолжила обход, не зайдя в переулок. «Фух», — подумал тогда Майкл.

Конечно, он хотел уходить поскорее, но до сих пор беспокоился, что те родители могли додуматься и караулить его где-то в центре города, а значит, могут отловить. В его планы не входило возвращаться, особенно, потеряв телефон: полиция поселит его в какой-нибудь кризисный центр до нахождения его родителей, возможности связаться с ними, и в итоге он вообще мог попасть в детдом. Это было бы проблемой.

Потому предложение Лео остаться, пособить в некоторых... «делах», Майкл принял радушно. Он помог подворовать в одном магазинчике среди таких же грязных переулков, а ночью они вместе спали в его самодельном лагере: много картонных коробок в тупике, наваленных у кирпичной стены; замызганные одеяла; другие пожитки и мешки с одеждой из бесплатных коробок пожертвований. Уютным это место было сложно назвать, но спать под боком с человеком, похожим на него, Майклу было приятно. Они прожили вместе одну неделю то воруя, то слоняясь по улицам и бездельничая. Кушали, что найдут, или приходили на бесплатные раздачи в церквях. Майкл потихоньку забывал о том, что хотел объездить всю Америку автостопом и найти себе новый дом. Он стал чувствовать, что и Ла-Крусес мог бы стать его последней остановкой.

После Ричарда ему сложно было довериться ещё одному человеку, но со скрипом Майкл смог это сделать. Хотя бы один последний раз.

Так началось их странное со-существование с Лео. Лео не спрашивал, откуда Майкл, почему он один, куда идёт. Майкл не спрашивал о том же Лео. Прошлое было запретной, ненужной территорией. Они жили строго в настоящем. Их мир сузился до размеров переулка, соседней улицы с круглосуточным магазином и расписания вывоза мусора или раздач — лучшего времени для поиска чего-то съедобного.

Их связь была выстроена на доверии, подкреплённом взаимной выгодой и рассчётливостью обоих. Лео оказался виртуозом мелких краж. Он показал Майклу, как выбирать «слепые» зоны камер в магазинчиках, как незаметно снять три пачки дорогого печенья, притворившись, что выбираешь жвачку, как прижать бутылку энергетика к животу под просторным худи. Майкл оказался способным учеником — ловким, незаметным и молчаливым. У него также хорошо выходило врать и если что он не боялся взять на себя побои, пока Лео убегал с добычей. Всё равно в конце, ночью, они встречались на том же месте и складывали всё в свою общую коробку, деля поровну награбленное. Они стали напарниками.

Однажды их чуть не взяли. Молодой, но бдительный охранник в супермаркете на заправке заподозрил неладное, когда Лео слишком долго крутился у стеллажа с дорогими закусками. Охранник пошёл за ними, когда они выходили, держа руку на рации. Майкл почувствовал, как мурашки пробежались по коже, он уже представлял дальнейшее развитие событий: побег, погоня, полиция, детдом... конец.

Но Лео не растерялся. Он резко обернулся и, глядя прямо на охранника, громко и чётко сказал:

— Босс, вы обронили свои деньги у кассы. Я хотел вернуть, а вас уже не было рядом.

Он протянул смятую пятёрку, которую секунду назад незаметно выдернул из своего кармана. Охранник, сбитый с толку, автоматически потянулся за купюрой, на секунду потеряв бдительность. Этого мгновения хватило. Лео грубо сунул деньги ему в руку, громко сказав: «Береги себя, чувак!» — и резко толкнул Майкла в спину. Они рванули в разные стороны, смешавшись с толпой на улице, оставив охранника в растерянности разглядывать пятёрку. Его пузо ни за что бы не позволило ему нагнать их.

Через два переулка они встретились, прислонившись к стене и тяжело дыша. Они оба дрожали от всплеска адреналина.

— Видал? Неплохо я нас вытащил, да? — Лео вытер пот со лба и с сияющей улыбкой взглянул на Майкла. В его глазах читался неподдельный азарт.

Майкл, всё ещё не мог никак отдышаться, и не зная, что и ответить, просто кивнул. Впервые за все их вылазки случилось что-то настолько опасное. До этого всем было без разницы на их мелкие кражи, но, похоже, что этот охранник серьёзно относился к своей работе. Майкл задумался. «Мы ходим по очень тонкому льду», — внезапно понял он. Раньше всё было будто бы игрой, но теперь он начинал осознавать риск.

Однако видя настрой Лео, он постарался отогнать сомнения. Всё-таки парнишка прикрыл его, как настоящий брат «от другой матери». Не убежал, не бросил... А что-то придумал и спас от неприятностей. Для Майкла такой поступок значил больше, чем любая клятва, и он проникся уважением к Лео.

Именно после этого случая Лео также предложил создать их личный «стэш», точнее, показал, где лежали его основные запасы. Коробка в их лагере — не больше, чем маленькая часть, которую если и своровали бы — больно бы не было. По крайней мере Лео. Однако в другом глухом тупике, за одним из шатких кирпичей пряталась жестяная коробка, где Лео хранил свои главные запасы. Теперь же он перенёс всё их награбленное туда и вместе с Майклом переложил в этот особый тайник.

— Теперь это будет наш общий банк, напарник, — с важностью заявил Лео, вываливая на землю добычу сегодняшнего дня: шоколадки, орешки, батарейки. — Будем делить всё пополам. Всегда. Никто из нас больше не хавает в соло. Знать об этом будем только мы. Договорились?

— Договорились, — кивнул Майкл, искренне улыбнувшись.

Тайник стал оплотом их существования в мире, где им не было места — согласно их философии. Они усовершенствовали свой лагерь на часть награбленных денег, построив себе «хату»: заменили старые коробки, сколотили доски в крышу и стены. Накрыли её сверху полиэтиленом, нашли старый матрасик. Выглядело смешно, но оба гордились результатом.

Майкл отмыл стены их закутка, и наконец-то запах мочи и отходов стал менее заметным.

По вечерам, разложив на постели добычу, они делили её с церемонной важностью двух королей. Лео мог до хрипоты спорить из-за лишней пачки чипсов, но в итоге всегда делил строго поровну. В те моменты Майкл забывал про неприятную пустоту внутри и тревожность, напоминавшую ему о случае с Ричардом. Он почти что начал верить, что нашёл не просто напарника, а друга.

Дни проходили незаметно, Майкл не уверен, сколько на самом деле пробыл там, ведь вели они условный календарь, порой забывая отмечать даты крестиками. Майклу казалось, что он провёл там всю жизни, однако на самом деле, наверное, не прошло больше месяца.

Он просто думал тогда, что нет смысла отсчитывать вечность, ждавшую их впереди. Лео и Майкла — двух королей Лас-Крусеса. Они мечтали накопить воровством достаточно денег, чтобы Лео в свои будущие восемнадцать смог добыть им квартиру и первую работу.

Пока однажды всё не кончилось. Случилась неудачная «охота» — новый менеджер в магазине был слишком зорким. Лео, отправившемуся в другое место, тоже не свезло. Майкл встретился с Лео в их лагере, они немного передохнули и, проглодавшись, решили взять отложенную еду из стэша. Там они хранили как деньги, так и всякие дорогие закуски.

Майкл уже предвкушал, как достанет пачку чипсов с особым вкусом — нежный ягнёнок — её с Лео, когда, отодвинув кирпич, наткнулся на пустоту. Даже самой коробки не осталось.

Он сначала подумал, что это шутка, ведь вряд ли кто-нибудь нашёл их запасы, а Лео, верно, просто подколол его и специально решил поволновать. Усмехнувшись, Майкл понадеялся, что так и было и у Лео был день плохого юмора.

Майкл вернулся к Лео, и когда тот спросил: «Ты что, по дороге всё съел?» — Майклу стало не по себе. Он молчал недолго, пока не произнёс:

— Лео, ты переставлял наш стэш?

— Чего? Мы же договорились, что он будет только там. Я бы тебе сказал. — Лео нахмурился. — А к чему вопрос? Погоди, ты же не хочешь сказать, что...

— Там пусто, — опустил глаза Майкл.

— Что?! — Лео вскочил с места, сжимая кулаки. — Как это пусто, Майкл, триста грёбаных долларов и ты хочешь сказать, что пусто?

— Да, — не поднимая глаз спокойно ответил Майкл. Лео был больше него, и когда тот злился, Майклу становилось не по себе. Он не хотел никогда доводить конфликты до ссор, потому что помнил как просто Лео пускал руки в дело, и что его удара хватало, чтобы сломать кому-то челюсть. Он тихо повторил: — Лео, там ничего нет.

Лео вдруг расхохотался, Майкл поднял глаза и заметил его презрительный взгляд. Лео провёл рукой по своим каштановым кудрявым волосам.

— Ты сейчас, блять, это серьёзно, да? Чёртов ублюдок, всё забрал? В одиночку? — проговорил Лео. Его глаза пылали гневом. — Я тебя от копов спас, верил! А ты... после всего...

«Нет... Нет, это не был я, почему он меня не слушает, почему? Неужели... он сам всё украл и теперь пытается подставить меня?» — Майкл вдруг почувствовал, как его самого охватил гнев, и он срывающимся голосом ответил:

— Да не брал я ничего, Лео! Я весь день пытался урвать нам что-то!

— Как и я! — закричал в ответ Лео, делая агрессивный выпад вперёд.

— Тогда кто, Лео?! Только мы знали об этом месте! — Майкл с силой ударил себя по ладони тыльной стороной другой руки.

— Мы... — Лео хотел было что-то крикнуть в ответ, но вдруг умолк, и лицо его исказилось в ужасе.

Он шумно сглотнул. Майкл насторожился.

— Лео... Что ты вспомнил?

Лео тяжело выдохнул, казалось, он весь побелел. Шатаясь, он дошёл до матраса и упал на него.

— Майкл, прости, это я виноват...

— Что ты сделал, Лео? — Майкл подошёл поближе, чувствуя как сердце колотится в груди. Он боялся услышать правду о том, что весь их мир пошёл под откос.

— Майкл... Пойми... Ты мне друг, как брат, но я, в общем, подумал, что мы можем быстрее заработать побольше... — Лео растерялся, и теперь уже Майкл осмелел.

— Что ты бормочешь?! Скажи прямо!

Лео вскинул голову и жалобно взглянул на Майкла.

— Прости. У меня недавно появился ещё знакомый, он недавно вступил в одну из банд и давал мелкие работы, за которые платил. Больше нашей недельной выручки. Он ещё кое-что мне дал, сказал спрятать хорошо, пока не попросит обратно. А вещь ценная, емму надо было знать, где будет лежать. И я... я случайно... — Майкл, понимая, к чему шло дело, потерял дар речи и застыл. Лео же договорил, выдохнув: — Я сказал ему, где мы всё прятали. Он знал.

«Прощайте мои сто долларов...» — подумал Майкл, но прежде чем ярость смогла снова его охватить и он успел бы высказать поникшему Лео пару ласковых, их прервал громкий звук. — Сирены?»

Майкл машинально развернулся, замечая, что на их стены падали менявшиеся отблески синего и красного от полицейских мигалок. Они переглянулись с Лео, и оба поняли: дело дрянь. Майкл успел схватить рюкзак, Лео — свой любимый нож.

Послышались шаги, и Лео с Майклом бросились прочь из тупика, где оказались бы загнанными в угол. Они хорошо бегали, и уже выскочили из переулка, как встретились лицом к лицу с двумя полицейскими. Один держал рацию и что-то в неё сообщал, а его напарница — была вооружена шокером.

Время неимоверно замедлилось. Всё в голове у Майкла перепуталось. Улица всегда пустовала, а потому сейчас здесь были только он, Лео и двое полицейских, которые смотрели на двух парней как на охотничью цель. Сомнений не было: пришли по их душу.

«Чёрт!» — только успел подумать Майкл, переглянулся с Лео, который и так ещё в себя не пришёл, и они оба применили свой любимый манёвр: бросились в разные стороны. Полицейские что-то прокричали вроде: «Стоять! Полиция! На землю!». Как будто их кто-то бы послушал.

Прозвучал стрекот, что-то свистнуло в воздухе. И Майкл услышал вскрик Лео.

Майкл приобернулся на ходу и увидел падающего на землю Лео. К его телу от шокера тянулся ребристый провод к кричавшей на Лео женщине-полицейской. Майкл хотел развернуться, побежать к нему, но заметил начинавшего бежать за ним второго полицейского.

Выбора не было.

Сказав себе больше не оглядываться, Майкл побежал со всех ног дальше. «Ни за что не сдамся им», — подумал он.

Он бежал, пока не начал закашливаться на ходу, а ноги — спотыкаться на каждом шагу. Рот наполнил металлический привкус, и Майкл понял, что дальше он не побежит. Он и так уже пропетлял по всему Лас-Крусесу в мыслимых и не мыслимых местах переулков, которые так хорошо мог знать только молодой воришка.

Не смея оглядываться, подстёгиваемый чувством, что за ним всё ещё следуют, он выбежал на улицу жилых домов и заскочил в чей-то открытый гараж, спрятавшись за железным шкафом между канистрами с машинным маслом. Только там, прижавшись лбом к липкому от грязи полу, тяжело дыша и слушая, не бежал ли кто следом — он позволил себе осознать: его снова предали.

Только на этот раз предателем был не конкретный человек, нет, может, Лео и не был так сильно виноват. Виноват был Майкл. Его предал сам принцип. Идея, что можно хоть кому-то доверять. Даже тому, кто однажды тебя прикрыл.

Доверие — это слабость, которую используют против тебя. Всегда.

И вот он снова был абсолютно один. И на этот раз он понял, что если хочет хорошо жить и начать новую жизнь, это придётся делать самостоятельно. В этом ему могли помочь только: цинизм, недоверие, готовность уйти первым. Он дал себе слово, что больше никогда и никому не доверится.

Пролежал он там до самой ночи, даже когда закрыли гараж, он всё ещё боялся пошевелиться. И только когда всё стихло — он вылез из-за шкафа, роняя канистры, приподнял гаражную дверь и побежал дальше.

Вернуться из воспоминаний в реальность было подобно резкому выныриванию из ледяной воды. Майкл вздрогнул. Он не сразу вспомнил, где он был, привыкая глазами к темноте. Потом он заметил знакомые облезлые стены приюта. «Ах да», — подумал он и выдохнул.

Он не помнил, в какой момент своих размышлений уснул. Похоже, он повторно пережил ещё один не лучший день своей жизни. «Как же было бы замечательно всё это уже наконец-то забыть», — подумал он.

Рядом кто-то тяжело ворочался и кряхтел. Майкл снова был здесь и сейчас. Джейкоб спал на койке напротив, повернувшись к стене.

Майкл вспомнил усвоенный урок. Он задумался, что похоже снова мог совершить ту же ошибку. «Ну уж нет», — подумал он, и сам зарёкся кому-то давать обещания в будущем.

Он закрыл глаза, выстраивая вокруг себя знакомые, невидимые, но такие прочные стены.

Единственный человек, которому можно было доверять — это он сам.

V.

Утро в приюте началось не с тёплого солнечного лучика, а режущего ухо звука скрежета металлического стула о бетонный пол. Дежурный управляющий, хмурый мужчина с седой щетиной и ведром в руках, без всяких церемоний принялся расставлять стулья для завтрака. Свет ещё не включили, и пыльный полумрак делал происходящее похожим на странный немой спектакль.

Майкл не спал. Он проворочился всю ночь, то засыпая ненадолго, то просыпаясь и лежа с открытыми глазами, вглядываясь в потрескавшийся потолок и слушая хор храпа, пердежа, кашля и бормотаний. Где-то посреди ночи ещё заскрипел ключ от одного из шкафчиков, и Майкл был уверен, что открывавшему он не принадлежал, но сделал вид, что ничего не видел. Каждый звук отзывался эхом в его обострившемся сознании. Воспоминания о Лео предстали перед глазами так ярко, будто это случилось вчера. Как бы он ни пытался отмахнуться, обида и гнев накрыли его с новой силой.

Проснувшись окончательно примерно за час до подъёма, Майкл успел сходить в туалет, —находясь в котором он был рад, что не был женщиной: сесть на эти седушки было бы смертным приговором, — умыться, стараясь как меньше трогать ржавые и заляпанные краны, и вернуться на своё место, принявшись листать беззвучные тиктоки. Ушёл бы сразу да только охранник уже сказал ему, что до подъёма двери не откроет.

Невольно, Майкл сосредоточил всё своё внимание на продолжавшем спать Джейкобе. Казалось, его уже ничто не разбудит — так сладко спал парнишка. Майкл прокручивал их вчерашний разговор в голове и приходил к мысли, что Джейкоб был так же опасен, как и Хуго. Непрошенные дружба и понимание, пусть и от человека похожего калибра с Майклом, приведут только к одному исходу. Как с Лео. Кто-то совершит ошибку, предаст нечаянно, и Майклу придётся снова собирать свою жизнь по частям. «Нет уж», — снова повторил про себя он.

Его решение созрело и стало железным. Он не будет ждать Меган с её глупыми надеждами. Он не пойдет с Джейкобом строить сомнительную карьеру. Он уйдет. Сейчас же.

Джейкоб заворочался, сонно протёр кулаками глаза и сел на койке. Увидев бодрствующего Майкла, он слабо улыбнулся.

— Ранная пташка ты, я смотрю? — хрипло спросил он, пытаясь пошутить.

— Голова гудит, — буркнул Майкл, делая вид, что потягивается. Он встал и начал неспешно собирать свой рюкзак. Движения были отработанными, автоматическими. — Выйду, подышу, курну. Освежусь, а то на «халтуру» не сгожусь.

Он сказал это максимально естественно, делая вид, что это правда. И Джейкоб клюнул: кивнул, улыбнулся.

— Понял тебя, давай тогда, возвращайся скорее. Нам главное не опоздать, а место, мне говорили, хорошее. Что-то потаскаем и честно заработаем, начнём новый капитал. Вместе же веселее. Я тоже с утра, конечно, никакой... Буду надеяться, что кофе здесь чуть лучше еды.

Майкл отозвался в ответ дежурным: «Договорились», и, перекинув рюкзак через плечо, направился к выходу. Он чувствовал на себе взгляд Джейкоба и вдруг вспомнил, что забыл, что должен был хромать. «Ай, к чёрту», — подумал он и продолжил спокойно идти. Он решил не оборачиваться на прощание.

Сердце стучало чуть быстрее обычного от знакомого, почти что сладкого, чувства побега. В такие моменты вся ситуация оказывалась в руках Майкла: именно он манипулировал исходом, выбирая то, что хочет он.

Знакомый охранник у входа встретил его ленивым взглядом.

— На перекур? — буркнул он.

— Да-да, — без тени улыбки ответил Майкл и толкнул дверь.

Холодный утренний воздух ударил в лицо, чистый и резкий после спёртой атмосферы приюта. «Слава богу», — подумал он, ему уже становилось не по себе от всего смрада бездомных, запихнутых вместе в одно помещение, словно кильки в банке.

Он быстро зашагал прочь, подальше от этого места, от этого чувства ложной общности, и, конечно, от Джейкоба. Последний слишком напоминал ему Лео.

Майкл направлялся к мосту, где для него осталось забитым место. Пусть он не спал там, но на улицах уговор дороже денег, — а если уговор ещё и на деньгах повязан, то тем более нерушим, — так что он ни капли не сомневался в том, что ему есть куда идти. Мост теперь казался ему желанным островком покоя, где было побольше свежего воздуха и никому ты не сдался. Люди там меняются через день, ведь бездомные стараются не спать на одном и том же месте дважды, и все думали только о себе. Такой подход нравился Майклу многим больше.

Под мостом было заметно меньше палаток, осталось хорошо если половина. Но нашлись и такие, что ещё спали в своих палатках, остальные либо занимались делами или ушли побираться. Майкл нашёл свой «купленный» угол у бетонной опоры, так и оставшийся нетронутым, прислонил рюкзак и присел на корточки. Здесь пахло плесневелой сыростью, пылью и холодным металлом. У Майкла всегда эти запахи ассоциировались со свободой.

Облегчённо выдохнув, Майкл даже позволил себе слегка улыбнуться. Больше не было никаких сковывающих обстоятельств, никто не лез к нему, он наслаждался тишиной и одиночеством.

Он достал бутылку воды и остатки вчерашних продуктов: банан и бутерброд. Завтрак короля. Ел медленно, наблюдая, как город просыпался над его головой. Где-то вдалеке заголосили машины, загудели первые грузовики на шоссе. Майкл же был под всем этим, в своём надёжном укрытии и радовался жизни. Он знал, что Джейкоб его точно бы здесь не нашёл, а уж волонтёры и подавно не станут проходить по такому «отвратительному» месту. Хотя с этим Майкл поспорил бы: каждый из бомжей спокойно занимал свой уголок, других не трогал, а Дон за всеми следил. Никаких драк, ссор, воровства, каждый заинтересован поддерживать мир в единственном уголке, где им рады. Бомжи — причёсанные и лохматые, одетые получше и похуже, все были людьми-одиночками, очень родными по духу Майклу. Максимум их взаимодействий — это обменяться чем-то друг с другом или зайти за стенку, чтобы чем-то закинуться. Идиллия.

Ровно в девять, как и было обещано, к пустырю подъехал потрёпанный пикап с большими пластиковыми бутылями в кузове. Из него вышел какой-то работник, его встретил Дон. Они ничего друг другу не сказали, работник передал Дону по очереди две бутылки и тот поставил их на старую автомобильную покрышку, служившую импровизированным столом. Водовоз уехал. Майкл подумал, что, верно, Дон здесь уже достаточно давно, чтобы и волонтёры или всякие программы для помощи бездомных увидели в нём ответственное лицо за это место.

«Интересно», — только и подумал Майкл.

Он дождался, когда основная очередь схлынет, подошёл одним из последних, наполнил свою бутылку и поблагодарил Дона. Лидер «поселения», конечно, сухо ответил своё «на здоровье» и забыл о существовании Майкла, прибирая остатки себе. Наверняка, дальше он планировал её перепродать в другие районы, где водовозы не проезжали. Да, лучший бизнес на свете — торговать жизнью, водой.

Майкл просидел под мостом ещё пару часов, просто глядя на колеблющуюся на ветру траву и слушая гул города над головой, а также разглядывая полосу заброшенных зданий, граничивших с аккуратным кооперативом. Стопщика это наводило на мысли о том, что всё и везде в людском мире осознанно граничит друг с другом: полиция покрывает часть криминала, иначе ей некого будет отлавливать, да и есть нечистые на руку служители законы; преступники же знают о существовании полиции и либо живут, постоянно обыгрывая их, либо сдруживаются и предают своих, либо делают вид, что их никто никогда не поймает. И вот так два мира: заброшенный и неказистый и ухоженный и педантичный, — граничат друг с другом, не решаясь соседство оборвать.

Потому Майкл понял для себя в жизни, что лучше всего было не вступать ни в одну, ни в другую коалицию. Жить где-то между, просачиваться в трещины и идти туда, куда ноги несут. «Наслаждаться жизнью так долго, как смогу», — улыбнулся он, чувствуя как тёплые, а не обжигающие, лучи солнца ласкали лицо.

Хуго и Джейкоб постепенно забывались. Он вычёркивал их из своего сознания так же, как стирают из памяти телефона лишние файлы, и представлял, что машины над его головой, проносясь по огромному каменному мосту давили его лишние воспоминания вместе с пылью.

Было десять утра, когда он сам почувствовал, что его часики под мостом истекли. Когда некоторое время поживёшь, побираясь, начинаешь каким-то шестым чувством воспринимать настроения окружающих тебя поселенцев. Он собрал вещи и ни с кем не прощаясь, побрёл дальше. Благо, он давно присмотрел себе следующую станцию — парк. Там можно было размять ноги, а также и посидеть. Наблюдая за жизнью города, Майкл решил, что лучше всего повременить с поиском машин, дать всем разъехаться по работам и ловить уже тех, кто реально направляется дальше города. Так или иначе, смысла голосовать на дороге с пробкой не было никакого.

Сам парк впору было назвать мини-парком, учитывая, что это был незначительный отрезок зелёной травы с парой деревьев и тропинкой, поджимаемый с двух сторон дорогой, а также цветший в тени оживлённого моста-шоссе. Так что далеко в нём было не уйти. Майкл с этим смирился и прошёлся вдоль него туда и обратно пару раз, потом нашёл скамейку в теньке и прикорнул.

К полудню, когда солнце начало припекать в полную сиду, а движение на мосту затихло, город выдохнул — час пик закончился, люди разъехались по офисам, улицы стали чуть более проходимыми. Конечно, некоторый поток машин ещё оставался, но Майклу это и было нужно.

Он сверился с картой, отмеряя свой дальнейший путь и прикидывая возможные исходы. Если бы ему сильно повезло, его бы довезли до Батон-Руж и он наконец-то добрался бы до Луизианы. Если же ему очень сильно не повезло бы, он бы доехал до какой-то там Флэтонии или Энгла. В таком случае пересадок было бы больше, если вообще не пришлось бы прошлёпать огромный кусок дороги. Всё-таки он решил для себя, что будет доволен и тому, если вообще за день доберётся до Хьюстона. Тогда до его конечной цели осталось бы ещё три подобных денька. Подумать только, гугл мапс при этом показывал, что на машине беспрерывно нужное ему расстояние можно было преодолеть всего лишь за тридцать два часа. А он в дороге два дня. «И сегодня в самом разгаре третий», — вздохнул Майкл.

Наверное, больше из ностальгии по городу, в котором он провёл лучший день из всего автостопа десять лет назад, Майкл ещё немного задержался в парке. Конечно, в этой части он никогда не бывал, либо же за десять лет так всё хорошо забыл, но всё равно была уверенность, что это знакомый и по-своему родной ему Сан-Антонио.

Майкл с интересом наблюдал пташек, вивших гнёздышко на дереве. Однако отчего-то радость не приходила и оставалось одно равнодушие. Он подумал: «Их либо снимут дети, либо в гости наведается кот. Так или иначе, все их старания насмарку». Затем Майкл поднялся и пошёл к съезду с моста, где они расстались с Хуго.

Добравшись до ближайшей удобной для голосования развязки, Майкл встал на обочине и поднял большой палец вверх. Следуя замечанию Хуго, он заранее привёл вещи в порядок, а сейчас активно махал рукой, несмотря на то, что испытывал при этом неловкость. «И так же видят!» — думал он, впрочем тактику менять не стал.

Машины проносились мимо. Пятая, десятая, пятнадцатая... Некоторые останавливались, но, поняв, что он не продавал закуски и не предлагал... экзотические услуги, тоже уезжали. Он уже начал мысленно посылать их всех к чёрту, стоило им подъехать, как притормозил старенький седан. За рулём был мужчина лет сорока, в рубашке и брюках, с обычным усталым лицом офисного работника. У него даже не хватило сил приспустить окно до конца. «Вежливо», — протянул про себя Майкл.

— Привет, паренёк. Тебе куда надо?

— Доброго дня, босс, мне в сторону Флориды, куда можете.

— До Хьюстона довезу, — бросил он коротко, глядя прямо на дорогу перед собой.

— Замечательно, — так же коротко ответил Майкл и забрался на пассажирское сиденье сзади.

Садиться спереди или на место позади водителя, дыша ему в шею — это моветон.

Водитель не проронил ни слова за все три часа пути, безотрывно наблюдая дорогу. Тихо работало радио, а машина просто ехала по дороге. Майкл смотрел в окно на мелькающие равнины, и на душе у него было спокойно. Такая попытка была как раз в его вкусе: каждый знает своё место. В какой-то степени Майкл в таких случаях сравнивал себя с багажом, подцепленным по пути — а он им и был — и потому странно было, когда с грузом пытались подружиться или узнать получше.

В Хьюстоне его высадили на какой-то безликой заправке на окраине. Было уже три часа дня. Можно было бы на этом путь завершить, но идея добраться до Луизианны стопщика не оставляла. Возможно, причиной такому приливу сил были те короткие часы сна ночью и маленький отдых в парке. Он чувствовал почти эйфорию от того, что снова движился вперёд и мог убегать от прошлого. «Беги, Форест, беги», — посмеялся про себя Майкл и снова вышел на дорогу, голосуя активно как никогда.

Следующая попутка — фургончик с логотипом какой-то местной компании — довёз его до Лейк-Чарльз. Новый водитель оказался болтливым парнем пытался расспрашивать, но Майкл односложно отвечал, глядя в окно, и тот в итоге сдался.

Лейк-Чарльз встретил его золотым светом заходящего солнца, отражавшегося в огромной, спокойной глади озера. Было около пяти вечера. Воздух был мягче, здесь уже чувствовалась влажная, почти что убаюкивающая прохлада. Стопщик спустился к самой воде и постоял несколько минут, глядя на горизонт. Виды и правда были прекрасными. Природа умиротворяла его.

Он чувствовал, как вместе с окружающей его тишиной, успокаивалась и его душа. Хуго, Джейкоб, приют, воспоминания о Лео и Ричарде — всё это осталось где-то далеко позади, в пыльном Техасе. Майкл сделал глубокий вдох, вбирая в себя запах свободы.

Но останавливаться было рано. Если халява — это истина для Майкла, то бездействие — страшный капкан, который он обходил за триста миль. Он снова закинул рюкзак за спину и пошёл вдоль трассы. Пешим ходом. Чисто ради себя, он решил, что ему нужно было пройти эти оставшиеся шестнадцать миль до Айовы. Ему нужно было физическое утомление, стук сердца в висках, боль в ногах — чтобы окончательно выжечь из себя все лишние мысли. Он шёл быстрым, почти что спортивным шагом, вгоняя себя в ритмичный, медитативный транс. Шаг, дыхание, шаг, дыхание; дорога впереди и ничего больше.

К девяти вечера он был на месте. Сумрак уже сгущался, окрашивая небо в лиловые тона. На обочине стоял придорожный мотель — «Оазис», — с мигающей неоновой вывеской и притулившимся к нему одноэтажным баром «Залив». Из окон бара лился тусклый желтый свет и доносились приглушенные звуки блюза.

Майкл остановился, переводя дух. Его тело ныло от усталости, но голова была кристально чиста, а самое главное — пуста. «Благодать!» — только и подумал он, рвано выдохнул и отряхнул пыль с джинсов.

Он расправил плечи и направился к входу в бар. Ему нужен был уголок потемнее, кружка какого-нибудь пойла и несколько часов погружения в белый шум, создаваемый баром, а также... возможность найти кое-что поинтереснее. Он толкнул дверь, и его встретила волна густого, прокуренного воздуха, смешанного с запахом старого дерева и алкоголя.

«Вот так надо заканчивать день», — подумал Майкл, усмехнувшись.

VI.

Задача была простой: найти достаточно одинокую или простодушную девушку, — при деньгах, — охмурить её и обеспечить себе бесплатную ночь в номере. Может, и завтрак впридачу.

Желательно, особу посимпатичнее и поэмпатичнее, чтобы обязательно любила говорить о влюблённостях и чувствах. «Такие спрашивают меньше, сами себе всё додумывают, — подумал Майкл, его взгляд скользнул по гостям заведения, однако там были либо состоявшиеся парочки, либо пьянчуги-мужчины. Мишени не те. Впрочем... на худой конец всегда можно найти себе sugar daddy[1]. — Только эти даже мой напиток не смогут оплатить». Майкл тяжело вздохнул.

В такие мотели с барами стекались либо живущие неподалёку люди, кому не хотелось светиться в главных ночных клубах, либо подростки, либо проезжие, у кого не было выбора. Майкл сверился с описанием в гугл мапс и определил, что бар открыт для всех, даже не постояльцев, и потому не волновался, что лучше места ему для авантюры было не подыскать. Часто ли он пользовался таким способом? За эту поездку нет, за свою жизнь и в других случаях — да. Так же, как сынишка Хуго, только успешно, Майкл крутил девушках в своих руках и снимал с них выгоду. «Почему я его вспомнил?» — осёкся Майкл и постарался вернуться в настоящее. Ему нужно было выпить.

Стопщик остановился у стойки, оправил волосы, сделал лицо попроще и мягко улыбнулся баристе.

— Здравствуйте, сэр, мне, пожалуйста, стакан бренди.

Бариста — молодой парень, одетый в белую рубашку, чёрные брюки и жилетку, с прекрасной осанкой — был рад встретить вежливого человека и, кивнув, сразу же принялся за заказ.

— Раньше вас здесь не видел, — сказал он Майклу для начала разговора.

— Я так... проездом, люблю мир смотреть, — ответил коротко стопщик.

Бариста смекнул, что Майкл был не из разговорчивых, потому решил не надоедать.

— Интересно, хоть что-то новое. А то одни только изменщики да пьяницы, — мотнул головой в сторону зала и углубился в свои дела.

Майкл усмехнулся. «Обычно баристам такое говорить не позволяют. Похоже, здесь он сам себе хозяин. Или я ему так понравился», — подумал он и присмотрелся к особам вокруг.

Заметил парочку в стельку, которые прислонились друг к другу и что-то бубнили. Потом рука ухажёра девушки полезла под юбку, а её язык оказался в его рту. «Восхитительно», — морщась, подумал Майкл. Тогда он перевёл взгляд на игравших в бильярд пьянчуг. Кружки пиво они поставили прямо на края бильярдного стола — высшее богохульство, к пиву или бильярду, Майкл оставил это решение кому-то другому — и громко ругались, ибо всемирно известно, что любая настольная игра была придумана для разобщения народов. Тот, кто сейчас в руках держал кию, собирался забить свой последний чётный шар в лунку, но его соигрок утверждал, что у него не мог остаться один шар, а должно быть два, обвиняя противника в мошенничестве. Скорее всего, он имел ввиду, что за время предыдущего хода, особо догадливый противник незаметно переместил шарик с поля в лунку, чтобы бить всего по одному.

Конечно, в итоге, они просто кричали друг на друга, ведь доказать ни то, ни другое не представлялось возможным без видеозаписи. «Да и они такие пьяные, что вообще удивляюсь, что кия у них пока что в руках, а не в их лунках, — прокомментировал Майкл и нашёл себе новую жертву для осуждения: одинокого художника, который выбрал рисовать в самом непредназначенном для того месте. — Вот бы мне так было делать нечего», — подумал стопщик, бросивший работу и делавший всё, чтобы имитировать активность.

Пожалуй, частота его острот повышалась в связи с тем, что он устал и хотел спать.

Майкл медленно потягивал бренди, продолжая наблюдать. Время работало точно не на него. На кого — вот вопрос. Прошло минут сорок, а его стакан был почти пуст и простой до ужаса план всё ещё не срабатывал.

Он зарылся с головой в тиктоки и шортсы, листая один за другим, с полным безразличием. Хотелось узнать что-то интересное, так, для разговоров, а в итоге натыкался только на сгенерированных с помощью ИИ улыбающихся обезьянок. «Боже правый, куда мы катимся? А она вообще реально ИИ или всё же живая?» — думал он. Ему было не по себе уж больше не от количества склеенного блендером-миксером под названием ИИ шлака, а от того, что всё тоньше становилась грань между реальностью и генерацией. Смерть от машин казалось близкой, как никогда.

Мысли начали клониться в сторону запасного варианта с ночлегом под открытым небом.

Он как раз по пути присмотрел себе идеальное дерево, так что если уж здесь не повезло бы, пришлось бы хорошенько напиться и лечь на холоде.

Вдруг он заметил, что дверь в паб с силой распахнулась.

Вошла она. Одетая в довольно нарядное, но теперь помятое платье, с потёкшей от слёз тушью, сбегавшей по щекам грязными дорожками. Девушка была явно расстроена, мягко выражаясь. Она швырнула на стойку крошечную сумочку и плюхнулась на барный стул через два места от Майкла, не замечая никого вокруг.

— Двойной виски. Без льда. Чтобы прям вырубило, — выдохнула она, обращаясь к баристе. Бариста прокатил стакан по столу и ообернулся взять новёхонькую бутылку.

Каскад её золотистых кудрявых волос, взъерошенных ветром, приподнялся и опустился, пока она масировала виски и что-то себе бормотала.

Майкл быстро пробежался по ней взглядом и в его голове прозвучало: «Джекпот». Идеальная мишень. Горе, злоба, потребность в утешении и, судя по платью и маникюру, деньги на номер в этом отеле. Майкл сделал последний глоток своего бренди и дал ей минуту, чтобы начать коротать свой виски. Он наблюдал за ней краем глаза: она пила залпом, морщась, и всё равно продолжала.

Когда её стакан опустел наполовину, Майкл мягко кашлянул, привлекая внимание. Она обернулась, её взгляд был мутным от алкоголя и слёз.

— Простите за бестактность, — начал он тихим, сочувственным голосом, — но, кажется, у вас был очень тяжелый день. Не хотите поговорить? Иногда разговор с незнакомцем... лечит.

Она, приподняв бровь, прожигала его взглядом. Но Майкл был давним игроком и знал, что горе подтакливало как к агрессии, так и к отчаянию, и от него зависело, куда он повернёт её эмоции.

— Вы кто вообще? — выдохнула она, шмыгая носом.

— Просто проезжий. Случайный слушатель, — он мягко улыбнулся. — Меня зовут Майкл.

Он протянул ей руку для рукопожатия, она смерила его недоверчивым взглядом, шмыгнула ещё раз носом и всё же руку пожала и представилась как Сара. Один любезный вопрос от Майкла, и Сара не выдержала, из неё как полилось, вперемешку со слезами, отчего она утирала лицо и размазывала тушь сильнее. История была банальной, как мир: парень, которого она теперь звала идиотом, встречался за её спиной с её же лучшей подругой, а в самый интимный момент нечаянно назвал Сару именем подруги. Майкл слушал, кивая в нужных местах, его лицо выражало неподдельное — искусно срежиссированное — сочувствие и лёгкое возмущение в отношении парня. Правда, сам Майкл подумал, что учитывая в каком была состоянии Сара, можно было стараться поменьше. Аккуратно и незаметно касаясь тыльной стороны её ладони, он сказал:

— Поверьте, Сара, некоторые мужчины просто не в состоянии оценить то, что имеют, — и его голос должен был звучать искренне. — Он потерял алмаз, гоняясь за дешёвой бижутерией. Вы слишком яркая, чтобы так переживать из-за кого-то, кто не видит дальше собственного носа. К тому же... мусор сам себя вынес, не находите?

Она невольно улыбнулась, и оттого стала многим привлекательнее, даже для Майкла. Её взгляд постепенно менялся. Гнев и обида начали сменяться интересом к этому странному, внимательному незнакомцу.

— Вы действительно так думаете? — прошептала она.

— Я вижу это, — мягко поправил он её. — И вижу ещё, что у вас потёк макияж. Позвольте.

Он стащил со стола относительно чистый бумажный платок и, не дожидаясь ответа, аккуратно, почти с отеческой нежностью, провёл им под её глазом. Она замерла, не ожидая такой заботы от первого встречного.

Разговор завязался. Он подал ей ещё один виски — уже за свой счёт, последними наличными деньгами, рассматривая это как инвестицию. Она разговорилась, стала жаловаться на жизнь, на одиночество в этом городе. Майкл ловил каждое слово, подстраивая себя под её личность.

Затем настал его черёд. Он обворожительно улыбнулся, вновь нежно коснулся её руки и заговорил. Так, что она безотрывно слушала. Он поведал ей красивую, грустную и абсолютно вымышленную историю. О том, как он приехал в эти края, чтобы начать всё с чистого листа после того, как его бизнес-партнер — и лучший друг, удивительное совпадение — обманул его, оставив ни с чем. О том, как он теперь пытался собрать себя по кусочкам, полагаясь только на себя. История была полна нужных деталей: упоминаний подорванного доверия, предательства, желания верить людям снова. Он говорил тихо, с надломом в голосе, глядя куда-то мимо неё, в прошлое, которого у него никогда не было. Краем глаза он видел, как бариста, начищая полотенцем стаканы, увлечённо слушал. «Ох, Майкл, ну ты и молодец», — похвалил себя стопщик, уверенный, что жал на правильные рычаги.

— И знаете, в чём ирония? — закончил он с горькой улыбкой. — Сейчас у меня даже на второй напиток не хватает. И я даже не знаю, где мне перекантоваться этой ночью. Видимо, придётся спать на улице.

Это был идеальный финальный аккорд. Её глаза наполнились неподдельным сочувствием и внезапным решением. Майкл читал все пробегавшие в её уме мысли, одна за другой. Она свела брови вместе, значит, подумала: «Он был так любезен со мной», — затем прикоснулась рукой к губами: «А может, я могу ему помочь?», — и наконец, засиявшие глаза и широкая улыбка: «Да, я могу ему помочь!». Три, два, один...

— Ой, нет, что вы! — воскликнула она, хватая его за руку. — Давайте я оплачу ваш напиток! И ночь... — она замялась, покраснев, но алкоголь и натянутые эмоции сделали взяли вверх. — Знаете, я вообще не такая девушка, обычно... но вы... какой-то другой. Особенный. Мне с вами очень легко и спокойно. И так... приятно. Я ещё ни с одним человеком в жизни не чувствовала такого с первой беседы. Может, мы могли бы продолжить? У меня тут как раз номер.

Он сделал вид, что смущён и тронут её предложением.

— Сара, я не хочу вас обременять... — начал он с ложной скромностью, а сам подумал: «Бинго! И всё же, девочка, так глубоко ты ещё не ошибалась...»

— Никаких обременений! — она уверенно заверила его, радостная, забыв о том, что вся была перемазана в туши. — Просто два одиноких человека, которые могут скрасить друг другу вечер. А я — отплатить добром за добро. Пойдёмте?

Он позволил себе улыбнуться — сдержанно, благодарно.

— Если вы настаиваете... Спасибо вам. Правда.

Бариста, перехватив взгляд Майкла, с уважением поднял большой палец вверх и подмигнул. Майкл еле заметно кивнул в ответ. «Я смог бы и лучше», — подумал про себя Майкл.

Они подошли к стойке рецепшна, где уже почти что уснул работник, но от оклика Сары, сразу же проснулся и сделал вид, что бодрствовал всё это время.

Он задал стандартные вопросы, записал данные, и спросил, на сколько человек нужен номер. Она смущённо попросила номер на двоих, оплатила всё вперёд, ссылаясь на то, что наверняка с утра будет страдать от головной боли и, смеясь переливчатым смехом, приняла кучи, ухватив Майкла за руку и увлекая его за собой.

Они поднялись по лестнице в номер. Он шёл чуть позади, наблюдая за её уверенными шагами. Пока Сара не смотрела, он мог наконец расслабить лицо и равнодушно обдумывать происходящее. Было ли ему жаль эту девушку? Ни капли, она всё делала, согласно собственным выборам, по личному желанию. Он испытывал только истинное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Он получил то, что хотел: теперь у него была крыша над головой, тёплая постель и наутро — завтрак.

А всё остальное... было просто ценой за ночлег.

Почему-то он видел себя в этой ситуации кем-то вроде дьявола, но ему это не претило: «У неё всегда есть шанс отказаться», — убеждал воображаемую Сару или себя Майкл.

_________________

[1] англ. — «сахарный папочка», человек, который всё оплачивает

VI bis

Во снах к нему снова пришло его непрошенное прошлое.

Бегство из Лас-Крусес слилось в одно долгое, пыльное пятно. Дни, проведённые в кузовах грузовиков, на задних сиденьях редких попуток, ночи под мостами, в придорожных рвах, заваленных мусором. Он двигался на запад, будто ведомый инстинктом, решив, что большое скопление людей — это не обязательно только большая опасность, но также и больше возможностей затеряться.

Майкл снова остался без денег. Голод стал постоянным, теперь еда стала большой редкостью: он мог поесть либо своровав у недотёп, либо надавив на жалость подвозивших его людей. Ему показалось, что он стал забывать лицо Лео, а вот бегущего за ним полицейского ещё долго видел во снах.

В конце концов, его высадили на окраине Тусона. Город встретил его волной сухого, раскалённого воздуха и чувством полной потерянности. Майкл уже больше ничего не знал, он совсем потерялся. Воля, что гнала его вперёд, иссякла, её хватило только на то, чтобы он достиг штата, в котором прежде никогда не был. Он сидел на обочине у какой-то заправки, тупо глядя на трещины в асфальте, и понимал, что больше идти ему было некуда. Зачем пересекать всё США, если он уже еле стоял на ногах?

Живот свело от голода, и Майкл снова сосредоточился на поиске еды, что хотя бы ненадолго его отвлекало. Поднявшись и пройдясь по городу, он заметил хрупкую, сморщенную, как печёное яблоко, старушку, которая пыталась закатить сумку на колёсиках по трапу в автобус. Сумка соскользнула, содержимое — банки с консервами, пакеты с крупой — покатилось по асфальту. Майкл, движимый привитым почтением к старикам — и вообще, испытывающий некую жалость к этим доживающим свои дни созданиям, — поднялся и молча начал собирать её покупки.

— О, спасибо тебе, мальчик, — прощебетала она. — Совсем уже силы не те...

— Не стоит благодарностей, — сказал он, сам думая, что не прочь бы в благодарность от доброй старушки получить немного еды, как в сказках обещали.

Но промолчал. Майкл запихнул последнюю банку в сумку и завёз её в автобус, затем помог забраться и старушке в транспорт, а она пригласила его доехать до её дома, где она смогла бы его накормить в благодарность. «Будто бы читает мои мысли», — подумал тогда Майкл и сразу же согласился.

Старушка — её звали миссис Эдит — оказалась разговорчивой. За десять минут пути она успела рассказать ему о своём умершем муже, о боли в спине и о том, как тяжело одной управляться с домом. Майкл молча слушал, наматывая на ус, а в голове у него крутилась одна отчаянная идея. Кто-то другой назвал бы её подлой.

Он вышел с ней на её остановке. Помог донести сумку до аккуратного, но старенького домика с кактусами на крыльце. Они зашли в дом.

Майкл приметил, что и внутри всё было прибрано, Эдит не была лентяйкой несмотря на плохое здоровье, а значит была бы удобным сожителем. Особой роскоши там, конечно, было не найти, стены были в светлых тонах зелёного, мебель — потемневше-белой от возраста, везде были ажурные салфеточки и картины с цветами в рамочках.

Хозяйка усадила Майкла за стол, похлопотала и разогрела ему сваренного с утра с упа. «Как знала, что будут гости!» — воскликнула она, неожиданно зарядившись энергией. Затем Майкл сытно поел, искренне похвалив кухню старушки, и когда было время уходить, Эдит выразила некоторое сожаление, сказав, что всегда будет рада компании Майкла.

«Мой шанс», — подумал он. И, хватаясь за возможность, он посмотрел на неё своими самыми несчастными щенячьими глазами и выдал заранее приготовленную легенду. Голос его неподдельно дрожал, по крайней мере он постарался этого добиться, вспоминая уроки от Лео:

— Мэм... Я... я не помню, откуда я. Помню только имя. Майкл. Кажется, я из приюта. Или из нескольких. Всё смешалось, я с детства был то в одном, то в другом. Потому остался даже без документов, а значит... я боюсь податься в полицию, они снова меня засунут в детдом. Мне некуда идти.

Он умолк, покорно ожидая ответа. Искусство манипуляции начиналось с правильной подачи — нельзя было выглядеть слишком нуждающимся, лучше уж — неимоверно смиренным.

Сердце миссис Эдит растаяло окончательно. Одинокий, потерянный мальчик с хорошими манерами! Это было знаком свыше для такой старушки — Майкл был уверен. Его догадки подтвердились всплеском её рук. — Ох, мой милый мальчик! — ахнула она. — Какая тяжёлая жизнь. Конечно, ты останешься здесь! У меня есть свободная комната. Будешь помогать мне по дому, а я присмотрю за тобой.

Так Майкл получил крышу над головой. Комнату, еду, чистую одежду. И тихую, предсказуемую жизнь, которую он ненавидел и ценил одновременно. Он снова был зависимым от кого-то, несвободным, и это его вымораживало, но ему нужна была безопасность. И он научился её имитировать — быть тихим, вежливым, услужливым. Он чинил ей калитку, красил забор, ходил в магазин, помогал готовить. Она называла его «мой потерянный мальчик» и время от времени гладила по волосам. Он терпел, внутренне содрогаясь.

Именно там, в сонном пригороде Тусона, он прошёл свои первые, ускоренные и искажённые университеты отношений. Урок первый преподнесла ему соседская девочка, Лекси. Лет шестнадцати, с веснушками и восторженными глазами, которые сразу загорелись при виде нового, загадочного парня по соседству. Она начала «случайно» оказываться у забора, когда он что-то чинил, заводить дурацкие разговоры о погоде.

Майкл, движимым скукой и пробуждающимся любопытством, отвечал ей. Очень скоро она призналась в чувствах, он, будучи уже шестнадцатилетним мальчишкой, шанс терять не стал и сказал, что ему она тоже нравилась.

Они целовались за её гаражом, её губы были мягкими и всегда пахли клубникой. Ему нравилось чувство власти, которое это давало — нравилось, как она замирает от его прикосновений, как ловит каждое его слово. Он почти начал верить в то, что она беспамятно влюбилась в него.

Пока однажды не увидел, как она точно так же, с тем же восторженным взглядом и хихиканьем, разговаривала с парнем с соседней улицы, который приехал на новом мотоцикле. Майкл подумал, что возможно ошибался, а уже вечером, случайно посмотрев в окно, заметил её сидящей на мотоцикле у этого парня.

Следующим утром, когда она пришла к Майклу, он встретил её холодно. — Всё, Лекс, я больше не хочу тебя видеть. Нам лучше расстаться. — Что? Почему? Что случилось? — её глаза наполнились слезами. — Ты просто... не в моём вкусе, — отрезал он, отвернувшись. Объяснять не стал. Просто захлопнул дверь перед её лицом, несмотря на писклявые вскрики, и поставил на ней жирный крест. Вывод был прост и таким же, как в ситуациях прежде: простодушным и невинным ни за что нельзя доверять. Их симпатия поверхностна и легко переносится на следующего, кто покажется интереснее.

Урок второй был сложнее. Он устроился — нелегально, как и на все свои работы, поскольку докуменнтов не было, за наличку — помощником в душный, промасленный автосервис. После смены он заходил в забегаловку через дорогу. Там работала Кармен. Лет двадцать, с усталыми глазами, но лёгкой улыбкой для клиентов. Она не была красавицей, но в ней было что-то манящее, интересное. Он начал с того, что оставлял ей чаевые чуть больше обычного. Потом заговорил. Потом спросил номер, она его дала. И позже встречал после смен.

Он ухаживал за ней, хотя знал, что она на полтора года старше него. Это было что-то вроде испытания, эксперимента для самого себя — смог бы он? Она тоже была осторожной, недоверчивой, не такой как Лекси. Её жизнь явно не была сахаром. И это его подстегнуло. Он тратил на неё свои скудные деньги, слушал её истории о безумных клиентах, часами гулял с ней по городу. Он почти поверил, что это оно. Что он нашёл родственную душу, такую же, как у него, потрёпанную жизнью.

Пока однажды не пришёл к ней чуть раньше, чем планировалось, и не застал её в слезах. Оказалось, у неё был парень. Нехороший парень, который то появлялся, то исчезал, вытягивая из неё деньги и оставляя синяки. И она плакала не потому, что хотела уйти. Она плакала, потому что он обещал зайти к ней сегодня, а в итоге не отвечал на звонки.

— Он меня любит, просто у него сложный период, — всхлипывала она, а Майкл сидел напротив и чувствовал, как внутри него что-то остывало и каменело.

Он осознал, что был для неё просто удобным промежуточным вариантом, пока воздыхатель не решит снова одарить её вниманием. Запасным аэродромом на время «сложного периода» у другого мужика.

Больше он её не касался, она была ему противна. Он ушёл от неё той же ночью. И завершил отношения без лишних слов. Перестал приходить в кафе или отвечать на сообщения. Она звонила ему пару раз, потом сдалась. На этот раз Майкл сделал такой вывод: даже те, кто могут казаться жертвами, на самом деле сами добровольно лезут в свои клетки и ищут себе палачей. А тех, кто пытается их оттуда вытащить, используют как эмоциональный пластырь. Ведь им не нужна правда, только удобные иллюзии.

Третий урок был самым главным. Он был более собирательным. Работая в сервисе, он слышал разговоры других механиков, таких же вечно уставших парней с потухшими глазами. Многим постарше него, с опытом побольше. Они жаловались на жён и подруг. Не на то, что они злые или глупые, а на то, с чем сталкивались в отношениях. Майкл понимал, что их использовали по полной, но доносить эту истину до них не пытался и выбирал просто впитывать опыт.

— Она говорит: «Хочу семью», — бубнил один, откручивая колесо. — Я взял второй кредит, купил ей кольцо. Теперь говорит: «Хочу ребёнка». А кто его содержать будет? Я? На мою-то зарплату? — А моя на последние мои деньги себе шубу купила, — хрипел другой. — Говорит: «Подругам надо было глаза заткнуть». А я в дырявых ботинках хожу, твою мать. — Моя с лучшей подругой на мои же деньги на море укатила. Говорит: «Тебе же на работе некогда». А потом фотки выкладывает, там какой-то тип загорелый рядом... Да и телефон от меня прячет...

При этом, рассказывая это всё, они словно говорили о погоде. Это не было поводом для гнева, в конце они посмеивались, подытоживая всё одним словом «женщины» и начинали говорить о политике или спорте. Майкл же понимал, что любовь — это игра с жёсткими правилами, в которой они были проигравшими, и они это знали, но признавать не хотели. Их использовали как источник ресурсов. Их чувства были просто разменной монетой, инструментом для манипуляций, а они... то ли считая, что не заслуживают большего, то ли не зная, что можно иначе — позволяли это.

Тогда Майкла осенило. Любовь, отношения — это не про чувства. Это про обмен, про использование. Одна сторона покупает иллюзию заботы и секса, другая — финансовую и социальную стабильность. А все разговоры о чувствах — просто красивая обёртка для этой грязной сделки. И он, Майкл, не собирался быть ни покупателем, ни товаром. Он снова хотел оказаться где-то между, не вставая ни на одну сторону. И теперь пользоваться всеми должен он.

Набравшись ценного опыта, перезнав все истории этой части Тусона, он прожил у миссис Эдит почти два года. А потом, собрав немного денег и взяв с собой старый рюкзак, он ушёл, даже не оставив записки. Так же тихо, как и появился. Он знал, что она будет плакать. Но это были слёзы по выдуманному мальчику, которого никогда не существовало.

Ей не был знаком настоящий Майкл, даже если она убеждала себя в обратном, а чем старше он становился, тем скорее он хотел наконец больше ни от кого не зависеть. Ведь каждую ночь, когда он засыпал в доме старушки, он не мог избавиться от мысли, что сбежал от матери, от опеки родителей, к новому псевдо-родителю, будто не имея шанса зажить самостоятельно.

Он усвоил главный урок: доверять — значит быть использованным, любить — значит дать себя обобрать. Потому его единственной любовью отныне была дорога, по которой можно было гулять бесконечно, открывать что-то новое и никогда не обменивать на это себя.

Когда он перебрался в ещё более дальнюю часть Тусона, он зажил по-другому. Купил себе нелегальный паспорт, нашёл где пожить за мелкие деньги, устраивался на работы посерьёзнее, ходил в бары, кутил, и каждая девушка для него становилась товаром. Что она могла ему предложить? Может, деньги, может, хорошее время. Но как только ресурс иссекал — Майкл спокойно исчезал из её жизни и переключался на что-то новое.

VII.

Сознание возвращалось обрывками, словно пробивалось сквозь густой, липкий туман похмелья и чужих снов. Сперва — тактильные ощущения. Шершавая, пахнущая дешевым стиральным порошком наволочка под щекой. Тяжесть на груди — чужое, расслабленное тело, пригревшееся боком, доверчиво бросившее руку ему на рёбра. Дальше — обоняние. Пряный, сладковато-приторный шлейф её вчерашних духов, смешавшийся с кисловатым душком перегара, старым табаком, въевшимся в шторы, и затхлым запахом самого мотеля — аромат греха и мимолетности.

Майкл не открывал глаз. Он слушал. Её ровное, чуть с хрипотцой дыхание где-то у своего плеча. Изредка она даже похрапывала. Где-то за стеной — приглушенный гул сливающегося унитаза. С улицы, приглушённо, доносился рев фуры, уходящей на рассвете дальше, по шоссе. Мир просыпался, а его личный, купленный на ночь «ночной оазис» тихо умирал, обнажая свою убогую изнанку.

Он медленно, с кошачьей осторожностью, приоткрыл веки. Полутьма. Грязно-оранжевые полосы рассветных лучей пробивались сквозь щели между неплотно сдвинутыми шторами, резали комнату на сектора, выхватывая из мрака детали: потёртый ваксовый узор на ковре, пустую бутылку из-под виски на тумбочке, которую они позже дополнительно заказали, платье, небрежно брошенное на спинку стула, где оно смиренно повисло.

Он лежал неподвижно, стараясь не нарушить этот мимолётный и странный момент между вчерашней игрой и сегодняшней неизбежной расплатой в виде неловкости, ожиданий и дурацких разговоров. Именно в эти минуты его всегда настигало самое острое, самое гнетущее чувство — «Пост-Коитальная Тоска», как он мысленно называл это явление с большой буквы. Простыми словами — физиологическое похмелье от интима. Резкое, обвальное падение всех химических коктейлей, что мозг щедро впрыскивал в кровь для продолжения рода, и трезвый, холодный, циничный взгляд на то, что осталось. А оставалось всегда одно и то же: чужая кожа, чужие волосы на подушке, чужие проблемы, ненужно принесённые в твоё пространство, и тягостное ожидание, когда же этот человек, ещё секунду назад бывший объектом желания, наконец, уйдет и перестанет нарушать твоё сакральное одиночество.

Он осторожно, чтобы не шевельнуть матрас, повернул голову. Сара спала на боку, повернувшись к нему спиной. Одеяло сползло, обнажив хрупкую линию плеча, нежную впадину у основания шеи, несколько веснушек, рассыпавшихся по коже. В утреннем свете, без щедрого слоя вечернего макияжа, без алкогольного флера, придававшего её чертам дерзкую уверенность, она казалась моложе. Невинной. Беззащитной. Глупой. Её дыхание было ровным, безмятежным. Она что-то бормотала во сне, и выглядела так безобидно, что даже Майклу становилось не по себе. »Она сама это выбрала», — напоминал себе он.

И тут случилось это. Он ощутил предательский, подлый толчок где-то глубоко в подкорке. Не тепло, нет. Не нежность. Что-то более примитивное, древнее. Что-то вроде… жалости? Смутного импульса прикрыть это беззащитное плечо одеялом, чтобы не замёрзло. Рука сама пошевелилась, потянулась.

Он чуть не фыркнул вслух от внезапного приступа самоиронии. Его собственная сентиментальность вызывала у него тошноту. Рука замерла в сантиметре от её кожи, пальцы сжались в напряженный кулак и грубо опустилась на простыню.

«Серьёзно? — внутренний голос, отточенный годами предательств и победного одиночества, зазвучал в голове ядовито и чётко, словно голос диспетчера в наушниках пилота. — Собираешься наступить на те же грабли? Опять? Начнёшь с утренних нежностей, потом она проснётся, улыбнётся женскими щенячьими глазками, и понесётся: "О чём ты думаешь?", "А помнишь, как вчера…", "А давай сегодня…". Потом — завтрак, затянувшийся до обеда. Потом — обмен телефонами. Потом — смс-ки: "Как твои дела?", "Что делаешь?", "Соскучилась…". Потом — "Почему не отвечаешь?", "Ты вообще меня слушаешь?". Потом — попытки втереться в расписание, в планы, в жизнь. Потом — нытье о работе, о подругах, о том, как её всё достало. Потом — немой укор, что ты не тот принц, каким показался в первую ночь. А потом, когда ты, не выдержав этого цирка, начнёшь отдаляться, она либо сама окажется той самой стервой, которая начнет пилить тебя за каждую мелочь, либо ты сбежишь. И в её истории, которую она будет рассказывать следующим таким же лохам, ты навсегда останешься тем самым козлом-нарциссом, который использовал её и выбросил. Нет уж. Спасибо. Проходили».

Он аккуратно, с хирургической точностью, высвободил свою ногу, запутавшуюся в простынях, пропахших чужим потом. Нельзя было будить её. Нельзя было давать ей ни единого шанса, ни малейшей лазейки для утреннего спектакля с объятиями, поцелуями и дурацкими вопросами. Он поднялся с кровати, холодный воздух комнаты обжег кожу мурашками. Оделся быстро, беззвучно, отработанными движениями. Джинсы, футболка, носки. Каждое движение было выверено, чтобы не скрипнула половица, не зазвенела молния.

«И всё же я не монстр», — подумал со вздохом Майкл.

Его взгляд упал на её сумочку, брошенную на уродливый плетёный стул. И на блистер с обезболивающим, торчащий из кармана её куртки.

Мысль родилась мгновенно, а Майкл решил, что может себе позволить это. Жест псевдозаботы, идеально отзеркаливающий её вчерашнюю наивную, непрошеную доброту. Он выдавил одну таблетку и положил её на тумбочку с её стороны. Рядом поставил почти полный стакан с водой, оставшийся с вечера. Просто декорация. Бутафория участия. Как в тех постановках, где на сцене стоит красивая, но несъедобная еда. Однако было бы совсем неправильно ничем не отблагодарить её за кров, утехи и еду, потому Майкл счёл действие приемлемым.

Именно в этот момент она заворочалась. Послышался сонный, довольный вздох, лёгкое потягивание. «Чёрт», — подумал он. Он замер, сделав вид, что завязывает шнурок, спиной к ней, всем своим видом изображая поглощённость этим важным процессом.

— Майкл... — её голос был хриплым от сна и вчерашнего виски, но в нём плавала та самая слащавая, сонная нежность, которую он люто ненавидел. Она тянула его имя, будто пробуя на вкус, наслаждаясь своим правом его произносить.

Он не успел среагировать, как её руки обвили его сзади, губы — тёлые, влажные — прижались к его шее. Он вздрогнул — не от прикосновения, а от внезапности, от грубого нарушения его личного пространства и его плана на утренний отход. Она прижалась к его спине всем телом, и он почувствовал всю её теплую, сонную податливость.

— Доброе утро, — прошептала она, и её дыхание горячо обжигало кожу. — Всё вчера было так... невероятно. Я давно так не чувствовала себя... живой. Знаешь, я думаю, это не случайность. Это судьба.

Майкл застыл, чувствуя, как по спине бегут противные, холодные мурашки. «Как я и думал... Спектакль начинается, акт первый: раскаяние за содеянное; акт второй: смерть от каблука. Стоп, у неё вообще были каблуки?.. А, да, вижу, были. Что же...»

— Мы можем... мы можем сделать это чем-то большим, — её слова лились потоком, быстрые, восторженные, непродуманные, как у ребенка, нашедшего под ёлкой чужую игрушку, но уже успевшего придумать, как весело и часто будет с ней играть. Майкла передёрнуло. — Я помогу тебе, хорошо? Не бойся. У меня есть связи, я точно смогу найти тебе работу здесь, не надо тебе никуда ехать, скитаться... Мы можем начать всё с чистого листа. Вместе. Я чувствую, что ты тот, кому можно верить.

«Ох, не то ты чувствуешь, — поморщился Майкл, пока она не видела. Однако не было смысла ситуацию эскалировать, рубить надо было быстро, но по возможности деликатно. Он медленно, будто через силу, скрипя зубами изнутри, развернулся к ней. Его лицо было идеальной, отрепетированной маской — слегка уставшее выражение радушности, но абсолютно непроницаемое. Внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком. — Как грустно наблюдать классику жанра. Вы её послушайте... „Спаси меня, я спасу тебя“. Самая дешёвая, самая популярная сказка на этом барахолке под названием „отношения“».

Она улыбалась ему, сияющая, с растрёпанными волосами и счастливыми, наивными глазами, полными утренних звёзд и глупых надежд. Ждала ответа. Наверняка также ждала, что он кинется её целовать, благодарить, рыдать на её груди от счастья, что она, такая вся из себя прекрасная и спасительная, осчастливила его своим присутствием.

«Сара», — отчётливо вспомнил имя девушки Майкл.

— Спасибо тебе за всё, Мэри, — простодушно отозвался он он.

Тишина. Улыбка на её лице не исчезла сразу. Она замерла, превратилась в нелепую, застывшую гримасу, пока ее мозг со скрипом, как старый дисковод, пытался обработать поступившие неверные данные.

— Что? — это был не вопрос, а выдох, со всей горечью разбитого сердца. Также было заметно, как в ней закипали уже не такие счастливые эмоции. — Мэри?.. Моё имя Сара.

Он сделал вид, что смущён, легонько, по-дружески хлопнул себя по лбу, изображая досаду и рассеянность.

— О, чёрт. Прости, голова совсем не варит. Вчерашнее, наверное. Перепутал все имена в голове.

Но было уже поздно. Он видел, как в её глазах порушился целый мир, построенный за одну ночь из дешёвой выпивки, похоти и одиночества. Непонимание сменилось щемящей, детской обидой, а затем — дикой, неподдельной, животной яростью. Вчерашние слёзы из-за другого ублюдка были детским лепетом по сравнению с этим. Это было настоящее, чистое, обжигающее предательство. Не только из-за того, что она оказалась настолько незначительной, что он даже не запомнил ее имя, а — и Майкл был уверен — также из-за того, что вчера она рассказала о самом больном опыте и он ударил именно в него.

— Какая, мать твою, Мэри, Майкл? — её голос сорвался на визгливый, истеричный шёпот, полный неподдельного ужаса. Это даже не был вопрос. Это был обвинительный приговор. — Это та, с которой ты был до меня или твоя девушка сейчас? Ты... ты всё вчера врал, что я тебе нравлюсь? Всё это было... что, спектакль?! Игра?! Неужели так сложно было запомнить моё имя или переспросить?

Истерика нарастала, как пожар в сухом лесу, переходя от шёпота к крику. Она кричала, рыдала, её слова теряли смысл, превращаясь в единый, оглушительный поток оскорблений и боли: «подонок!», «тварь!», «ноль без палочки!», «я тебе верила!», «точно такой же козёл, как и все!». Её рука, тонкая и внезапно сильная от адреналина ярости, резко взметнулась и со всей силы, с глухим шлепком, обожгла его щеку.

Он даже не моргнул глазом. Просто принял удар, ощутив на коже знакомое жгучее тепло и привкус крови, где он нечаянно прикусил внутреннюю сторону щеки. Просто стоял и смотрел на неё своим холодным, пустым, аналитическим взглядом, словно наблюдая за интересным природным явлением. Этот взгляд, полный абсолютного, вселенского безразличия, добил её сильнее, чем любое оскорбление. С новым, уже безутешным, воющим рыданием она схватила свою сумочку, натянула первое, что попалось под руку — платье, валявшееся на стуле, — и выбежала из номера, грохнув дверью так, что задрожали стены и с полки упал дешёвая пластиковая ваза.

Тишина вернулась. Майкл же остался спокойно сидеть, чувствуя, что упустил ещё одну возможность. «Зачем мне эта обуза?» — подумал он. Он медленно провёл рукой по щеке. Кожа горела, пульсировала. — Вот это, конечно, она зря. Но ладно, понять в какой-то степени могу. Возможно, в следующий раз она будет осмотрительнее в своих выборах», — констатировал он про себя, словно отмечая факты галочками. Его взгляд упал на её стакан с водой и одинокую, белую таблетку на тумбочке. Горькая, кривая ирония судьбы. Он подошёл, взял стакан, выпил таблетку и допил воду до дна, смывая со слизистой привкус крови и вчерашнего виски. «Хорошо, что номер оплачен, а всё привязано к её карточке», — промелькнула у него следующая, практичная мысль. Никаких финансовых последствий и проблем с администрацией.

Он подошёл к умывальнику, плеснул на лицо ледяной, противно пахнущей хлоркой воды. В замызганном зеркале на него смотрел незнакомец. Холодные, пустые глаза. Поджатые, тонкие губы. Яркий красный след от её пальцев на бледной щеке. Но Майкл вдруг усмехнулся, ох, нет, он и так предугадывал этот результат и всё случилось спокойнее, чем он думал. Не было ему ни стыдно, ни жалко девушку. Одна лишь пустота и глубокая, всепоглощающая усталость от этого бесконечного, предсказуемого цирка.

Да, он упустил ещё одну возможность. Возможность для чего? Для лживой, душной игры в семью? Для того, чтобы стать её личным проектом, её «спасённым» питомцем, её историей для подруг? Чтобы через месяц, когда он отказался бы играть по её правилам, целовать ее ноги и благодарить за «спасение», она с тем же самым светящимся от праведного гнева лицом назвала его чудовищем, эмоциональным калекой и выставила ему счёт за свою «доброту»?

Он вытер лицо жёстким, как наждак, полотенцем. «Одиночество — это не приговор. Это не болезнь. Это — гигиена, чистота, контроль над своей жизнью. Единственная роскошь, которую я могу себе позволить».

Он вспомнил других. Ту официантку в Тусоне, Линду, кажется. Та, что обожала, когда он её ревновал, и сама же с упоением флиртовала с каждым вторым посетителем, чтобы подольше удержать его на крючке и проверить границы его терпения. А когда он в итоге ушёл, не дав ей насладиться драмой, она облила его холодным кофе и назвала ущербным нарциссом, не способным на настоящие чувства. А ту студентку из Бостона, проездом в Тусоне... Как её? Джессика. Которая видела в нём «опасного плохого парня», живое воплощение своих фантазий и экзистенциальный проект для своего диплома по психологии. Она пыталась его «исцелить» долгими разговорами о детских травмах, а когда он заявил, что его всё устраивает и он не нуждается в перепахивании своего прошлого, назвала его безнадёжным социопатом и ушла, хлопнув дверью. Он видел их всех. Все эти бесконечные, утомительные игры в спасительниц, в роковых женщин, в хранительниц очага, в жертв обстоятельств. Им был не нужен он. Им был нужен образ, симуляция, зеркало их надеж, пустая оболочка, которую можно было бы лепить и раскрашивать под себя. А когда он оказывался живым, дышащим человеком со своим мнением, своей волей и своим нежеланием участвовать в их дурацких спектаклях, — он мгновенно превращался в монстра.

Сара была просто ещё одной из них. Ей нужен был не он, а роль. Роль несчастного, потерянного странника, которого она, такая вся светлая и добрая, исцелит своей великой, всепобеждающей любовью. И он просто дал ей сыграть эту роль на одну ночь. А утром — закрыл занавес. С чего же быть недовольной?

Нет. Он выбрал правильную сторону. Сторону тотального, чистого, контролируемого одиночества. Сторону, где тебя могут предать, но ты хотя бы всегда знаешь, что это ожидаемо, и всегда уходишь первым.

Он подобрал свой рюкзак, проверил карманы — ничего своего не забыл. Взгляд скользнул по помятым простыням, по пустой бутылке, по её паре забытых вещей.

Затем вышел из номера, не оглядываясь. Дверь захлопнулась за ним так же бесповоротно, как закрывается крышка гроба.

VIII.

Почему-то перед сном снова вспоминалось прошлое.

Восемнадцатилетие Майкл встретил не за столом с родственниками, а под проливным дождем где-то на окраине нового города, пытаясь разжечь костёр из мокрых веток под мостом. Покинув жильё старушки, ему предстояло самому решать, как жить.

Сырость улицы, казалось, проникала через его одежду, заставляя дрожать от холода. «Замечательный праздник», — думал он про себя.

Чтобы выживать дальше, не имея взрослого, который мог бы его прикрыть, как та старушка, ему надо было что-то придумать по поводу документов. Паспорта у него не было. По сути, он вообще стал никем, и любой досмотр от полиции грозил задержанием до выяснения личности, а значит... «Пришлось бы снова встретиться с матерью», — думал он.

Решение пришло не сразу. Сначала он пытался обойти проблему тем, что выбирал нелегальные подработки, на которых всё равно кого брать. Он мыл посуду в забегаловках, но его быстро увольняли — без страховки и номера социального страхования, он был слишком большим риском. Он брался за самую грязную работу на стройках и бойнях, но и там требовались хоть какие-то бумаги, а где не требовались — платили по желанию. Были пару месяцев, когда он проработал ни за что и потому снова вернулся к мелким кражам в супермаркетах. Однако Майкл понимал, что всё это был только вопрос времени, когда ему наступят на хвост.

Переломный момент наступил в подворотне. Он отчаянно нуждался в деньгах на еду. К нему подошёл то ли наркоман, то ли просто отчаявшийся человек и, заикаясь, предложил купить у него «кое-что ценное» за двадцать долларов. Этим «кое-чем» оказался потёртый, но действительный документ на имя какого-то Джейсона Ричардса из Огайо. Фотография была смазанной, черты лица размытыми. Майкл посмотрел на фото, потом на своё отражение в грязном окне. Сходство было очень сомнительным, но если очень поднатужиться и смотреть в темноте, перепутать можно было. «Хм, а это вариант», — подумал он, вспоминая, что Лео планировал им тоже купить палёные документы.

Он отдал последние двадцать долларов. Дрожащими руками он сунул документ в карман, чувствуя себя одновременно грязным преступником и обладателем великого сокровища. Впервые он заходил так далеко. Одно дело — мелкие кражи, другое — серьёзное преступление, такое как фальсификация личности.

С этими документами он смог устроиться на ночную смену мойщиком в огромный автопарк. Работа была изнурительной, оплата — мизерной, но это были его первые легальные, хоть и по сути ворованные, деньги. Он спал в подсобке, боялся каждого полицейского на улице, но он мог купить себе горячую еду. Не то, чтобы он радовался каждому дню, но теперь понимал, что есть и такая возможность.

Но «Джейсон Ричардс» был лишь временным решением. Документ был просрочен, и любая проверка могла его уничтожить. Он понял, что беря палёные документы, придётся менять их время от времени. Новый паспорт — каждый раз, как короткий срок у предыдущего кончался. Либо же... нужно искать что-то посерьёзнее, такой паспорт, что для него изготовят. И он узнал, где его можно достать.

Его свели с «брокером» — невзрачным мужчиной в костюме, который встречался с ним в нейтральных местах, вроде публичных библиотек или залов ожидания автовокзалов. Тот говорил тихо, вежливо, но его глаза были холодны и пусты. Он показал Майклу каталог личностей и жизней. Папка с распечатками: имена, даты рождения, номера социального страхования. Это были данные людей, которые либо умерли, либо надолго сели в тюрьму, либо просто безнадёжно потеряли свои документы и не побежали их восстанавливать. «Свежие» паспорта стоили дороже.

Майкл выбрал себе нового себя. Предыдущий Майкл с его собственной фамилией был стёрт навсегда, вместо этого родился Майкл Эванс, девятнадцать лет, из сгоревшего пригорода Детройта. Он заплатил за паспорт и права почти все свои сбережения за несколько месяцев. Документы были качественными, почти неотличимыми от настоящих. На самом деле, даже пробив их по базе данных, личность подтвердится, но так далеко... не будут заходить, если Майкл будет жить осторожно.

С этим новым именем его жизнь изменилась. Он смог снять комнату в самом дешёвом мотеле на неделю, без лишних вопросов и дополнительных взяток. Он смог устроиться на более-менее нормальную работу — заправщиком, разнорабочим на склад. Он научился подписываться новым именем, не моргнув глазом, научился запоминать легенду: родился в Детройте, родители погибли, переезжаю с место на место, ищу работу.

Именно в этот период, в свои девятнадцать, он впервые попробовал алкоголь. Не пиво, которое он тайком глонал в подростковом возрасте, а настоящий, дешёвый виски из пластиковой бутылки. Он купил его после особенно тяжелой смены, когда начальник орал на него за мельчайшую оплошность. Он сидел один в своей комнатке в мотеле, задёрнув шторы, и пил большими глотками, пытаясь заглушить жгучую ненависть ко всем и вся. Ему хотелось забыться, однако у него не получалось. Алкоголь принёс лишь тупую, тяжелую тошноту и ещё более горькое осознание своего одиночества. С тех пор он пил редко, только чтобы уснуть или заглушить особенно навязчивые воспоминания.

Все годы до возраста двадцати пяти стали для него временем странного, затяжного падения в бездну рутины отчаяния. Он не жил — он функционировал. Его жизнь превратилась в циклический кошмар: выбирал города среднего размера, с большим количеством временных работ, где к приезжим относились без особого подозрения; находил там самое дешевое место в самом плохом районе — комнаты в домах, где жили такие же маргиналы, или неделя в самом дрянном мотеле; искал вакансии, где не требовали глубоких проверок: мойка машин, разгрузка фур, сбор урожая, ночные смены на складах торговых центров; он копил каждую копейку; рано или поздно случалось одно из двух: либо его документы начинали вызывать вопросы, либо он сам не выдерживал. Его охватывал приступ панического страха, паранойи. Ему начинало казаться, что за ним следят, что его вот-вот вычислят. Или же его нескладный характер давал о себе знать и он ссорился с вредными начальниками, высказывая им всё, что о них думал.

И тогда он бросал всё — работу, комнату, вещи, которые не помещались в рюкзак. Он шёл на трассу, ловил первую попутку и уезжал на сотню миль дальше, чтобы начать всё с нуля. Снова и снова.

За эти семь лет он сменил десятки имён. Майкл Эванс (это оставалось его основным, когда нужно было заводить знакомства), Крис Джонсон, Брэндон Шоу, Дэвид Миллер… Каждое новое имя было как новая кожа, которую он натягивал на себя. Сначала это было тяжело, потом — привычно, а под конец — почти механически. Он научился подделывать трудовые книжки, придумывать правдоподобные легенды, мастерски врать по телефону, устраиваясь на работу.

Как же он находил ребят, продающих документы? Такое нельзя найти по обычным объявлением, путь один — сарафанное радио.

И потому гаранта качества ни у кого из таких товарищей не было, а также каждый работал так, как хотел. Больше всего Майклу запомнились три конкретных продавца.

Один из них был мужчина в огромной публичной библиотеке, пахнущей старым деревом и пылью. Контакты ему нашел один из водителей-дальнобойщиков, пробормотав что-то о «странном типе, который копается в архивах».

Продавец, представившийся Мистером Эдвардсом, был полной противоположностью криминальному стереотипу. Это был щуплый, аккуратный мужчина в очках с толстыми линзами и в вылинявшем свитере. Он встретил Майкла в самом глухом уголке читального зала, за столом, заваленным подшивками старых газет. Он говорил тихо, почти шепотом, и его пальцы с обкусанными ногтями нервно перебирали края пожелтевших страниц.

«Контора» Мистера Эдвардса была виртуальной. Его специализацией были умершие — одинокие люди, чьи смерти прошли незамеченными, чьи родственники давно потерялись, а бумаги остались невостребованными. Он продавал жизни уже умерших людей. Потому показал Майклу не папку, а толстый альбом с вырезками из газет — некрологи, маленькие заметки о несчастных случаях. Но Майкла это ни капельки не покоробило, наоборот, его воодушевляла сниженная цена ввиду очевидных обстоятельств.

— Вот этот, — палец мужчины ткнул в заметку о пожилом человеке, разбившемся на машине. — Родственников нет. Соседи разъехались. Свидетельство о смерти есть, но запрос в архив никто не отправлял. Данные чистые. Он вам подходит? Родился в сорок шестом, так что паспорт придется обновить, но это мелочи.

Он говорил о мёртвых с почти что нежностью, как о коллекционных предметах. Майкл выбрал себе Джонатана Бейли, молодого бибилиотекаря, который «тихо скончался во сне». Документы Мистер Эдвардс передал в книге — в старом романе Диккенса, на полке «на выдаче». Деньги Майкл оставил закладкой в другой книге, как и было оговорено. Всё провернули совершенно незаметно.

Другой тип, был более каноничным. Он продавал в подвале заброшенного склада, который валом завалили мусором и странным химическим запахом. То, что место было поопаснее — сомневаться не приходилось. Продавца звали Картер, и он был гением подпольного печатного дела. Его «контора» — это несколько компьютеров с отпиленными серийными номерами, профессиональные принтеры для пластиковых карт и пачка украденных бланков.

Картер был полной противоположностью Мистеру Эдвардсу — молодой, дерганый, с лихорадочным блеском в глазах. Он постоянно курил, и пепел сыпался на клавиатуру. Да и цены у него были значительно выше. Послушав о предыдущем опыте Майкла, Эдвардс усмехнулся.

— Смотри, братан, — он тыкал пальцем в экран с базой данных. — Не на мёртвых надо охотиться, это прошлый век. Надо на живых! На тех, кто потерял кошелёк, у кого сумку стащили в метро. Они побегут восстанавливать, но система тормозит! У нас есть окно — неделя, иногда две! Их данные чисты, как слеза младенца, можно похимичить и за это время навешать на них хоть сотню кредитов.

Он предлагал возможность закупаться сразу оптом, выбирая много личностей. «Свежие» имена, которые ещё не успели попасть в отчёты как украденные. Он хвастался, что может подделать что угодно — хоть удостоверение агента ФБР. Его документы были технически безупречны — идеальная ламинация, точные шрифты, голограммы. Майкл с уважением слушал его рассказы, признавая мастерство поддельщика, и всё же про себя думая: «До поры до времени так хвастать будет». Всё-таки, поддельщик был слишком самонадеянным.

Майкл стал на три недели Брэндоном Шоу, студентом колледжа, у которого «угнали рюкзак». Он получил паспорт и права, но каждый раз, пользуясь ими, ждал, что его схватят за руку — ведь настоящий Брэндон уже заявил о краже. Картер об этом сразу предупредил, потому Майкл понимал, что такие документы были разовыми.

Третье самое яркое воспоминание было одновременно самым странным. И в этот раз его свели с женщиной по имени Элейн. Они встретились в крошечном, затенённом кафе на окраине Французского квартала. Элейн была элегантна и трагична, одета в чёрное, с фотографией молодого человека в медальоне на шее.

Её «контора» была самой изощренной — кафе было обставлено красивой мебелью и картинами. Пахло благовониями. А вот подача продаваемой личности Майкла удивила.

— Мой сын, — её голос дрожал, и это звучало пугающе правдоподобно. — Он погиб два года назад. Автокатастрофа. Я не могу просто вычеркнуть его из своей жизни! Но я не могу и видеть его имя в паспорте какого-то незнакомца. Я хочу, чтобы его личность отошла к тому, кто будет её ценить. Кто будет жить за него полной жизнью. Вы можете это пообещать?

Она плакала. Она показала Майклу фото — улыбающийся парень, очень на него похожий. Она рассказала об его привычках, об его мечтах стать пилотом. Она говорила так искренне, что Майкл почти поверил. Он купил паспорт на имя Кристофера Райана, чувствуя отчасти что делал доброе дело. Он заплатил втрое дороже, стараясь отдать дань уважения жизни бедного паренька и скорби матери.

Только позже, проверив данные в другой базе, он с холодным ужасом понял, что никакого сына у Элейн не было. Фотография была постановочной, история — вымыслом, а слёзы — частью виртуозного мошенничества. Она была гениальной аферисткой, которая играла на чувстве вины таких, как он. Её документы были столь же качественны, как у Картера, но это не отменяло того, что они были палёными, а точнее — перешитые ворованные.

Майкл смеялся со своей наивностью. «Надо же, я уже подумал, что мошенникам можно верить», — подумал он. Аферистка была мастером социальной инженерии: находила похожую личность, придумывала красивую историю и загибала цену. Майкл ещё долго ругал себя за то, что сразу обо всём не догадался.

За свои годы, в итоге, он видел всю изнанку «американской мечты» — потогонные цеха, где люди работали за гроши, нелегальные скотобойни, подпольные казино, наркопритоны. Он ночевал в приютах, где от запаха пота и мочи сводило зубы, и в грузовиках, где водители делились с ним своими горестями. Он слушал чужие истории, видел, как много несчастий переживают люди, и как часто эти несчастья приносили отношения с женщинами или мужчинами людям.

Его собственное отношение к любви, а также конкретно к женщинам в этот период окончательно сформировалось в холодную, прагматичную доктрину. Он видел в них либо угрозу, либо ресурс. Он мог завести мимолетный роман с официанткой или такой же одинокой работницей склада, чтобы переночевать в тепле, получить еду и немного человеческого тепла. Но он всегда уходил первым, ровно в тот момент, когда чувствовал, что к нему начинают привыкать, что от него ждут чего-то большего. Он сразу одёргивал себя: «Нельзя надеть новый поводок», — ведь он дал себе обещание жить свободно.

К двадцати пяти годам Майкл был уже не просто беглецом, а скорее уж человеком без истинной личности. Он знал все болевые точки системы, все щели, в которые можно пролезть. Его цинизм закалился, как сталь. Он не верил ни в добро, ни в зло. Он верил только в причинно-следственные связи, в выгоду и в риск. Его единственным другом было одиночество, единственной семьей — дорога, единственным домом — рюкзак за плечами.

И именно в этот момент, на пике своего мастерства в искусстве выживания, он вдруг с ужасом осознал, что достиг дна. Он был абсолютно свободен, а внутри было до боли пусто. Он выживал день за днём, но делал это без осознания причин.

Он понял это, когда перестал осматриваться по сторонам, переходя дорогу, и всё чаще почти что попадал под машину. При этом у него в голове проносилось: «Ну и пусть». Нет, это был плохой звоночек.

Потому-то он пошёл на эту авантюру с автостопом. Он решил отправиться к истокам и разобраться в себе, а способ передвижения был выбран символично: так он приехал в Тусон, добрался до других городов и штатов, значит и обратно поедет тем же путём.

Майкл всё чаще вспоминал о своих жизненных выборах, попав в это бессмысленное путешествие.

Он не знал, хватит ли у него сил дойти до конца, но всё больше и больше думал о том, что хотя бы попробовать — уже неплохо.

IX.

Он вышел из мотеля, спокойно пройдя мимо пустого ресепшна: всё было оплачено, не из-за чего было переживать. Он толкнул дверь, и вот уже на него светило утреннее солнце. Майкл вобрал в лёгкие утренний воздух. Он был уже не спёртым, отдающим чужими духами и старым табаком, а пах выхлопными газами, пылью асфальта и той особой, ни с чем не сравнимой свободой, что обретается только в движении, в бегстве от любого намека на постоянство. Все женские запахи, дурманившие его утром, теперь уже были далеко позади, и, осмотревшись, чтобы убедиться, что Сары не было поблизости, — порой девушки любили мстить за разбитое сердце, — он с улыбкой взглянул на дорогу впереди.

И он продолжил свой путь. Нарочно прошёл какое-то время пешком, пока не добрался до заправки, где зашёл в бесплатный туалет, пропахший мочой и бог знает чем ещё. В крошечной, заляпанной грязью каморке уборной он умылся до щипоты в коже ледяной, плохо пахнущей хлоркой водой, с силой провёл мокрыми руками по лицу, смывая последние следы её прикосновений, её слез, её наивных ожиданий. Сменил футболку на чистую из рюкзака — тёмно-серую, без пафосных названий или картинок. Его отражение в потрескавшемся, покрытом ржавыми подтеками зеркале было привычным, почти успокаивающим: пустой, отрешённый взгляд, плотно сжатый в тонкую, безэмоциональную линию рот, ни малейшей морщинки смятения или сожаления.

Голосовать он стал неподалёку от заправки, стараясь подцепить заправившихся, то и дело смеряя взглядом асфальт, который ссовсем скоро начал бы раскаляться. «Вот потому людям чужды каменные джунгли, всё-таки лучше бы везде была одна земля», — думалось ему.

Машины проносились мимо, окатывая его волнами обжигающего воздуха, мелкого гравия и дорожной грязи. Он стоял неподвижно, как древний менгир, вкопанный в обочину истории, его большой палец был поднят в немом, почти что безразличном вопросе-констатации. Ему было глубоко плевать, кто остановится. Пожилая пара в седане, дальнобойщик-одиночка, семья с орущими детьми — лишь бы им было по пути и довезли. Он был готов впитать в себя любую чуждую атмосферу, любые неудобства, лишь бы не останавливаться.

После почти часа бесплодного стояния под раскалявшимся солнцем, когда пот уже начал разъедать глаза, удача — или её злая, насмешливая пародия — наконец улыбнулась ему. Это был не одинокий грузовик с усталым водителем, а раздолбанный, но неистово шумный микроавтобус «Фольксваген» цвета выцветшей, выгоревшей на солнце фиалки. Стекла были приспущены, и из них неслась оглушительная, агрессивная какофония какого-то электронного панка, бит которого, наверное, содрогал сердце каждой бабульки, которой не посчастливилось встретить это нечто по пути. Майкл в то время отвлёкся на карту, придумывая новые вариации своей траектории, однако краем глаз заметил, что к нему что-то подкатило.

Они наверное только заправились. Музыка немного притихла, пассажирское стекло опустилось, и оттуда высунулось румяное, улыбающееся во всю ширину лица физиономия парня в радужных очках-авиатора, с растрёпанными кудрями, от которых несло несвежестью, причём не перводневной.

— Эй, братан! Ты куда, пешком, до Китая? — прокричал он, стараясь перекричать музыку. Нет, уменьшить громкость они не догадались.

— На восток, да, но во Флориду, — коротко, без эмоций бросил Майкл, щурясь от солнца.

Из машины послышался смех. Собеседник Майкла обернулся на остальных, не давая себя перебить и тут же с улыбкой глянул на Майкла:

— Восток — это по-нашему! — обрадовался парень, словно Майкл объявил о розыгрыше миллиона. — Мы как раз до самого Батон-Ружа катим! Место есть одно, тесновато, но весело! Мы любим подбирать весёлых.. — он бегло осмотрел Майкла, — ну или не очень, и просто интересных ребяток. Заскакивай, если не боишься нашего первоклассного безумия! Бро-о-о!

Майкл колебался ровно секунду. Шумная, пахнущая дешёвым алкоголем и гормоном молодости компания — это было ровно тем, чего он сейчас хотел меньше всего. Это был прямой путь к мигрени и необходимости поддерживать дурацкие разговоры. Но Батон-Руж был на пути, более того — это именно тот маршрут, на который он изначально рассчитывал. «Ладно, безмозглые и общительные ребята всё равно лучше, чем ползти под солнцем», — рассудил он, затем наигранно улыбнулся. Он кивнул, обменялся рукопожатием, бросил: «Поехали» — и открыл тяжёлую, скрипящую дверь.

Салон встретил его настоящей волной физических ощущений. Воздух был густым, спёртым, сбитым в единый коктейль из запахов дешёвого парфюма, перегара, сладковатого дыма травки, солёных чипсов и пота. Внутри, как и предполагалось, было четверо: за рулём — девушка с кислотно-розовыми волосами, собранными в беспорядочные пучки, она сосредоточенно жевала жвачку и отбивала ритм на руле; на пассажирском — тот самый кудрявый заводила в очках; на заднем сиденье, в полумраке, — ещё одна пара: парень с жидкой бородкой и в огромном чёрном худи с капюшоном, натянутом на голову, несмотря на испепеляющую жару, и худая, почти хрупкая на вид девушка с бледным лицом и огромными, неестественно расширенными зрачками, которые с немым, заинтересованным любопытством уставились на Майкла. «Или мимо меня... Кажется, она в своём измерении», — усмехнулся про себя он.

— Всем трям, это наш новый попутчик! — проорал парень в очках, представляя Майкла так, будто он был давно потерянным членом их клана. — Я — Лекс! Это наша бесстрашная пилотесса Чери! А на задних рядах восседают загадочный Бен и прекрасная Криста! А тебя как величать, угрюмый путник?

— Майк, — соврал Майкл, решив, что пора было завязывать представляться своим настоящим именем. В любом случае, с этими ребятами точно стоило быть настороже.

Его встретили громким: «Хэ-эй, бро!», — и он устроился на свободном месте рядом с Беном. Тот молча, не глядя, подвинулся, уткнувшись в экран своего телефона. Криста безотрывно продолжала наблюдать за Майклом, при том, что взгляд её был совершенно безмозглым: словно в голове у неё было пусто. «Обдолбанная», — подумал Майкл и решил постараться впредь её игнорировать.

— Добро пожаловать в наш сумасшедший дом на колесах, Майк! — просипела Чери, резко надавив на газ и снова врубая музыку на полную катушку, так что салон затрясся от мощных басов.

Их энергия была агрессивной, токсично позитивной, навязчивой, как яркий, слепящий свет после долгой темноты. Они перекрикивались, смеялись слишком громко и слишком часто, передавали друг другу банку с какой-то энергетической газировкой, от которой, однако, несло совсем не сахаром и кофеином. Майкл молча, как скала, смотрел в своё окно, на мелькающие за ним пейзажи Луизианы, отвечая на их редкие, прямые вопросы односложно и без подробностей.

— Путешествуешь? — крикнул Лекс.

— Ага.

— Один? Без семьи?

— Без.

— И куда путь держишь? — встряла Чери.

— Во Флориду.

Слава богу, со временем они отстали, занявшись каждый своим делом, а Майкл сам упёрся взглядом в окно.

Он быстро раскусил их динамику. Ребятки не просто были супер положительными и довольными жизнью — их кровь наверняка пестрила букетами возбудителей подобного настроя. Их веселье больше было похоже на истерику: слишком громкое, нарочитое. Естественностью здесь и не пахло. Скорее, весь автомобиль был одной сплошной бутафорией. Как будто они все вместе, вчетвером, убегали от чего-то большого и страшного, старательно заглушая внутренних демонов внешним, оглушительным грохотом. Но ему, в принципе, было плевать. «Когда-то и я был таким», — также думал он, вспоминая свои не самые лестные периоды в лет эдак двадцать с лишним. Они были его билетом до Батон-Ружа. Он мог перетерпеть несколько часов их общества.

Однако сама Вселенная, казалось, решила испытать его терпение на прочность. Не прошло и часа, как на ровном, казалось бы, месте микроавтобус вдруг жутко дёрнулся, с задней оси пошёл странный, вибрирующий, скрежещущий гул, и Чери с задушенным ругательством вынуждена была съехать на обочину.

— Опять эта грёбаная покрышка! — выдохнула она, с размаху бьюсь головой о руль. — Совсем не вовремя!

Оказалось, спустило колесо, причём капитально. Все, кроме Кристы, с шумом и гамом высыпали наружу, и начался настоящий театр абсурда. Они толкались, пытались найти домкрат в заваленном хламом багажнике, роняли ключ, громко смеялись над собственной неуклюжестью, словно это была забавная игра. Майкл заметил, что руки их больно тряслись.

Бен предложил вызвать эвакуатор, но до ближайшего сервиса было ехать минимум сорок минут, и это стоило бы им полсотни баксов как минимум, что, судя по их виду, было для компании чувствительной суммой.

Майкл наблюдал за этим цирком минут пять, молча прислонившись к раскалённому борту микроавтобуса, и чувствовал, как его драгоценное время тает на этом солнцепёке вместе с асфальтом. Нервы его запели тонкой, звенящей струной. Он не мог больше этого терпеть. Его всегда выводили из себя бесполезные траты времени.

— Двиньтесь, — негромко, но твёрдо буркнул он, намекая, что болтать не хотел.

Он отодвинул рукой зазевавшегося Лекса, одним движением откинул мешающий плед, нашёл домкрат и запаску — к его собственному удивлению, они были на месте и в более-менее рабочем состоянии. «И что они, твою мать, там искали?» — подумал Майкл и принялся за починку, пользуясь своим богатым опытом.

Работал он молча, движения его были отточенными, и он полностью игнорировал любые присвистывания или востороженные возгласы с их стороны. Всё, о чём он думал: лишь бы колымага поскорее снова поехала. Он поддомкратил, открутил болты, сдёрнул спущенное колесо, поставил запаску — за какие-то десять минут, в то время как они бестолково кружили вокруг, делая селфи на фоне «передряги» и обсуждали, не стоит ли перед дальней дорогой «дозаправиться».

Когда он звучно стукнул по новой по крышке костяшками пальцев, проверяя посадку, и затем поднялся, его встретили абсолютной тишиной. Торчки смотрели на него как на Иисуса.

— Вау, — тихо, с искренним изумлением произнесла Чери, присвистнув. Она смотрела на него уже с каким-то странным интересом, чуть краснея. — Ты просто чудо механик. Откуда ты это умеешь?

Лекс расхохотался — пожалуй, немного нервно, — и хлопнул Майкла по плечу с такой силой, что тот чуть не пошатнулся.

— Братан! Ты просто спас нам всю поездку! Серьёзно, мы бы тут до вечера торчали! Сколько мы тебе должны? Двадцать? Тридцать? Называй сумму!

Майкл, вытирая испачканные в грязи и машинном масле руки о какую-то старую тряпку с пола багажника, лишь пожал плечами, делая вид, что не сделал ничего особенного.

— Хватит и двадцати, — протянул он. Плата была чисто символической, на самом деле, он сделал самую простую работу на свете, с которой справится любой. Но этим дуралеям этого знать было не обязательно.

Лекс с готовностью сунул ему в руку смятую двадцатку. Но на этом, конечно же, не остановился. Его энтузиазм, подогретый недавним облегчением и, вероятно, чем-то ещё, бил через край.

— Слушай, а ты куда именно, во Флориду? Мы тебе чуток приврали... вообще-то, — он сделал драматическую паузу, — аж до самой Флориды едем! В Дестин! На ежегодные соревнования по сёрфингу! — он выпалил это с таким пафосом, будто предлагал полететь на Луну или штурмовать райские врата. — Место у нас есть! Ты же крутой, адекватный чувак! Поехали с нами! Будет охуенно! Море, солнце, девчонки, туса на полную!

Майкл посмотрел на его сияющее лицо, на ожидающие, немного заторможенные взгляды Чери и Бена, и также заметил, что Криста так и не вылез из машины. «Тусовки, девчонки, соревнования... да, вот это жизнь», — скептично подумал Майкл, в конец обозначив их для себя как идиотов. Но Флорида была его целью, а этот шумный микроавтобус был прямым путём туда. Это был знак. Наверное, пропитанный в сомнительных запах пота и травки, но тем не менее чей-то — точно не божий — знак.

— Ладно, — кивнул он, сложив двадцатку в карман джинсов. — Но только если вы убавите эту... музыку. Хотя бы на половину.

Они встретили его условие ликующими, оглушительными криками и, стоило забраться всем в машину, тут же врубили музыку ещё громче, и понеслись дальше, оставляя за собой облако пыли и чувство глубочайшего недоумения у Майкла.

Батон-Руж встретил их через несколько часов, обрушившись удушающей, влажной, почти физически осязаемой жарой и тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом Миссисипи. Они влетели в город на своей фиолетовой ракете безумия, и Чери, по односложной просьбе Майкла, резко затормозила у невзрачного, пыльного антикварного магазинчика на самой окраине, перед которым стояла заветная, знакомая ему по многим городкам картонная коробка с криво написанной табличкой «Бесплатные книги».

— Ждите пять минут, — бросил он им, уже открывая дверь. Ему нужно было пространство. Глоток воздуха вне этого консервного банки с тусовщиками.

Корзина была доверху забита самым разным макулатурным добром. Потрёпанные любовные романы с замусоленными обложками, старые учебники по химии, потрёпанные детективы, кулинарные книги шестидесятых годов. Майкл порылся в ней без особой надежды или интереса. Время от времени он любил подцеплять для себя бесплатные книги, кинутые их хозяевами на растерзание случайных прохожих.

Больше всего он любил читать про психологию, про жизненные цели, пожалуй, ему это помогало видеть себя на ступень выше других. Так он научился читать людей, а также использовать некоторые приёмы в общении, где ему было выгодно расположить других к себе. «Мягко улыбаться, быть слегка наивным, когда надо — выражать сочувствие, а главное... иногда прикасаться, чтобы выстроить особую связь с собеседником», — припоминал про себя он. Последнее всегда давалось ему тяжелее всего, ведь он ненавидел прикосновения. Одновременно он также случайно вспомнил прошлую ночь в отеле, с Сарой, которая нуждалась во всех этих нежностях, а до этого — добром слове и сочувствии. Его передёрнуло. Ему хотелось забыть случившееся, а в особенности — её речи о том, что она была готова ему помочь и что нашла в нём кого-то «своего».

«Глупенькая, ты меня даже не узнала на самом деле, и при этом построила планы, — подумал он, даже будто бы с каким-то теплом и сочувствием. Майклу привиделись их интимные моменты с ночи, отчего он совсем впал в краску, а потому постарался затолкнуть всё подальше вглубь себя. Его удивила собственная резкая перемена. — Чего это я расклеился? Из-за какой-то красотки, пережившей предательство? Неужели, увидел в ней самого себя? Боже, как я жалок... Зачем только поехал». Майкл начинал жалеть о том, что вообще оказался на дороге, ведь ещё после встречи с Хуго к нему стало цепляться прошлое, а после Сары — ещё и проклёвываться потаённые грёзы о любви. Как же противно! Он будто бы забыл все разочарования, которые он и другие пережили из-за такой вещи как «отношения», «любовь». Будто бы поверил, что в этот раз будет по-другому и что в Саре действительно было что-то особенное.

Майкл осознал, что ему как можно скорее надо было забыться. В женщинах, чтобы стереть забавную и харизматичную Сару из головы, её ласки, и в бесконечном пути, чтобы забыть добродушного Хуго, который был готов взять парнишку к себе. Но пока ни того, ни другого добыть Майклу не представлялось возможным, он сосредоточился на поиске книги.

Для этого надо было поискать что-то, в чём просто можно было затеряться. Смысловая нагрузка была необязательна, лишь бы тексту побольше. Чтобы прийти в себя, ему нужно было отстраниться от странной компашний и выстроить надёжный, непроницаемый барьер между ним и их дурацкими расспросами, их навязчивым вниманием, их попытками втянуть его в свой вакуумный вихрь веселья. Любая книга была идеальным барьером: читая, человек как бы невзначай говорит «я занят», «не беспокоить», не произнося при этом ни единого слова.

Его пальцы, скользившие по шершавым корешкам, наткнулись на что-то толстое, массивное, в потрёпанном тёмно-синем тканевом переплете без обложки. Он вытащил книгу. Она была тяжёлой, солидной. На корешке стёрлось почти всё, кроме имени автора, вытисненного позолотой: «F. NIETZSCHE». Майкл хмыкнул. Ирония судьбы. Тот ещё подбор легкого, развлекательного чтения для поездки на сёрфинг-фестиваль.

Он уже было собрался сунуть её обратно, в самую глубь корзины, но потом передумал. Сгодится. Именно такая мрачная, непонятная для них книга и нужна. «По крайней мере точно подумают, что читаю что-то серьёзное и им непонятное», — решил Майкл. Она будет работать лучше тех же наушников. Он сунул толстый том в свой рюкзак, чувствуя его приятную, солидную тяжесть, и вернулся в микроавтобус.

— Нашёл что-то интересное? — тут же, как он и предполагал, с любопытством спросила Криста, её глаза блестели. Казалось, она немного пришла в себя.

— Так, почитать нечего было, — отрезал он, надев наушники, без включённой музыки, и сделав вид, что мгновенно погрузился в серьёзное чтение, приподнимая корешёк с именем автора повыше.

Они рванули дальше, вырвавшись из городской пробки на открытую трассу. И вот тут-то его новый «щит» оказался как нельзя кстати, ибо тихие виды Луизианны закономерно скатывались во что-то абсурдное, а ребята в микроавтобусе были только рады это обсудить. Ехать ещё было долго, а энергия из всех била ключом — куда-то её надо было деть, раз ни клубов, ни прикольных мест не было поблизости.

Сначала Майкл только время от времени выглядывал из-за книги. Они проезжали огромный, выцветший от солнца и времени рекламный щит с изображением улыбающейся идеальной семьи, сидящей за завтраком. Чья-то умелая, ироничная рука чёрной аэрозольной краской дописала всем троим по третьему глазу на лбу, а слоган «Ваше лучшее будущее начинается здесь!» был исправлен на «Ваша лучшая ложь начинается здесь!». Он пожал плечами и стал читать дальше, слыша краем уха, какой ажиотаж это вызвало в компашке.

Стоило взглянуть ещё раз — одинокий, абсолютно голый человек лет пятидесяти, с серьёзным, сосредоточенным видом стоявший посреди заброшенного поля у дороги и с невозмутимой методичностью поливавший из маленькой жестяной лейки один-единственный, чахлый кактус. Ни домов, ни машин, ни признаков цивилизации вокруг на многие мили. Только он, кактус, лейка и бескрайнее пустое поле. И снова — бурные обсуждения. Криста стала вдруг копаться в их вещах, ища что-то, совсем неподалёку от Майкла, и то и время кидая томные взгляды. Он старался игнорировать и это.

Затем — машина, которая их обогнала, резко вынырнув из-за поворота. Старый, ржавый «Кадиллак» цвета хаки. За рулём которого сидела… большая, в человеческий рост, резиновая кукла-клоун, — позже Майкл понял, что это скорее всего был костюм, — одетая в пёстрые, яркие одежды с помпонами. На пассажирском сиденье никого не было. Машина промчалась мимо и скрылась впереди.

Майкл моргнул, на несколько секунд оторвав взгляд от дороги, куда он уставился, и повернув голову к книге. Он был абсолютно уверен, что ему это почудилось. Или что его попутчики закурили нечто в машине, действовавшее на него побочно, через пассивное вдыхание. Он украдкой, из-под полуприкрытых век, посмотрел на своих попутчиков. Они, увлечённые своим оживлённым, бессвязным разговором, на этот раз абсолютно ничего не заметили. Их внимание было уже целиком поглощено внутренней вселенной их микроавтобуса.

— …и потом он такой берет, и просто делает олли над этой громадной рыбиной! Ну, почти что олли! Это был здоровенный, блин, карп! — орал Лекс, размахивая руками и чуть не опрокидывая банку с газировкой.

Они были полностью поглощены своими историями. Глупыми, бессмысленными, инфантильными историями о пьяных вечеринках на пляже, проваленных трюках на досках, о том, кто кого переспал после последних соревнований, о своих татуировках и их «глубоком» смысле. Их мир был плоским, ярким, как мультфильм, нарисованный небрежной рукой, и абсолютно непроницаемым для окружающей, потихоньку сходящей с ума реальности. Они были как дети, громко играющие в песочнице, пока вокруг бушует ураган.

А реальность за окном продолжала тихо, но настойчиво сходить с катушек. Они проезжали мимо старой, заброшенной заправки, вся уличная мебель которой была аккуратно, с математической точностью, расставлена на её покатой, покрытой трещинами крыше. А на коньке этой крыши, выстроившись в идеально ровную, безупречную линию, как солдаты на параде, сидели вороны. Десятки, если не сотни больших, глянцево-чёрных птиц. И они не просто сидели — они смотрели. Следили за проносящимися машинами своими черными, блестящими, не моргающими глазами. Сотни пар бездонных чёрных глаз, молчаливо провожающих их в путь.

Майкл почувствовал, как по его спине, от копчика до самых шеи, медленно, неспешно пробежал холодок, совершенно не соответствующий палящей жаре за стеклом. Он оторвал взгляд от так и манившего его к себе окна, и уставился снова насильно в упор в книгу. Что, чёрт возьми, происходило? Это массовая галлюцинация? Коллективное помешательство? Или это он сошёл с ума от усталости, стресса и бесконечных дорог?

Но его попутчики ничего не видели. Они пели хором какую-то дурацкую, бессмысленную песню, выбивая ритм по потолку и сиденьям, смеясь и толкаясь. Их веселье, их громкая, шумная бравада казались теперь Майклу не просто глупыми, а какими-то… отчаянными. Как будто они сами, все вчетвером, были маленьким, хрупким, невероятно громким островком собственного, рукотворного безумия, который они пытались всеми силами удержать на плаву в бушующем, непредсказуемом море тихого, настоящего, просачивающегося сквозь щели реальности хаоса.

Майкл откинулся на сиденье, сжимая в руках грубый, шершавый переплёт ницшеанского тома. Он чувствовал себя абсолютно чужим на этом празднике жизни. Неприкаянным духом, залетевшим в капсулу с другими, слишком яркими, слишком громкими призраками, которые мчались с безумной скоростью сквозь мир, медленно, но верно теряющий свои привычные, надежные очертания. И он не знал, что в конечном итоге страшнее и абсурднее — то, что творилось за стеклом, в этой новой, ползучей реальности, или то, что творилось здесь, внутри, в этой тесной, прокуренной, пропахшей потом и страхом салоне, полном смеха, который звучал как предсмертный хрип.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить нарастающую внутреннюю тревогу привычным, спасительным сарказмом. «Ну что, Фридрих, старина, — мысленно обратился он к автору книги, тяжело давившей на его колени. — Похоже, твой Бог не просто умер. Он тут, на одной из этих заправок, повесился на первом же придорожном столбе. И все решили, что это какая-то дурацкая арт-инсталляция. Поздравляю. Ты, кажется, предсказал и это».

Он не знал, куда его везёт эта фиолетовая капсула юношеского максимализма и страха. Но он уже начинал смутно догадываться, что это — не просто путь до Флориды. Это было похоже на погружение в самую сердцевину какого-то глобального, всеобъемлющего, тотального абсурда. И самым нелепым, самым комичным звеном во всей этой ситуации был он сам — законченный циник и отшельник, бегущий от любых привязанностей, который теперь сидел, сжимая в руках книгу о сверхчеловеке и воле к власти, в то время как мир вокруг него стремительно, необратимо и с жутковатым спокойствием скатывался в сторону клоунады и самого сумасшедшего бреда.

X.

Фиолетовый микроавтобус, похожий на разукрашенную консервную банку, забитую шумом и чужими жизнями, продолжал нестись по бесконечной ленте шоссе, оставляя за собой не только шлейф выхлопных газов, но и видимую лишь Майклу ауру нарастающего, немого абсурда. Он сидел, прислонившись головой к теплому стеклу, и делал вид, что погружен в чтение толстого тома Ницше, но его глаза лишь скользили по одним и тем же строчкам, не в силах сконцентрироваться на смысле. Весь его внутренний радар, отточенный годами выживания, был включен на полную мощность, сканируя и анализируя каждую мелочь, каждую перемену в атмосфере этого движущегося сумасшедшего дома.

Первые часы после Батон-Ружа прошли относительно спокойно, если можно назвать спокойствием нахождение в эпицентре звукового урагана. Но затем энергия в салоне начала меняться качественно, почти осязаемо. То истеричное, показное веселье, что било через край, стало сменяться нервозной, лихорадочной активностью, лишенной всякой радости. Лекс, обычно разбрасывающийся как конфетти словами и жестами, теперь постоянно поглядывал на свой телефон, его пальцы быстро и нервно бегали по экрану, он что-то печатал, стирал, снова печатал. Чери за рулем стала резче, ее движения рулем были порывистыми, а взгляд теперь слишком часто метнулся в зеркало заднего вида, высматривая не дорогу, а что-то другое. Даже молчаливый, всегда отрешенный Бен начал проявлять признаки беспокойства — он ерзал на своем месте, постукивал пальцами по колену, его нога подрагивала в такт несуществующей музыке.

— А давайте в карты! — внезапно предложил Лекс, вылезая из-под груза подушек, где он якшался с Кристой. Его глаза все еще блестели неестественно ярко, но теперь в них читалась азартная искра. — Есть у меня колода. На интерес!

Идею подхватили с энтузиазмом. Освободили небольшое пространство на полу между сиденьями, сгребая в кучу футболки, пустые банки и пакеты с чипсами. Лекс лихо замешал колоду, закладывая затейливые мосты и вееры, явно гордясь своим нехитрым навыком. Бен молча подвинулся поближе, его отрешенность на мгновение сменилась скупым интересом. Чери, не отрываясь от дороги, крикнула: «Играйте без меня, я ваш штурман!» — но по зеркалу заднего вида было видно, как она с любопытством следит за происходящим.

Майкл, все так же прикидываясь погруженным в книгу, наблюдал краем глаза. Ему предложили присоединиться односложным кивком, на который он ответил таким же кивком и монотонным «пасс». Он предпочитал роль наблюдателя.

Играли в какую-то простую, азартную игру на скидывание карт, правила которой Лекс засыпал тремя объяснениями, тут же себя опровергая. Ставки были не на деньги — их ни у кого не было. «Точнее, при мне, они бы не сказали, что они есть», — подумал Майкл. Ставкой были «желания».

— Окей, окей, слушайте все! — возбужденно провозгласил Лекс, раздавая карты. — Проигравший делает… хм… десять отжиманий прямо сейчас! Или исполняет любое желание победителя! Без пререканий!

Первый кон выиграла Криста. Она хихикнула, прикрыв рот рукой, и указала на Лекса.

— Хочу, чтобы ты прошел до туалета и обратно… на четвереньках!

Лекс с комичной серьезностью, пыхтя и краснея, выполнил желание, пока фургон покачивался на кочках, а все остальные хохотом подбадривали его.

Атмосфера была легкой, почти беззаботной. Но Майкл, привыкший читать людей как открытые книги, видел больше. Он видел, как Бен, проиграв следующий раунд, не улыбнулся, а лишь напрягся, когда Лекс потребовал, чтобы тот «громко, как супергерой, прокричал свое самое постыдное детское прозвище». Бен пробурчал что-то несвязное про «Бэби-Банана», и по его скулам пробежала судорога — он ненавидел быть объектом насмешек, даже таких безобидных.

Он видел, как Криста, снова выиграв, задумалась не над забавным желанием, а над чем-то более личным.

— Лекс, — сказала она, и в ее голосе вдруг пропала дурашливость. — Правда. Почему ты всегда так нервничаешь, когда звонит телефон?

Наступила мгновенная, напряженная пауза. Лекс застыл с картами в руке, его ухмылка сползла, как маска.

— Что? Да нифига подобного, — он нервно рассмеялся, слишком громко и слишком быстро. — Это у тебя паранойя, детка. Сыпь дальше.

Он резко сбросил карты, будто торопясь сменить тему. Игра продолжилась, но прежняя легкость уже испарилась.

Теперь в ней чувствовалась какая-то вынужденность, будто все делали вид, что веселятся, потому что иначе придется столкнуться с чем-то неприятным.

Майкл видел, как Лекс начал жульничать. Неумело, нервно, подкладывая себе нужную карту из рукава, когда думал, что никто не видит. Он делал это не для победы — отжимания или крики были не такой уж высокой ценой. Он делал это, чтобы вернуть себе ощущение контроля, которое ускользало от него вместе с простой, дурашливой игрой. Он боялся проиграть и получить еще один неудобный, сокровенный вопрос.

Игра постепенно сошла на нет. Карты валялись на полу, сминаемые ногами. Лекс забился в наушники, уставившись в окно. Бен отвернулся, делая вид, что спит. Криста, обиженная его резкостью, надула губы и принялась листать журнал.

Майкл перевел взгляд на свою книгу. Эта короткая, нелепая игра в карты оказалась куда красноречивее любых слов. Она показала иерархию, страхи и трещины в этом маленьком мирке на колесах. Она показала, что их веселье — это тонкий лед, под которым бурлят неуверенность, паранойя и взаимные упреки. И он, Майкл, сидел в этой лодке, полной дыр, с людьми, которые уже начинали ее раскачивать.

Они свернули на заправку где-то в глуши, между ничем и нигде. Это была не яркая, залитая неоном, многолюдная станция с фастфудом и толпами туристов, а полузаброшенная, обшарпанная островок цивилизации с одной-единственной работающей колонкой и маленьким, зарешеченным окошком магазинчика, за которым виднелось усталое лицо пожилого продавца. Воздух здесь пах не бензином и жареной едой, а пылью, горячим асфальтом и одиночеством.

— Заправляемся и быстренько по делам! — бросила Чери, заглушая ревущий мотор, и ее голос прозвучал слишком громко и слишком напряженно для обычной остановки.

Все, кроме Майкла, с шумом высыпали наружу, словно выпущенные из клетки. Лекс и Бен, перебросившись парой коротких, непонятных фраз, кучкой направились не к дверям магазина и не к машине, а к дальнему углу заправки, где стояли уборные, построенные в виде отдельного, покосившегося от времени кирпичного домика. Их движения были слишком быстрыми, слишком целенаправленными, лишенными обычной расслабленной небрежности. Криста с видом знатока принялась выбирать сигареты в автомате, а Чери, швырнув им через плечо «разберусь с деньгами», направилась к кассе.

Майкл остался в салоне. Он притворился спящим, закинув голову на подголовник и прикрыв глаза, но его веки были лишь прищурены, а все чувства, напротив, обострены до предела, превратившись в идеальный инструмент для наблюдения. Он видел, как Лекс и Бен, дойдя до угла туалетного домика, не зашли внутрь, а сделали театральную паузу, огляделись по сторонам — не для того, чтобы найти дверь, а с единственной целью: убедиться в полном отсутствии посторонних глаз. Убедившись, что кроме них и воробьев здесь никого нет, они скрылись не в дверях, а за углом здания, в слепой зоне от камер наблюдения и от проезжей части.

И в этот момент до слуха Майкла, обостренного неестественной тишиной внутри машины, донесся знакомый, щелкающий звук. Тихий, но отчетливый, металлический. Звук откидывающейся крышки зажигалки. Но не обычной, а той, что с характерным сухим, одноразовым треском. Потом — резкое, шумное, свистящее втягивание воздуха. Не глубокий затяг курильщика, а короткий, жадный, поверхностный всхлип. И сразу за ним — сдержанный, приглушенный, давящийся кашель.

Ледяная волна, знакомая и почти что родная, медленно прокатилась по его спине, сжимая желудок в тугой, холодный ком. Все пазлы, все странности и нервозности последних часов, мгновенно встали на свои места, сложившись в единую, ясную и опасную картину. Их истеричная, показная веселость, их внезапная «поездка на сёрфинг-фестиваль» в глубь Флориды, их расширенные зрачки, лихорадочный блеск в глазах и эта внезапная, ничем не обоснованная нервозность. Они не просто баловались травкой где-то на заднем сиденье. Это было что-то серьезнее, тяжелее, дороже. Суть была не в названии. Суть была в том, что он, Майкл, по своей глупости и в погоне за легким путем, застрял в самом эпицентре движущегося наркопункта. С группой юных, глупых, самонадеянных наркокурьеров, везущих свой товар прямиком на громкий, многолюдный, а значит, кишащий копами фестиваль. Они были не весельчаками. Они были самоубийцами на колесах.

Перед его внутренним взором, как кадры из плохого триллера, мгновенно всплыли четкие, выжженные картины ближайшего будущего: внезапная блокировка трассы, крики, приказ «руки за голову!», обыск, липкие перчатки копов, шаривших по его рюкзаку и карманам, унизительный обыск, холодные металлические наручники, впивающиеся в запястья, полицейский участок, долгие, мучительные часы допросов, на которые у него не будет правильных ответов, его лицо — пусть и под вымышленным именем — в полицейских базах данных, потерянный паспорт (пусть и липовый, но все же его главный щит), месяцы, а то и годы судебных разбирательств, адвокаты, которые ему не по карману… Его безупречный, годами выстраиваемый побег, его драгоценная анонимность, его свобода — все это могло рухнуть в одно мгновение, рассыпаться в прах из-за этой шайки недоделанных придурков, решивших, что они хозяева жизни.

Инстинкт самосохранения, выточенный до остроты бритвы, сработал мгновенно, без малейших колебаний. Мысль о том, чтобы попытаться поговорить с ними, вразумить их, показалась ему верхом идиотизма, смертельным приговором самому себе. Они были на взводе, под кайфом или в жесточайшем стрессе от перевозки. Они были опасны, непредсказуемы и глупы, а это — самая смертоносная комбинация. Любой разговор, любая попытка что-либо объяснить была абсолютно невозможна и бесполезна.

Его пальцы сами, почти автоматически, нашли в кармане холодный, гладкий корпус телефона. Он действовал быстро, чисто, почти не думая, движимый одной лишь холодной, хищной логикой чистого выживания. Его большой палец нашел нужные кнопки на ощупь. Девять… Один… Один. Он прижал телефон к уху, делая вид, что спит, прикрыв его ладонью и прядями волос, его дыхание оставалось ровным, лицо — расслабленным. Все его существо было напряжено как струна.

— Служба экстренной помощи, что у вас случилось? — прозвучал в трубке спокойный, профессиональный женский голос.

— Анонимный звонок, — прошептал Майкл, едва шевеля губами, его прищуренные глаза неотрывно следили за Кристой, которая, покурив, теперь что-то рисовала на пыльном капоте другой машины. — Заправка «Шелл» или что-то похожее. Трасса десятая, миля… не знаю точно, к востоку от Батон-Ружа. Фиолетовый микроавтобус «Фольксваген». Номерной знак… — он мельком, по старой привычке сканировать и запоминать детали, запомнил его еще утром, когда садился. — [он быстро, четко продиктовал запомненную комбинацию букв и цифр]. Двое мужчин, белый, в радужных очках и в темном худи, употребляют и, с высокой вероятностью, хранят при себе наркотики. Прячутся за зданием уборных прямо сейчас.

Он положил трубку, даже не дожидаясь ответа или уточняющих вопросов, и сунул телефон глубоко в карман, на самое дно. Сердце его колотилось где-то в горле, но это был не страх — это был чистый, холодный адреналин, ясность охотника, загнавшего дичь в ловушку. Ход был сделан. Теперь оставалось только ждать, сохранять спокойствие и быть готовым к любому развитию событий. Он мысленно представил себе карту местности, наметил пути для отступления — кусты вдоль забора, поле за заправкой…

Лекс и Бен вернулись через пару минут. Их глаза блестели теперь еще сильнее, неестественно, лихорадочно, зрачки были огромными и черными. Движения стали резкими, порывистыми, еще более нервозными. Они что-то быстро, бессвязно, перебивая друг друга, стали говорить Чери, которая уже вернулась к машине с пачкой сигарет и бутылками воды. Их речь была сбивчивой, полной сленга и обрывков фраз.

Именно в этот момент Бен, проходя мимо открытой двери микроавтобуса, чтобы забрать свою банку с напитком, бросил на Майкла колкий, подозрительный взгляд. И его взгляд, обостренный наркотиком до паранойи, упал на карман Майкла, откуда торчал уголок телефона. А на экране еще слабо светился тусклый след последней активности, тусклый отсвет на темном стекле.

— Эй, ты что, звонил? — его голос прозвучал резко, сипло, в нем слышалась немедленная, ничем не обоснованная подозрительность.

Майкл сделал вид, что только что проснулся, медленно потянулся, изобразив на лице маску сонного недоумения.

— Что? Нет. Спал. В чем дело?

Но было уже поздно. Семя паранойи, упавшее на благодатную почву химического возбуждения, уже дало мгновенные и ядовитые всходы. Страх перед разоблачением, всегда живущий в таких людях, завладел Беном полностью.

— Ты что-то сделал! — он рывком рванулся к Майклу, его прежде спокойное лицо исказилось гримасой животного гнева и страха. Он схватил Майкла за грудки майки. — Я видел! Ты только что звонил! Экран светился!

Лекс, моментально подхватив волну агрессии, тоже набросился, его добродушная маска сменилась на оскал.

— Кому ты звонил, а? Кому, стукач ублюдочный? Копам? Ты кто вообще такой?

Все произошло за какие-то секунды. Они грубо вытащили его из микроавтобуса, прижали к раскаленному на солнце металлу борта. Воздух вырвался из легких Майкла с хриплым выдохом. Кулак Бена, твердый и костлявый, со всей силы врезался ему в ребра. Тупая, горячая волна боли разлилась по телу. Потом второй удар — в солнечное сплетение. Майкл скрючился, отступая, его мозг лихорадочно работал, оценивая урон. Больно, адски больно, дышать трудно, но не критично. Ничего не сломано. Главное сейчас — не давать сдачи, не эскалировать, а задержать их, выиграть время. Он позволил себе изобразить слабость.

— Я никому не звонил! Отстаньте! — хрипло выкрикнул он, делая вид, что пытается защититься, прикрываясь руками. — Вы что, с ума сошли?

Но они не отставали. Их иррациональный, химически усиленный страх перед разоблачением был сильнее всякой логики и голоса разума. Они уже готовились нанести следующий, более сокрушительный удар, их лица были перекошены злобой и ужасом, когда вдалеке, сначала приглушенно, а потом все нарастая, послышался спасительный, знакомый вой сирены. Не одной, а сразу двух, перекрывающих друг друга.

Их лица вытянулись, злоба моментально сменилась чистым, животным, паническим ужасом. Они замерли, как олень в свете фар.

— Копы! — завопил Лекс, и в его голосе слышалась настоящая истерика. — Это он! Этот стукач! Я же говорил!

На парковку заправки, ревя моторами и ослепляя мигалками, врезались два полицейских крейсера, совершив резкий маневр и блокируя единственный выезд. Все замерли в ступоре. В следующее мгновение пространство взорвалось металлическим голосом из громкоговорителя: «Руки вверх! Показать руки! Не двигаться!»

Начался хаос. Чери, которая уже сидела за рулем, громко, визгливо закричала. Криста, стоявшая рядом, расплакалась, закрыв лицо руками. Лекс и Бен застыли в неестественных позах, медленно, как марионетки, поднимая руки вверх. Их бравада испарилась без следа, оставив лишь жалкое, трусливое подобие людей.

Именно в этот идеальный момент, пока все внимание — и полиции, и его попутчиков — было приковано друг к другу, пока копы с пистолетами в вытянутых руках осторожно, по-боевому выходили из машин, крича команды, Майкл действовал. Он был всего в паре шагов от обочины, от спасительной темноты придорожных кустов и высокой травы.

Он не побежал — бег привлек бы внимание. Он просто сделал шаг назад, в тень от микроавтобуса. Потом еще один. Его движения были плавными, нерезкими, почти ленивыми, как у человека, который просто отходит в сторону, чтобы не мешать. Еще мгновение — и он был уже в густой тени, отбрасываемой зданием заправки. Он не оглядывался, не смотрел по сторонам. Он просто растворился, как призрак. Еще пара быстрых, бесшумных шагов — и он был уже в колючих кустах, не бежал, а быстро, низко пригнувшись, скользил вдоль старого, ржавого забора, отдаляясь от эпицентра событий. Он слышал за спиной крики полиции, плач Кристы, визг тормозов другой подъехавшей машины, но не оглядывался. Его единственной целью было расстояние. Максимально быстрое и максимально незаметное удаление.

Он отбежал на несколько сотен метров, свернул с трассы в небольшую, заросшую густым подлеском рощицу и только там затаился, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны и тяжело дыша. В груди кололо, ребра горели огнем, во рту был знакомый copperный привкус крови от прикушенной изнутри щеки. Через несколько минут он услышал, как полицейские машины с протяжным воем сирен умчались, увозя его недавних попутчиков прямиком в их новую, невеселую, но совершенно заслуженную реальность.

Он отряхнулся, смахнул с одежды пыль и хвою. Физическая боль была ничтожной платой за спасение. Он был свободен. Чист. На него не было даже намека. Он снова, как и всегда, сделал единственно правильный, холодный и расчетливый ход. Самый важный, незыблемый принцип выживания: никогда, ни при каких обстоятельствах, не находиться рядом с теми, кого вот-вот накроет волна. Всегда уходить первым. Всегда.

Он вышел на трассу примерно в миле от злополучной заправки. Теперь его вид был еще более «достоверным» и вызывающим жалость: помятая, в пыли одежда, следы земли на лице, чуть заметная подавленность в позе. Он недолго голосовал, и его почти сразу подобрал седой, молчаливый мужчина на стареньком, видавшем виды пикапе, груженном ящиками с инструментами. Мужчина представился Биллом и сказал, что везет кое-что в Мобил. Майкл молча кивнул, кивнул на свой рюкзак и на восток, забрался на пассажирское сиденье, пахнущее деревом и машинным маслом, и уткнулся в окно.

И впервые за последние несколько суток, а может, и лет, он почувствовал не просто облегчение от того, что пронесло. Он ощутил странное, глубокое, почти философское спокойствие. Мир, возможно, и сходил с ума, становился все более абсурдным и непредсказуемым, но его личные правила, его внутренний кодекс, выстраданный и выверенный годами скитаний, по-прежнему работал безупречно. Он был единственной константой в этом хаосе.

Он достал из рюкзака книгу Ницше. Тяжелый, потрепанный том теперь казался ему не просто щитом от чужих разговоров, а своеобразным талисманом, ключом к пониманию всего происходящего. Он открыл ее на случайной странице, и его взгляд упал на абзац: «Тот, кто сражается с чудовищами, должен следить за тем, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

Он начал читать. Не для вида, не чтобы убить время, а по-настоящему. Впитывая каждое слово, каждую мысль. Слова о воле к власти, о морали рабов и господ, о смерти бога, о сверхчеловеке — все это ложилось на благодатную, подготовленную почву его собственного горького опыта. Они находили отклик в каждой его клеточке, объясняли и оправдывали его поступки, придавали его бегству некий высший, почти что фаталистический смысл.

Он почти не смотрел в телефон, этот символ ненужных, опасных связей, источник соблазна и угроз. Вместо этого он смотрел в окно, на уплывающие, меняющиеся пейзажи Алабамы, и в пожелтевшие страницы книги, в бесконечный, сложный лабиринт мыслей давно умершего немецкого философа. Впервые за многие годы он читал не для того, чтобы сбежать от реальности, а для того, чтобы найти в ней новый, пугающий, но честный и железный смысл. Смысл своего одиночества. Смысл своей свободы.

Пикап старого Билла размеренно катил вперед, увозя его от хаоса, глупости и опасности в сторону нового дня, новых дорог, новых испытаний. А Майкл читал, и мир вокруг, несмотря на весь свой безумный абсурд, становился для него чуть более четким, чуть более предсказуемым в своей непредсказуемости. Он был снова один. Совершенно один. И в этом была его сила. И его проклятие. И это было единственно правильным, единственно возможным состоянием его бытия.

XI.

Шум мотора пикапа, уносившего его от Мобила, превратился в монотонный, убаюкивающий гул, сливающийся с мерным шуршанием шин по асфальту. Майкл смотрел в запылённое стекло на проплывающие сосновые леса и унылые придорожные города Алабамы, но видел не их. Перед его глазами, словно на киноплёнке, прокручивались другие кадры: яркие, выжженные ядовитым флоридским солнцем, пропахшие болью и забвением, — спровоцированные увиденным в микроавтобусе ранее, где были те же безмозглые, подсаженные на что-то люди.

Он видел пыльные, раскалённые старые улицы Джексонвиля, застроенные однообразными домиками с постриженными газонами, которые скрывали за своими аккуратными фасадами тихие, отчаянные драмы. Книга Ницше лежала на его коленях раскрытой на странице с изречением о бездне, но слова расплывались, теряя смысл, уступая место куда более ярким, объемным и болезненным образам из его собственной пропсти. Адреналин от недавней стычки с наркокурьерами давно схлынул, оставив после себя привычную, почти что уютную пустоту, которую всегда, неизбежно, заполняло одно — прошлое. Не то, что было вчера или год назад, а то, что было всегда. Первородная боль, фундамент, краеугольный камень, на котором был построен весь он, вся его личность, его цинизм, его недоверие, его ледяная броня.

Его самым первым воспоминанием, выжженным в подкорке навечно, был даже не образ, а запах. Специфический, едкий, сладковато-горький, вызывающий тошноту запах перегара, смешанный с прокисшим пивом, дешевым табаком и потом. Запах отца. Он был не просто пьяным — он был монументом, идолом из плоти и алкоголя, восседающим в потрепанном кожаном кресле перед вечно включенным, мерцающим синим светом телевизором. Экран показывал бессмысленные спортивные передачи или старые фильмы, освещая его отрешенное, одутловатое, опухшее от возлияний лицо неестественным, призрачным синим светом. Маленький Майкл, лет пяти от роду, сидел на шершавом ковре в нескольких метрах, старательно возводя хлипкую башню из разноцветных пластмассовых кубиков, и украдкой, с замиранием сердца, наблюдал за ним. Он изучал его, как изучают спящего хищника в клетке — с благоговейным ужасом, отвращением и тайной, щемящей надеждой, что тот никогда не проснется, не пошевелится, не обратит на него своего внимания.

А потом приходила мама. В самые первые годы, которые Майкл помнил смутно, как сквозь туман, она еще пыталась. Она была похожа на растрепанную, вечно уставшую, загнанную птицу, которая постоянно металась между кухней, своей низкооплачиваемой работой кассирши в супермаркете и отцом. Майкл, затаив дыхание под одеялом, слышал их ночные разговоры за тонкой стеной своей спальни — сначала тихие, убеждающие, полные слез и мольбы, потом громкие, переходящие в отчаянные, полные слез и горьких упреков шепоты, которые были страшнее крика.

«Очнись! Ты же видишь, он всё понимает! — всхлипывала мать, и ей голос срывался на фальцет. — Он на тебя смотрит, он всё видит! Каким ты предстанешь перед своим сыном?»

В ответ раздавалось грубое, пьяное, бессвязное ворчание, потом — оглушительный хлопок двери, звон разбитой бутылки или стакана об пол. А наутро отец всё так же валялся в кресле, издавая храп, а мать ходила по дому с красными, опухшими глазами и пыталась натянуть на лицо жалкую, кривую улыбку, делая вид перед Майклом, что ничего не произошло, что всё хорошо, что это просто «взрослые проблемы».

Потом, постепенно, почти незаметно, что-то в ней надломилось, сломалось окончательно. Она не просто сдалась — она капитулировала, сложила оружие и перешла на сторону врага. Майкл, тогда уже семилетний, с детской, но уже очень острой наблюдательностью, стал замечать странные детали. Что от неё тоже иногда, по вечерам, стало пахнуть тем же странным, сладковато-горьким, тошнотворным запахом, что и от отца. Сначала — изредка, по пятницам, словно для компании. Потом — всё чаще. И не только по вечерам, но и днём, в выходные.

Она начала пить с отцом. Сначала тихо, почти стыдливо, пряча взгляд, потом — все громче и громче, раскрепощеннее. Их вечера теперь проходили вместе, перед тем же вечно шумевшим телевизором. Они смеялись своим, непонятным ему, пьяным, истеричным смехом, иногда внезапно плакали, иногда затевали ссоры и дрались, швыряя друг в друга чем попало. А он, Майкл, сидел в своей комнате, прижавшись спиной к двери, и затыкал уши пальцами, пытаясь заглушить этот жуткий, душераздирающий, похабный звук — звук окончательного распада своей семьи, звук предательства.

И тогда пришли побои. Отец, всегда угрюмый, раздраженный и недоступный, нашёл в сыне идеальный, безответный объект для вымещения своего пьяного безысходного гнева. Конечно, повод не нужен был никогда. Не так посмотрел. Слишком громко поставил тарелку. Разлил воду. Слишком громко хлопнул дверью. Слишком тихо сидел. Его тяжёлая, мозолистая, не знающая ласки рука обрушивалась на Майкла с одинаковой жестокостью и за проступок, и просто так, для профилактики. Мать сначала пыталась заступаться, хватала отца за руку, кричала, но получала тоже — отталкивалась, получала подзатыльник, оплеуху. Потом она просто перестала. Она научилась отворачиваться в такой момент и молча, с каменным лицом, шла на кухню, чтобы налить себе еще одну порцию забвения. Майкл научился не плакать. Он быстро понял: плач, слезы, крики только еще больше распаляли отца, доставляли ему садистское удовольствие. Он научился принимать удары молча, сжимая зубы до хруста, глядя в какую-то точку на полу, на обоях, и мысленно отсчитывая секунды, мгновения, пока этот кошмар не закончится. Он строил внутри себя мощную, неприступную, невидимую крепость, кирпичик за кирпичиком, и каждый кирпич был сделан из закаленной ненависти и горькой обиды.

Потом отец ушёл. Просто не вернулся с работы одного дня. Исчез. Не оставив записки, не забрав вещи. В доме воцарилась странная, звенящая, гнетущая тишина, которая в итоге оказалась страшнее прежнего шума. Мать поначалу плакала — громко, истерично, билась в истерике. Потом пила еще больше, пытаясь затопить горе. Потом просто впала в какую-то эмоциональную прострацию — она могла часами сидеть на кухне у окна, уставившись в одну точку, не двигаясь, не реагируя на окружающий мир. Майкл был предоставлен самому себе абсолютно. Он сам, в восемь лет, научился греть себе консервы на плите, сам стирал в раковине свои носки и трусы, сам собирался в школу. Дом перестал быть домом. Он стал просто местом для ночлега, складом вещей, и ещё — местом, где иногда приходилось убирать за безумной, плачущей или безучастно молчащей женщиной, которая когда-то была его матерью.

Школа стала его сценой, его убежищем, где он мог стать кем-угодно в глазах других детей. Он интуитивно понял одну простую, но гениальную в своей эффективности вещь: если ты смешной, если ты клоун, на тебя обращают внимание. Тебя замечают, тебя любят, тебя принимают в стаю. Твоё горе, твоя нищета, твоё одиночество — всё это растворяется в сиюминутном смехе одноклассников. Он стал душой компании, заводилой, неформальным лидером, мастером по розыгрышам, дурацким шуткам и кривляниям. Он смешил всех до слёз, устраивал целые представления на переменах, был центром внимания, магнитом, вокруг которого вращались другие дети. Учителя покачивали головами, вздыхали, но ставили ему хорошие оценки — он был от природы сообразительным, схватывал всё на лету, а его клоунада не была злой или разрушительной. Они видели лишь оболочку — талантливого, не в меру активного ребенка. Они не видели, что творилось у него внутри. Они не видели, как после последнего звонка его улыбка, такая широкая и искренняя, мгновенно гасла, как перегоревшая лампочка, сменяясь пустым, отрешённым выражением лица. Они не видели, как он, ссутулившись, скидывая с себя маску весельчака, медленно, как на каторгу, плелся домой, в свой личный, пахнущий затхлостью и отчаянием ад.

Приходя в свой опостылевший дом, он сразу, не раздеваясь, прятался в своей комнате, как затравленный зверек в свою нору. Он включал на полную громкость свой старый мп3-плеер с наушниками, затыкая уши тяжёлым металлом или просто громкой музыкой, чтобы не слышать доносящихся из-за двери всхлипов, бормотания, бессвязных монологов матери, чтобы не слышать ненавистного звонка бутылки о край стакана. А потом, когда терпеть это становилось совершенно невозможно, когда стены комнаты начинали давить, он просто убегал на улицу.

В какой-нибудь ближайший парк, к мутной воде реки, или просто бесцельно бродил по улицам, пока не стирал ноги в кровь. Он был на улице до тех пор, пока не темнело окончательно, пока не закрывались все магазины и на улицах не оставались только такие же, как он, потерянные души, бродяги и отбросы общества. Улица стала его настоящим домом, где было спокойно и безопасно, где можно было забыться в прогулках.

С годами, по мере взросления, лёд в его груди не таял — он крепчал, становился прочнее, превращался в вечную мерзлоту. В подростковом возрасте в нем проснулся уже не просто детский гнев или обида, а язвительная, холодная жестокость, отточенное умение бить словом точно в больное место. Он перестал просто молча ненавидеть мать. Он начал ссориться с ней. Говорить всё, что думает, ибо всё внутри у него переворачивалось при виде неё. Он только сейчас понимал, что отчаянно пытаясь достучаться до неё, говорили ей в лицо горькую, неприкрытую правду, которую она так тщательно годами пыталась затопить в алкоголе и забыть. Порой же, Майкл сам знал, он перегибал палку, когда гормоны говорили впереди него.

— Ты смотришь на меня своими неблагодарными глазёнками, презираешь? — она могла шипеть на него, покачиваясь на кухне на нетвёрдых ногах, с сигаретой в дрожащих пальцах. — Ты осуждаешь меня? Ты кто такой вообще, чтобы меня судить, мальчишка?

— Я твой сын, — холодно отвечал он, глядя на неё пустым, рассчётливым взглядом. — И ты — жалкое, отвратительное зрелище. Ты даже не можешь взять и умереть, чтобы меня забрали и отдали в нормальный дом. Ты просто гниёшь заживо, и мне за тебя стыдно.

Её ответом в таким моменты были не слёзы раскаяния, а ушаты грязи. Она выкрикивала самые обидные, самые низменные, самые грязные слова, которые только могла найти в своём опустошённом сознании, пытаясь ранить его так же больно, как была ранена сама, зацепить за живое, сорвать с него эту ледяную маску. «Урод!», «Выродок!», «В отца пошёл, такой же пропащий алкоголик будешь!», «Лучше б я тебя не рожала!». Потом следовали наказания — лишить и без того мизерных карманных денег, запретить телевизор (который он и так почти не смотрел), выгнать из дома. Он лишь пожимал плечами, демонстрируя полное, абсолютное безразличие. Ему было плевать. Его крепость была неприступна.

Каждую ночь он всё так же слышал, как она плакала в своей комнате. Эти тихие, душераздирающие, одинокие всхлипывания когда-то, в далеком детстве, заставляли и его самого плакать в подушку, чувствуя себя беспомощным и потерянным. Теперь они лишь заставляли его ещё сильнее сжимать челюсти, добавляя новый, ещё более прочный слой вечной мерзлоты в его сердце, и он перестал звать её «мамой». Он научился ненавидеть её слабость. Презирать её боль. Он видел в её слезах не страдание, а манипуляцию, ещё одну жалкую попытку вызвать жалость, которой в нём уже не осталось. Потому он до чёртиков возненавидел в жизни чужие слёзы, а сам никогда их не проливал.

Их отношения превратились в вялотекущую, грязную, изматывающую войну на истощение, где не было и не могло быть победителя. Дом стал полем боя, траншеей, где вместо выстрелов звучали отточенные, как лезвие, упреки, а вместо крови лились слёзы и дешёвая водка.

И вот настал тот самый день, кульминация, точка невозврата. Ему было пятнадцать. Ссора была особенно жестокой, циничной, беспощадной с его стороны. Он сказал в пылу гнева ей что-то такое, что даже сейчас вспомнить не мог, сорвал с неё последние покровы, обнажил самую суть её жалкого существования, о которой она сама боялась думать. Он не кричал. Наверняка, больше всего ей было больно оттого, что Майкл всегда говорил со взрослой рассудительностью, и каждое слово било точно в цель. Он никогда не был глупым подростком, способным не заметить очевидное. Или же был недостаточно умным, чтобы сделать вид, будто не заметил.

Она взбеленилась. Её лицо, распухшее от алкоголя и слёз, исказилось гримасой чистой, неподдельной ярости. Она в исступлении швырнула в него пустой стеклянной бутылкой из-под пойла. Бутылка пролетела в сантиметре от его виска и разбилась о стену с оглушительным треском, осыпав его осколками и брызгами алкоголя.

— Убирайся к черту! — закричала она, и в её глазах, помимо ярости, он увидел то самое, знакомое до боли отчаяние. Такую же абсолютную и беспросветную пустоту, что была и в нём самом, на мгновение он даже пожалел о сказанном. — Убирайся из моего дома! Убирайся и не возвращайся! Ты меня убиваешь одним своим существованием, ты каждый день напоминаешь своей рожей мне о нём! Ты вычерпываешь из меня всю мою жизнь, дряной мальчишка!

Но услышанное закрепило в нём осознание, что всё было кончено, ведь был пересечён последний рубеж, за которым уже ничего не было. Внутри была только пустота: последние намёки на привязанность к «матери» или дому расстаяли. Он не сказал в ответ ни слова. Не стал кричать, оправдываться или огрызаться. Просто развернулся и пошёл в свою комнату — свою камеру, свою нору, свою тюрьму, которую он сейчас же собирался навсегда покинуть.

У него был старый, потёртый рюкзак, найденный когда-то на помойке. Он быстро сложил в него всё своё небогатое имущество: несколько застиранных футболок, две пары джинсов, запасные носки, зубную щетку, все деньги, что копил несколько лет, отрывая от завтраков и подрабатывая на огородах у соседей (смешная, жалкая сумма), паспорт, телефон, свой потёртый мп3-плеер с убитым аккумулятором и потрёпанными наушниками. Он выглянул в окно. За стеклом была тёплая, густая, влажная флоридская ночь. Идеальное время для побега и для того, чтобы исчезнуть без следа.

Он вышел из своей комнаты с рюкзаком за плечом. Мать всё так же сидела за кухонным столом, положив голову на руки, и ее плечи тихо, беспомощно вздрагивали. Она плакала. Он прошёл мимо, не обернувшись, не задержав взгляда. Не сказал «до свидания». Даже не хлопнул дверью для драматического эффекта. Он просто мягко нажал на ручку, вышел на лестничную клетку и замер, делая первый вдох воздуха свободы. Он не чувствовал ни страха, ни печали, ни тоски. Только решимость и щемящее чувство облегчения, как будто с его плеч свалилась гиря, которую он тащил всю свою сознательную жизнь.

Он знал, куда идти. Он много раз, в самые тёмные свои ночи, продумывал этот маршрут. Порт. Джексонвилл был большим портовым городом. И корабли были воротами в новый мир. Грузы, контейнеры, корабли под флагами разных стран, люди со всего света, говорящие на непонятных языках. И главное — возможность абсолютно раствориться, исчезнуть, стереть себя, как надпись с грифельной доски в школе.

Он шёл несколько часов, держась теней, избегая людных улиц и освещённых авеню. Город спал. Порт встретил его громадными, темными, почти мифическими силуэтами подъемных кранов, похожих на скелеты доисторических животных. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом рыбы, солянки, мазута и чего-то чужого, экзотического. Крики чаек звучали пронзительно и одиноко. Он бродил между огромными складами и штабелями контейнеров, как тень, наблюдая за ночной сменой рабочих, за ритуалом погрузки огромного грузового судна, готовящегося к отплытию. Его взгляд, выхватывающий детали, упал на него. Судно называлось «Синий кит». У его трапа кипела работа, но уже подходила к концу. И он увидел свой шанс — большую, закрытую плотным брезентом груду деревянных ящиков, которые уже погрузили на борт, но ещё не убрали в трюм, оставив на палубе. В суматохе, пока двое рабочих о чём-то спорили, отвлекаясь на бумаги в планшете, а третий отошёл покурить, он, пригнувшись в три погибели, метнулся к ящикам. Его сердце колотилось не от страха, а от азарта, от неожиданного адреналина, похожего на тот, что возникал каждый раз, когда они с ребятами устраивали шалости. Он нашёл узкую щель между ящиками, отогнул край грубого, пахнущего морем брезента и юркнул внутрь, в темноту, как крыса в нору. Он затаился, прислушиваясь к громкому стуку своего сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Через некоторое время работа возобновилась, ящики тронулись с места, и он почувствовал, как судно оживает — глухой, мощный гул двигателей отозвался в каждой клетке его тела, палуба задрожала под ногами. Он провёл там, в своем тесном, тёмном укрытии, всю ночь и весь следующий день, боясь пошевелиться, почти не дыша, питаясь лишь скудными глотками воды из своей бутылки и одним-единственным батончиком мюсли. Он молился только об одном — чтобы его не обнаружили, чтобы этот корабль унёс его подальше.

Когда судно наконец зашлось, заглушило двигатели и стихло, прошла вечность. Была снова ночь. Он, окоченевший, голодный, но невероятно живой, выбрался наружу. Воздух пах по-другому — не знакомой флоридской сыростью и апельсиновыми рощами, а чем-то более маслянистым, промышленным, тяжёлым. Он выбрался на причал, его ноги подкашивались от слабости и волнения. И он увидел огромную, освещённую неоном надпись на гигантском портовом складе: «Порт Хьюстон. Техас». Сердце его ёкнуло. Техас. Он перебрался через полстраны. Он был свободен. Совершенно один в незнакомом, гигантском, чужом городе. И это было самым счастливым, самым освобождающим моментом в его жизни. Он стоял на краю причала, смотрел на незнакомые огни и чувствовал, как прошлое, как тяжёлый, мокрый плащ, спадает с его плеч, и что они ни за что не хотел туда возвращаться.

Именно оттуда, из этого хаотичного, душного порта Хьюстона, и начался его долгий, извилистый путь, куда только глаза глядят и называя первый попавшийся предложенный водителями ориентир. Так он добрался до Сан-Антонио и знойных техасских дорог, к заброшенному трейлеру, к Ричарду, к первому горькому предательству, которое лишь окончательно закалило его, заставило вновь неожиданно позврослеть. Потом случился Лео, потом случился Тусон и... всё, что было до сих пор.

Он медленно, с глухим вздохом, вернулся в настоящее. В салоне пикапа по-прежнему пахло деревом, махоркой и старой кожей. За окном по-прежнему мелькали однообразные пейзажи. Он провёл рукой по лицу, как бы стирая с него призраки прошлого. Он был всё тем же мальчиком, сбежавшим в ночь. Просто крепость в его сердце окончательно укрепилась.

Он перевернул страницу книги Ницше, на которой было выведено: «Что не убивает меня, то делает меня сильнее». Он усмехнулся. Ему казалась забавной такая банальщина, которая при этом олицетворяла всю его жизнь. Мир отчаянно пытался нагнать его и добить, но Майкла это только выковало, сделало холодным и рассчётливым, таким, кто всегда выберет самого себя и выживет. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза. Надо было двигаться дальше. Всегда дальше.

XII.

Дорога из Талахасси в Джексонвиль извивалась перед ним длинной, уставшей лентой, будто вымотанный змей, засыпающий под палящим флоридским солнцем. Майкл ехал в кабине дальнобойщика, человека по имени Эрни, который за все пять часов пути не проронил ни слова, лишь изредка хмуро покряхтывал, поправляя руки на руле. Это молчаливое соседство было благословением; оно позволяло Майклу полностью погрузиться в омут собственных мыслей, которые кружились с нарастающей, почти тошнотворной интенсивностью по мере того, как каждый километр приближал его к месту, которое он когда-то поклялся никогда больше не видеть.

За окном мелькали знакомые, выцветшие от времени пейзажи Северной Флориды — бескрайние плоские равнины, поросшие низкорослыми соснами-слейшами, их искривленные стволы будто застыли в немом укорении; время от времени дорогу обрамляли темные, загадочные болотца, где стоячая вода блестела маслянистым блеском под лучами солнца, а в воздухе висела тихая, зыбкая жизнь, невидимая глазу. Этот воздух — теплый, влажный, густой, с неповторимой смесью запахов хвои, прелой воды, соли с далекого уже океана и сладковатого дыма от грилей придорожных забегаловок — начинал медленно, но верно заполнять его легкие, становясь осязаемым доказательством того, что возвращение действительно происходит. Это был не сон. Это было дежавю, воплотившееся в реальность, тяжелую и неумолимую.

Когда на горизонте показались первые портовые краны Джексонвиля, похожие на скелеты гигантских доисторических птиц, его сердце сжалось. Эрни свернул на огромную развязку на окраине города, ведущую к промышленной зоне, и хрипло бросил: «Вылезай тут, парень. Мне на север». Майкл кивнул, без слов поблагодарил его кивком и выскользнул из кабины. Горячий воздух ударил ему в лицо, как физическая пощечина.

Он стоял на обочине и смотрел на место, которое когда-то было его личным адом и единственным убежищем одновременно. Все изменилось до неузнаваемости. Там, где раньше были пустыри и старые, полуразвалившиеся склады, теперь высились новенькие, безликие торговые центры с яркими вывесками, лоснящиеся заправки, стриженые газоны. Прогресс вылизал и выпрямил все шероховатости его прошлого, сделав его безопасным, стерильным и бездушным. Но под этой лаковой поверхностью, как под тонким слоем новой краски, угадывались старые, знакомые контуры, и именно они заставляли его сердце биться чаще.

Он пошел пешком. Медленно, почти нерешительно, чувствуя, как с каждым шагом рюкзак за его спиной становится невыносимо тяжелым, набитым не скудными пожитками, а грузом воспоминаний, страхов и невысказанных обид. Он был археологом, решившимся на раскопки собственной, давно похороненной жизни.

Первой точкой на этой карте боли стала его старая школа — средняя школа им. Эндрю Джексона. Он остановился по ту сторону ржавого забора, наблюдая за новым поколением детей, высыпавших на большую асфальтовую площадку на перемену. Они были громкими, яркими, абсолютно поглощенными своей цифровой и социальной вселенной. Они кричали, смеялись, тыкали в экраны смартфонов, объединялись в стайки и снова расползались. Он вглядывался в их лица, бессознательно ища себя — того веселого, отчаянного клоуна с пустотой за глазами, который отчаянно кривлялся, чтобы его заметили, чтобы его полюбили, чтобы хоть на минуту забыть, что ждет его дома. Но он не находил своего отражения. Эти дети казались другими — более уверенными, более… нормальными. Их драмы были сиюминутными, их трагедии — подростковыми. Им не надо было надевать маску, чтобы скрыть синяки под рубашкой.

Само здание школы было перекрашено в веселый песочный цвет, на площадке появилось новое пластиковое оборудование для игр, но дух этого места оставался прежним — густая смесь тоски по последнему звонку, страха перед будущим и гормонов. Он простоял там почти час, прислонившись к забору, пока резкий, пронзительный звонок не созвал всех обратно, и асфальтовая пустыня не опустела, оставив его наедине с призраком его собственного подросткового одиночества. Ему показалось, что он даже видит там, у входа, самого себя — тощего подростка в слишком большой для него худи, который натянуто улыбается, провожая взглядом одноклассников, и потом, когда те отвернутся, его лицо мгновенно становится пустым и усталым.

Ему вспоминалась музыка той эпохи. Тягучие, душные вечера, запах дешевого парфюма и сигарет «за углом» школы, бессмысленные разговоры о том, «кто круче», и постоянное, ноющее чувство одиночества в самой гуще людей.

Он вспоминал, как учитель выводил класс на улицу на урок физкультуры, и вспомнил, как ненавидел командные игры. Он всегда был последним, кого выбирали в команду, и всегда чувствовал на себе вздохи разочарования одноклассников, если по его вине команда проигрывала.

На ум пришли и воспоминания о школьной столовой — куда без неё? — всегда один и тот же запах подгоревшего масла и тушенки. Он всегда старался съесть свой ланч как можно быстрее и уйти, потому что за его столом всегда было пусто. Однажды он попытался присесть за стол к «крутым» ребятам, и один из них просто посмотрел на него и спросил: «Ты чего тут забыл?» Майкл тогда встал из-за стола и ушёл.

Но было много хорошего: он всегда поднимал всем настроение. Его клоунада была тонким, отточенным искусством. Он не просто кривлялся — он работал на публику, чувствуя её настроение, как барометр. Стоило в классе нависнуть скучной, давящей тишине перед объявлением оценок, как Майкл тут же «случайно» ронял учебник с таким грохотом, что все вздрагивали, а он, широко раскрыв глаза, бормотал: «Простите, это гравитация! Она сегодня какая-то злая!» Напряжение мгновенно сдувалось взрывом смеха.

Он был мастером саркастических реплик себе под нос, которые тем не менее слышали все ряды вокруг. Он комментировал всё: залихватские попытки физрука сделать сальто («Мистер Дженкинс, осторожнее, Земля ещё не готова принять ваше величие!»), слишком пафосные речи старосты класса («Браво, браво! Когда выйдет альбом с мотивационными речами? Куплю первым!»), даже собственные провалы. Получив двойку, он с пафосом прижимал листок к груди: «Не оценка, а акт величайшей несправедливости! История нас рассудит!»

Одноклассники обожали его. Они ждали его шуток, как глоток воздуха на душном уроке. Для них он был гением юмора, душой компании, спасителем от скуки. Они не видели, что стоит ему выйти за порог школы, как маска клоуна буквально сползала с его лица, обнажая усталую, пустую маску парня, которому некуда и не к кому идти. Они не знали, что его остроумие было щитом, за которым он прятал свою боль, а потребность быть замеченным — криком о помощи того самого мальчика, которого никто не замечал за его тихими синяками и поношенной одеждой. Он смешил их до слёз, потому что боялся, что иначе они увидят слёзы его собственные.

Он пошел дальше, позволив ногам самим нести его по знакомым маршрутам, по тропам своего детства. Его шаги сами вывели его в парк «Эвергрин». Вот он, все тот же. Правда, теперь здесь было больше аккуратных скамеек, проложены ровные асфальтовые дорожки для велосипедистов, разбиты клумбы. Но тот самый старый, могучий водяной дуб, на который он забирался, чтобы спрятаться ото всех, чтобы с высоты птичьего полета смотреть на мир, который казался ему таким враждебным, — он все еще был на своем месте. Он стал еще больше, еще корявее, его ветви, толстые, как тела удавов, тянулись к небу с немым упорством. Майкл подошел и прикоснулся ладонью к шершавой, потрескавшейся коре. И воспоминание нахлынуло таким ярким и осязаемым, что у него перехватило дыхание. Он снова почувствовал под пальцами холод металла своего перочинного ножика, который он всегда носил с собой «на всякий случай», и острое, щемящее желание просто исчезнуть, раствориться, уехать так далеко, чтобы его никогда и никто не нашел.

Он прошел мимо ресторанчика «Биг Томс Динер». Когда-то его мать, из последних сил, работала здесь на двух работах официанткой, чтобы хоть как-то сводить концы с концами после того, как отец ушел. Теперь это была стилизованная под ретро-американскую классику бургерная с неоновыми вывесками, хипстерскими интерьерами и завышенными втрое ценами. Он на мгновение заглянул внутрь. Пахло так же — жареным мясом, луком и картошкой фри. На него бросил беглый, оценивающий взгляд молодой официант с ирокезом, и Майкл быстро отвернулся, чувствуя себя чужим, древним артефактом, нелепо затесавшимся в новый, отполированный мир.

С каждым шагом по этим улицам воспоминания накатывали все сильнее, превращаясь в настоящий шторм. Вот аллея за школой, где он в тринадцать лет впервые попробовал закурить, подавился и его стошнило, а друзья смеялись. Вот заброшенный гараж на Бейкер-стрит, куда они с парочкой таких же потерянных ребят прятались от внезапного ливня, делились украденными из дома сигаретами и строили наивные, грандиозные планы на будущее, которого у большинства из них, он был уверен, так и не наступило. Вот круглосуточный мини-маркет, где он в свои одиннадцать лет, краснея до пяток и с трясущимися руками, впервые в жизни что-то стащил — пачку печенья, потому что дома есть было абсолютно нечего, а гордость не позволяла просить. Каждый кирпич, каждое дерево, каждый треснутый участок тротуара был живой страницей из книги его прошлого, и сейчас он принудительно перелистывал их все, одну за другой, с горьким привкусом ностальгии, стыда и невыплаканной боли.

Шёл по родному переулку и увидел всё тот же сломанный уличный фонарь. Под ним он в тринадцать лет пережил свою первую драку не с одноклассниками, а со взрослым парнем из соседнего района. Его тогда избили довольно сильно, но он так и не сдал обидчика, получив за это какое-то сомнительное «уважение» во дворе.

Запах жареной курицы доносился откуда-то, заполняя всю улицу. Майкл облизнулся. Его мать редко готовила что-то подобное, это было дорого. Но когда готовила, это был настоящий праздник. Он вспомнил, как сидел на кухне и смотрел, как она возится у плиты, и в эти редкие моменты в доме царили не страх и бедность, а что-то похожее на счастье.

Он заметил на асфальте детские рисунки мелом, уже почти стершиеся. И его на секунду пронзило острое, недетское воспоминание: он в пять лет рисовал тут мелом солнышко, а из окна на третьем этаже раздался пьяный крик отца, заставивший его вздрогнуть и сломать мелок. Он так и не дорисовал то солнышко.

И вот, наконец, он замер перед ним. Его старый дом. Вернее, скорлупа, которая когда-то была его домом. Двухэтажный многоквартирный дом из рыжего кирпича, казалось, не изменился ни на йоту за прошедшее десятилетие. Он был таким же обшарпанным, неухоженным, просевшим в землю под тяжестью прожитых в нем драм. Краска на ставнях облупилась еще сильнее, кто-то поставил кривые пластиковые окна, выдававшие бедность лучше, чем старые, деревянные, но в целом — это был все тот же оплот тоски и отчаяния. Его сердце принялось колотиться с такой силой, что он почувствовал его стук в висках. Он застыл у калитки, не решаясь сделать последний шаг. Что он, черт возьми, здесь делает? Зачем он добровольно вернулся на самое дно своей жизни, в эпицентр всех своих кошмаров? Это было мазохизмом чистейшей воды.

И тогда его рука, словно помнящая что-то сама по себе, потянулась к одному из глиняных горшков с засохшими, давно умершими цветами, что все еще стояли у крыльца. Старая, наивная, глупая уловка его матери — прятать запасной ключ под горшком. Он всегда высмеивал эту идею — любой бомж или вор мог его найти. Его пальцы, почти онемевшие от волнения, нащупали под слоем сухой земли и паутины холодный, покрытый коррозией металл. Ключ. Он был на месте. Невероятно. Словно время в этом месте застыло, законсервировалось, ожидая его возвращения.

С замиранием сердца, с ощущением, что он совершает что-то святотатственное, он вставил ключ в замочную скважину, покрытую ржавчиной. С глухим, скрипучим, недовольным звуком, будто дверь протестовала против вторжения, замок повернулся. Он надавил на ручку и переступил порог.

Воздух, хлынувший навстречу, был спертым, неподвижным, густым, как кисель. Он пах пылью, затхлостью, сухой гнилью и чем-то еще — тяжелым запахом забвения и окончательности. Он вошел внутрь и замер, позволив глазам привыкнуть к полумраку.

Квартира была пуста. Абсолютно, тотально, до жути пуста. Ни клочка мебели, ни занавесок на голых окнах, ни следов ковра на запыленном до серости паркете. Только толстый, бархатный слой пыли на полу, паутина в углах, да призраки воспоминаний, которые, казалось, замерли в лучах заходящего солнца, робко пробивавшихся сквозь грязные стекла. Тишина стояла звенящая, абсолютная, давящая, как в гробу.

«Она умерла, — промелькнуло в голове у Майкла с холодной, неоспоримой, почти что физической ясностью. — Уже несколько лет как умерла. И никто не пришел сюда после».

И тут же, словно прорвав плотину, которую он годами выстраивал и укреплял, хлынуло другое воспоминание. Яркое, стыдное, тщательно вытесненное. Два года назад. Тусон, Аризона. Он мыл машины на заправке, жил в каморке за гаражами. К нему подошел мужчина, показавшийся смутно знакомым — кто-то из соседей детства, Стан или Скотт, теперь обрюзгший, с потухшим взглядом и желтыми от никотина пальцами. Тот узнал его, удивился, пробормотал что-то невнятное о том, что «все там, на Оук-стрит, очень жалели», что «похороны были тихими, скромными», что «пришло несколько старух-соседок и какая-то дальняя родственница из Орландо, кажется, тетя…». Майкл тогда лишь кивнул, сделал вид, что не расслышал, не понял, о чем речь, и поспешил отвернуться, принявшись яростно тереть бампер какой-то старой «Тойоты», чтобы скрыть дрожь в руках. Он знал. Он все понял. Он знал о ее смерти уже два года. И даже тогда, зная, что его мать мертва, что путь свободен, что некому его упрекать, встречать или прогонять, — он не поехал. Он предпочел дальше бежать, как будто ее призрак, ее проклятие могли преследовать его даже из могилы. Он сбежал из Тусона на следующее же утро.

А сейчас… Сейчас он вдруг решился. Почему? Потому что его бегство зашло в тупик? Потому что он исчерпал себя до дна, как та бутылка, что она швырнула в него? Отчасти. Но глубже, под всеми этими практическими причинами, копошилось что-то другое. Он смутно начал осознавать, что хочет начать жизнь заново. По-настоящему. Не с кочевого, паразитического существования под чужим именем, а с чего-то настоящего, аутентичного, имеющего корни. А для этого ему были нужны документы. Его липовый паспорт был сделан давно и плохо, он мог рассыпаться в любую минуту. Ему нужно было его настоящее свидетельство о рождении. Чтобы получить новый паспорт, чтобы… чтобы maybe однажды устроиться на нормальную работу. Это была единственная логичная, практическая причина, которую он себе озвучивал. Но сейчас, стоя в пыльной, звенящей пустоте того, что когда-то было центром его вселенной, он понимал, с пронзительной ясностью, что причина его возвращения была не в этом.

«Почему же мне так чертовски горько?» — подумал он, и его собственный голос, громкий и сиплый, прозвучал кощунственно громко в абсолютной тишине. Он не ожидал, не надеялся найти здесь ее живой. Он не хотел этого! Он готовился к ненависти, к новым упрекам, к горькому отчуждению, к очередной схватке. Он был готов к войне. Но не к этой тишине. Не к этой окончательной, бесповоротной пустоте. Не к этому приговору, который уже был вынесен и приведен в исполнение без его участия.

Он медленно, как лунатик, прошел по пустым комнатам. Вот гостиная, где отец, как идол, восседал в своем кресле перед вечно murmuring телевизором, а синий свет залива его одутловатое, безразличное лицо. Вот кухня — ее царство, где она пыталась готовить, мыть посуду и плакала тихо, чтобы никто не услышал, а воздух всегда был пропитан запахом дешевого кофе и чего-то перегоревшего. И вот, наконец, его комната. Дверь издала тот самый залипающий, скрипучий звук, который он слышал тысячу раз во сне.

Комната была пуста. Голая, как и все остальное. Но… в углу, под слоем пыли, все еще стоял тот самый старый, кривой, собранный наспех деревянный бардачок, который он смастерил в восьмом классе на уроках труда. Его не забрали. Не выбросили. Словно он был не нужен никому, даже в качестве дров. Он подошел и потянул за ручку. Ящик заел, но с натужным скрипом поддался. Внутри лежала стопка старого школьного хлама — пожелтевшие рисунки с кривыми домиками, несколько грамот за «лучшую клоунаду» и активное участие в жизни класса, и… на самом дне, под всем этим, — небольшой, плотный, пожелтевший листок с гербом штата Флорида. Его свидетельство о рождении. Он взял его в руки. Бумага была шершавой на ощупь. «Майкл Джеймс Росс». Его настоящее имя. Оно казалось чужим, как имя персонажа из давно забытой книги, не имеющее к нему никакого отношения.

Он опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и сидел так неподвижно, не чувствуя течения времени. Пылинки танцевали в последних лучах заходящего солнца, пробивавшихся в комнату, как в клетку. Он осознал всю невероятную цепь событий, всю паутину страхов, обид и неправильных решений, которая держала его все эти годы в бесконечном беге. Он бежал не от матери, не от отца, не от этого дома. Он бежал от самого себя. От того мальчика с пустотой внутри, который так и не смог найти любви и принятия. От боли, которую он нес в себе, как родовое проклятие. Он бежал так яростно и слепо, что не заметил, как сам стал источником точно такой же боли для других, как эхо своего собственного несчастья.

И тогда, сквозь толщу льда, проступили другие образы. Яркие, жгучие, вопиющие о своем существовании. Хуго. Его доброе, уставшее, испещренное морщинами лицо, его твердая, мозолистая рука, протягивающая визитку. Его слова: «Ты мне как сын, miho. Я бы хотел тебя всему научить». И Сара. Ее глаза, полные слез и наивной веры в него, ее дрожащие губы, ее отчаянное, искреннее желание спасти, помочь, пригреть. Они были маяками, короткими, ослепительными вспышками света в его кромешной тьме, которые он с животной яростью гасил, потому что свет был страшнее тьмы. Он боялся его. Боялся обжечься. Боялся, что окажется недостоин. Боялся, что доверится — и получит нож в спину, как от Ричарда, как от Лео, как от жизни, которая всегда его так учила.

«Может, ещё не поздно?»

Мысль пронеслась тихо, едва слышно, как шепот в пустой комнате, но отозвалась громовым эхом во всем его существе. Он застыл, прислушиваясь к ней, к этому хрупкому, новому чувству внутри. Не поздно для чего? Вернуть деньги Хуго? Найти его и сказать «прости»? Разыскать Сару и извиниться за ту подлую, жестокую сцену? Это казалось нелепым, смешным, невозможным.

Но… начать пытаться? Перестать, наконец, бежать? Посмотреть на мир не как на враждебную, угрожающую территорию, а как на… место с разными возможностями? Место, где иногда, пусть и редко, встречаются и Хуго, и Сары?

Он порылся в своем рюкзаке, в самом дальнем, потаенном кармане, где хранил то, в чем никогда и ни за что не признался бы. Потрепанная, помятая, но целая визитка автосервиса «Хуго Авто» где-то в Техасе. И — он сам себе удивился — клочок бумаги, на котором тогда, в баре, с насмешкой, но все же подписал свой номер для Сары. Два адреса. Два телефонных номера. Два призрака из недавнего прошлого, которые вдруг, в этой пыльной пустоте, показались не якорями, а… мостами. Мостами в какое-то другое, немыслимое, пугающее и манящее будущее.

Он не решится позвонить. Не сейчас. Может, никогда. Сам факт того, что у него есть этот выбор, что он сидит здесь, в эпицентре руин своего прошлого, и у него в кармане лежат семена какого-то другого завтра, — это уже было революцией. Тихой, личной, но революцией.

Он поднялся с пола, отряхнул пыль с джинсов. Он бережно, почти с благоговением, сложил свидетельство о рождении и положил его во внутренний карман куртки, прямо у сердца. Он бросил последний, долгий взгляд на пустую, запыленную комнату, на золотистые лучи заката, которые теперь окрашивали пыль в розовый цвет. Затем вышел, закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке, оставив его там. Пусть остается. Вместе со всем остальным, что он сегодня здесь оставил.

Он вышел на улицу. Воздух был по-прежнему теплым и сладким, но теперь в нем чувствовалась вечерняя прохлада. Он постоял немного, глядя на свой бывший дом, на освещенное окно на первом этаже, где уже жил кто-то другой, со своей жизнью, своими проблемами. Затем повернулся и пошел прочь. Он не знал, куда идет. На автовокзал? Искать ночлег? Просто идти, пока ноги несут? Но впервые за долгие-долгие годы он шел не убегая. Он не бежал. Он просто шел. Свидетельство о рождении жгло его грудь, а в кармане лежали два крошечных клочка бумаги, которые сейчас весили для него больше, чем весь его рюкзак за плечами.

Возможно, для него всё только начиналось и было непоздно что-то поменять, главное — перестать убегать от себя.

XIII.

Где-то на бескрайних просторах Техаса, там, где раскаленный асфальт десятой трассы плавится под палящим солнцем, а пейзаж состоит из бесконечных полей, редких ранчо и одиноких скал, стоял ничем не примечательный городок с испанским названием Сан-Маркос. И именно здесь, на его пыльной окраине, за забором из сетки-рабицы, за которым вечно лаяли соседские собаки, находился островок стойкости, упорного труда и шумной, безудержной жизни — автосервис «Хуго Авто».

Сам Хуго, Хуго Эстебан Ривера, в этот конкретный день не вел фуру по шоссе. Он стоял под капотом старого, побитого жизнью пикапа «Додж», и его мощные, испещренные мелкими шрамами и въевшейся навсегда грязью руки с неожиданной нежностью держали диагностический сканер. Воздух в гараже был густым и знакомым — смесь машинного масла, бензина, жареного металла и свежесваренного кофе из старой эмалированной кружки, стоявшей на верстаке.

Он был мужчиной в самом расцвете сил, хотя седина уже щедро пробивалась в его густых, черных кудрях, а у уголков глаз залегли глубокие, лучистые морщины — следствие постоянной привычки щуриться то на солнце, то на мелкие детали двигателей. Его лицо было открытым, добрым, но в нем читалась не железная воля, а скорее тихая, непоколебимая уверенность человека, который прошел через многое и точно знает цену вещам — и плохим, и хорошим.

Его история не начиналась на просторах Техаса. Она начиналась далеко на юге, в бурлящем, шумном, полном контрастов Мехико. Он вырос в районе, где криминал был не карьерным выбором, а окружающей средой, как грязный воздух или шум машин. Он видел, как его школьные друзья один за другим скатывались в банды, как блеск в их глазах сменялся пустотой, а потом и вовсе гас в перестрелках или тюремных камерах. У Хуго был выбор. И он сделал его в шестнадцать лет, когда ему предложили «легкие деньги» за перевозку небольшого пакета через город. Он посмотрел на свою мать, которая стирала белье на руках для чужих людей, чтобы поставить еду на стол, посмотрел на своего младшего брата, и сказал «нет». Это «нет» стоило ему пары сломанных ребер — бандиты не любили, когда их игнорируют. Но это же «нет» стало его самым главным капиталом. Оно дало ему право смотреть на себя в зеркало.

Он познакомился с Марией в четырнадцать, на школьном дворе. Она была не самой красивой, но в ее глазах светилась такая ясность и доброта, что он сразу понял — это навсегда. Они вместе прошли через всю бедность, через насмешки друзей, которые уже вовсю «крутили бизнес», через отчаяние и сомнения. Он ухаживал за ней не подарками, которых не мог купить, а своей верностью и упорством. Работал на стройке, мыл машины, разгружал вагоны — все, что было честно. Когда им было по двадцать, он повел ее в загс на автобусе, в своем единственном приличном костюме, сшитом по меркам его отца. У них не было денег на свадьбу, но у них было друг друга. Это было важнее.

Их первенец, Мигель, родился через год. Потом, словно высшие силы решили испытать их радость на прочность, родились близнецы — Карлос и Хуан. А еще через несколько лет Мария подарила ему двух девчонок-погодок — Исабель и Софию. Пять детей. Пять причин просыпаться в четыре утра и ложиться далеко за полночь. Пять причин не сдаваться.

Жизнь в Мехико становилась все тяжелее. Денег, которые он зарабатывал в местном гараже, отчаянно не хватало. Он видел, как его дети донашивают вещи друг за друга, как им приходится делить одну игрушку на всех. И он принял самое тяжелое решение в своей жизни — оставить на время семью и уехать на север, в Estados Unidos, на заработки. Это был договор с Марией — он едет, работает несколько лет как вол, копит каждый цент, а потом перевозит их всех к себе.

Те годы были адом. Он жил в тесной комнатушке с пятью такими же гастарбайтерами, работал на двух работах сразу — днем на заправке, ночью — мойщиком в большом автопарке. Он не пил, не курил, не тратил деньги на женщин. Все, что он зарабатывал, он отправлял Марии. Его единственной роскошью были воскресные звонки домой. Он слышал по телефону, как растут его дети, как Мигель пошел в школу, как близнецы научились говорить, как девочки сделали первые шаги. Он плакал тихо, после этих звонков, чтобы соседи не услышали. Но не сломался.

Через пять лет он скопил достаточно, чтобы перевезти семью. Они поселились в Техасе, в Сан-Маркосе, где жизнь была дешевле, чем в больших городах. Он устроился механиком в большую мастерскую, а Мария подрабатывала уборкой в офисах. Они жили скромно, но вместе. Это было счастье.

А потом случилась мечта. Случайно он узнал, что старый мексиканец, у которого был крошечный гараж с двумя подъемниками, продает его и уезжает к детям. Цена была астрономической для Хуго. Но он рискнул. Он взял кредит в банке, заложив все, что у них было. Мария поддержала его, не колеблясь. Так родился «Хуго Авто». Сын — это была надежда на будущее, на то, что дело перейдет по наследству.

Старший, Мигель, был его главной болью и надеждой одновременно. Парень был умным, с золотыми руками, но в шестнадцать лет на него находила тоска и бунт. Он тяготился маленьким городком, бедностью, постоянной работой. Он хотел яркой жизни, легких денег, как те парни из его детства в Мехико. Он ссорился с отцом, прогуливал школу, приходя домой с запахом травы от одежды. Хуго не кричал на него. Он сажал его рядом и говорил: «Сын, я понимаю тебя. Я сам через это прошел. Дорога, которую ты выбираешь, заканчивается в двух местах: в тюрьме или на кладбище. Я не могу тебя заставить, но я покажу тебе другую дорогу. Она длиннее и тяжелее, но в конце ты останешься человеком».

Близнецы, Карлос и Хуан, были его тихой радостью. Спокойные, трудолюбивые, они с детства крутились в гараже, подавая инструменты, с восторгом наблюдая за магией, которую творили руки их отца. Они были разными — Карлос педантичный и аккуратный, Хуан — более творческий, с инженерной жилкой. Но оба обожали отца и боготворили свою мать.

Девчонки, Исабель и София, были солнечным светом его жизни. Они бегали по гаражу, разрисовывая мелом асфальт, их смех был самой лучшей музыкой. Хуго баловал их, как мог, принося им иногда пончики после работы, катая на плечах. Для них он был не уставшим работягой, а великаном, который может починить все на свете.

Его жизнь была каторжным трудом. Подъем в пять утра. Проверить машины, которые в ремонте. Разбудить детей, накормить их завтраком, который готовила Мария. Отвезти младших в школу. Весь день — в гараже, часто без обеда, с перерывом только на тот самый крепкий кофе. Потом забрать детей из школы, помочь им с уроками, поужинать с семьей — это было святое, ужинали всегда вместе, за большим столом, рассказывая о своем дне. Потом — еще пара часов работы в гараже, если были срочные заказы. И так изо дня в день, из года в год. Иногда он брал дальние рейсы на своей фуре — это приносило хорошие деньги, но он ненавидел эти поездки, потому что не видел семью. Он делал это только для того, чтобы закрыть очередной платеж по кредиту за гараж или купить детям новую одежду.

Он не был святым. Он уставал до изнеможения, иногда срывался, мог накричать на Мигеля или на рабочих. Но он никогда не поднимал руку на детей и никогда не говорил плохого слова о Марии. Она была его скалой, его тихой гаванью. По вечерам, когда дети засыпали, они сидели на крыльце, пили чай и молча смотрели на звезды. Ему не нужно было говорить, как он устал. Она все понимала без слов.

И вот в эту налаженную, тяжелую, но честную жизнь однажды позвонил телефон. Звонок был с незнакомого номера. Хуго поднял трубку, ожидая услышать голос заказчика.

— Алло? Гараж Хуго, — сказал он своим привычным, хрипловатым голосом.

В трубке повисла пауза, а потом тихий, неуверенный голос произнес:

— Босс? Это… это Майкл. Тот самый стопщик. Малыш Джордан.

Хуго на мгновение опешил. Прошло уже несколько месяцев с их мимолетной встречи. Образ угрюмого, колючего парня с пустыми глазами всплыл в памяти.

— Майкл! Конечно, я помню тебя! — он искренне обрадовался. — Как ты, miho? Где ты?

— Я… — в голосе Майкла слышалась нерешительность. — Я в Техасе. Недалеко от вас. У меня… небольшие проблемы. И некуда идти. Я подумал… вы тогда предлагали…

Хуго не дал ему договорить. Он не спросил о проблемах. Он не потребовал объяснений.

— Ты знаешь адрес? — быстро перебил он. — Приезжай. Сейчас же. У меня есть свободная комната сзади гаража. Она небогатая, но крыша над головой есть.

Через два часа ржавый седер остановился перед гаражом. Из него вышел Майкл. Он выглядел еще более изможденным и потрепанным, чем тогда, на трассе. Но в его глазах была не только привычная пустота, но и тень смущения, даже стыда.

Хуго вышел ему навстречу, вытирая руки об ветошь. Он не стал обнимать его или хлопать по плечу. Он просто широко улыбнулся и кивнул в сторону гаража.

— Проходи, проходи. Как раз чайник закипел. Мария испекла эмпанадас.

Он представил Майкла семье за ужином. Мария, мудрая и добрая, лишь кивнула и налила ему тарелку супа. Дети смотрели на него с любопытством. Мигель — с подозрением, близнецы — с интересом, девочки — с восторгом, ведь у папы появился новый друг.

— Он поживет у нас немного, — объявил Хуго. — Будет помогать в гараже. Относитесь к нему, как к брату.

И они приняли его. Не сразу, не вдруг. Но Хуго своим примером показывал, как надо. Он не лез с расспросами. Он просто дал Майклу работу. Сперва простую — подметать гараж, мыть детали, разбирать старые аккумуляторы. Майкл работал молча, яростно, с каким-то отчаянным рвением, словно пытался отработать свою вину за кров и еду.

Постепенно Хуго стал подпускать его к машинам. Показал, как правильно менять масло, как диагностировать простые неисправности. Он обнаружил, что у Майкла природная смекалка и золотые руки. Парень схватывал все на лету.

Жизнь Майкла входила в новое, непривычное для него русло. Подъем в пять утра вместе со всеми. Завтрак с шумной семьей, где все говорили наперебой. Работа в гараже бок о бок с Хуго, который не уставал терпеливо объяснять, поправлять, хвалить. Обед, который Мария приносила им прямо в гараж. Вечером — ужин за большим столом, где Майкл сначала сидел молча, но потом стал понемногу отвечать на вопросы детей, рассказывать что-то о дорогах.

Хуго видел, как лед вокруг сердца Майкла понемногу тает. Как его взгляд становится менее пустым. Как он однажды вечером неумело помог Исабель сделать уроки по математике. Как он выслушал очередную исповедь Мигеля о его проблемах в школе и, к удивлению Хуго, дал ему surprisingly трезвый и жесткий совет, от которого Мигель надолго задумался.

Они не говорили о прошлом. Хуго рассказывал о своем — о Мехико, о выборе, который он сделал, о том, как строил свою жизнь с нуля. Он говорил не для того, чтобы учить, а просто как друг. И Майкл слушал. Иногда он вставлял реплику, рассказывал что-то о своем опыте на дорогах. Между ними возникло странное, молчаливое понимание.

Однажды вечером, когда они вдвоем остались в гараже, допивая кофе после тяжелого дня, Хуго спросил:

— Ну что, малыш Джордан? Планы какие-нибудь строишь? Или так и будешь у старого Хуго масло менять?

Майкл помолчал, смотря на темное небо в открытые ворота.

— Я нашел свое свидетельство о рождении, — тихо сказал он. — Поехал туда… домой. Никого не застал. Мать умерла.

— Сожалею, сынок, — искренне сказал Хуго.

— Я думаю… мне нужно получить нормальные документы. Настоящие. Может, даже права. — Он посмотрел на Хуго. — Если ты, конечно, не против, что я еще поживу тут. Я буду работать за кров.

Хуго улыбнулся своей широкой, доброй улыбкой.

— Ты что, парень? Ты же мне как сын. Живи сколько нужно. Работай. Учись. А документы — это правильно. Это первый шаг. Завтра же съездим к моему другу-нотариусу, он подскажет, с чего начать.

В ту ночь Хуго долго не мог уснуть. Он смотрел на спящую рядом Марию и думал о том, как странно распоряжается судьба. Он взял к себе потерянного парня из жалости, а обрел еще одного помощника и, возможно, друга. Он видел, как его собственная семья, его тихая твердыня, исцеляет своими ритмами чужую боль. И он понимал, что его скромная, трудовая жизнь, которую кто-то со стороны мог счесть убогой, на самом деле была самым большим его богатством и его главной победой. Победой над обстоятельствами, над нищетой, над искушением пойти легким путем. И теперь он мог делиться этой победой с другими. С такими, как Майкл. И в этом был высший смысл.

XIV.

Где-то в аккуратном, утопающем в зелени пригороде Орландо, в доме с ухоженным газоном и подвесными качелями на веранде, жила Сара Элизабет Моррис. Ее жизнь, в отличие от извилистого, колючего пути Майкла или полной тяжкого труда дороги Хуго, с самого начала была вычерчена по линейке. Не по кривой, а по прямой, предсказуемой, как график функции.

Ее родители не были богатыми, но были твердо стоящими на ногах представителями среднего класса. Отец, Дэвид, работал инженером в аэрокосмической компании, мать, Синтия, преподавала историю в местном колледже. Их дом был полон книг, запаха свежей выпечки по выходным и спокойной, уверенной стабильности. Любые кризисы решались за круглым кухонным столом за чашкой чая с помощью логики и составления списков «за» и «против».

Сара с детства была странным, чудесным гибридом в этой семье. С одной стороны, она обожала искусство. Ее комната была завалена альбомами, папками с рисунками, банками с кистями и тюбиками с краской. Она могла часами сидеть у окна, рисуя тени от листьев дуба на лужайке, или делать быстрые, точные зарисовки людей в кафе. Она видела мир в линиях, свете и тени.

Но с другой стороны, и это удивляло даже ее родителей, она обожала математику. Не арифметику, а именно математику — чистую, элегантную, неумолимую логику формул и теорем. Для нее решение сложной задачи по высшей математике было сродни созданию идеального рисунка — и там, и там была красота, гармония и безупречный, завершенный порядок. В то время как ее подруги вздыхали над учебниками алгебры, Сара находила в них утешение и ясность. В мире, где можно было доказать, что дважды два это четыре, не было места хаосу и неопределенности.

Ее выбор профессии был закономерен. Она без труда поступила в престижный Флоридский технологический институт на факультет инженерного дела. Это был идеальный компромисс — она могла применять свою любовь к точным наукам для создания чего-то реального, а ее художественный взгляд помогал ей видеть не только цифры, но и форму, эргономику, эстетику будущих конструкций.

Университет стал для нее новым, захватывающим миром. Она с головой окунулась в учебу, находя особое удовольствие в решении сложных задач по сопромату или термодинамике, когда весь мир сужался до листа бумаги с формулами и ясной, достижимой цели. Она была не самой общительной студенткой, но ее ценили за ум и надежность в групповых проектах.

Именно на одном из таких проектов, на втором курсе, она и встретила Джошуа. Проект был по проектированию моста. Джошуа был ее противоположностью — громким, харизматичным, немного разгильдяйным, но невероятно ярким. Он был тем, кто генерировал безумные идеи, в то время как Сара просчитывала, реальны ли они. Он смеялся над ее педантичностью, называл ее «наш человеческий калькулятор», но всегда прислушивался к ее мнению.

Он ворвался в ее упорядоченный мир, как ураган. Он был тем, кого она боялась и к кому тянулась одновременно. Он звал ее на вечеринки, когда ей нужно было готовиться к экзаменам, заваливал ее дурацкими мемами по ночам, появлялся под ее окном с двумя стаканчиками кофе просто потому, что «скучал». Он был хаосом, а она всегда стремилась к порядку. И в этом хаосе было что-то пьянящее.

Они стали парой. Для Сары это было похоже на решение самой сложной в ее жизни задачи, ответ на которую она не могла найти в учебниках. Любовь. Это чувство не описывалось формулами. Оно было иррациональным, пугающим и прекрасным. Она, всегда такая сдержанная, раскрылась ему, как бутон. Она рассказывала ему о своих страхах, о своих мечтах стать великим инженером, о своей любви к рисованию, которую она всегда стеснялась, считая несерьезной. Он слушал, кивал, целовал ее и говорил, что она гений.

Одной из ее самых близких подруг в университете была Эмили. Они жили в одном общежитии, вместе готовились к сессиям, делились секретами. Эмили была полной противоположностью Саре — ветреной, кокетливой, живущей одним днем. Сара часто ее «спасала» — помогала с курсовыми, вытаскивала с неудачных вечеринок. Эмили восхищалась Сарой, называла ее «единственным адекватным человеком на всем факультете». Сара доверяла ей. Как же иначе?

Подозрения закрались постепенно, как крошечная трещина в идеальной конструкции. Мелочи. Джошуа все чаще пропадал «с ребятами». Он стал отдалять ее, меньше звонить, его сообщения стали краткими и безэмоциональными. Он отмахивался от ее вопросов, говоря, что у него «стресс из-за сессии». Сара, со свойственной ей логикой, решила, что должна поддержать его, дать ему пространство. Она погрузилась в учебу еще глубже, пытаясь заглушить тревогу решением задач.

А потом случился тот самый вечер. У них была договоренность встретиться, чтобы вместе подготовиться к экзамену по материаловедению. Джошуа не пришел. Не ответил на звонки. Сара, волнуясь, что с ним что-то случилось, пошла искать его. Она заглянула в его любимый бар неподалеку от кампуса. И увидела их. В полумраке бара, в дальнем углу, сидели Джошуа и Эмили. Они не просто пили. Они смотрели друг на друга так, как Джошуа смотрел на нее лишь в самом начале. Он что-то говорил, а Эмили заливисто смеялась, касаясь его руки.

У Сары перехватило дыхание. Весь ее мир, вся ее логика, все ее аксиомы рухнули в одно мгновение. Она не стала устраивать сцену. Она просто развернулась и ушла, чувствуя, как по щекам катятся ледяные слезы. Она шла по улице, не видя ничего перед собой, и в голове у нее стучала лишь одна мысль, как сумасшедший мантру: «Это нелогично. Это нерационально. Это ошибка в вычислениях».

Он пришел к ней на следующий день. Не извинялся. Он оправдывался. Говорил что-то про то, что они «просто пили», что Эмили «сама его зацепила», что он «запутался», что Сара «слишком серьезная» и он «чувствовал давление». Каждое его слово было ножом. Он не отрицал факта. Он просто пытался переложить вину на нее. На ее «серьезность».

Сара слушала его, и ее охватывала странная, леденящая ясность. Она смотрела на него не как на возлюбленного, а как на ошибочный механизм, на конструкцию с браком. И она поняла, что не может его починить. Не хочет.

— Уходи, — сказала она тихо, но так, что он сразу замолчал. — И больше никогда не появляйся.

Он ушел. А она осталась одна в своей комнате в общаге, с ощущением, что кто-то вырвал у нее из груди самый важный, самый дорогой винтик, и теперь вся ее система разбалансирована и летит в тартарары. Она не плакала. Она просто сидела на кровати, глядя в стену, и пыталась применить к своей жизни законы термодинамики или теории вероятностей. Но ни одна формула не могла описать ту пустоту, что была внутри.

Именно тогда, спустя несколько дней, ее подруга, видя ее состояние, уговорила ее «развеяться» — съездить на несколько дней в Новый Орлеан, сменить обстановку. Сара согласилась с отчаяния. Она думала, что яркие огни, музыка и толпы людей заглушат боль. Но в шумном Бабурбоне ей стало только хуже. Она чувствовала себя еще более одинокой и потерянной среди этого веселья.

И тогда, в баре своего отеля, отчаянно пытаясь хоть как-то притупить боль, она и увидела его. Того самого угрюмого, красивого парня с пустыми глазами, который смотрел на свой стакан бренди, словно видел в нем ответы на все вопросы. В нем было столько же боли, одиночества и отчаяния, сколько и в ней. Но в отличие от Джошуа, его боль была честной. Он ее не скрывал за улыбкой и пустыми оправданиями. Он был как открытая рана. И ее собственная боль, ее собственная рана отозвалась на его боль эхом. В каком-то порыве отчаяния, безумия, желания хоть на минуту забыться, она подошла к нему. И он ее «поймал». Он увидел ее боль и отзеркалил ее, создав идеальную, временную иллюзию понимания.

Его история о предательстве партнера, о потере всего, была тем ключом, который открыл ее душу. Она увидела в нем родственную душу, такого же изгоя, такого же пострадавшего от чужого подлого предательства. Ей захотелось его спасти. Спасая его, она могла бы спасти и саму себя. Это была новая задача, новая формула: Любовь = Взаимное Спасение.

Она повелась на его игру. Позволила ему переночевать в своем номере. А утром, одурманенная этой иллюзией глубокой связи, этой надеждой на новое начало, она совершила самую большую глупость в своей жизни — предложила ему это начало. И получила сокрушительный, унизительный ответ. Он не просто ее отверг. Он перечеркнул все, что было между ними этой ночью, он даже не запомнил ее имени. Он использовал ее боль, ее уязвимость, чтобы получить ночлег, и вышвырнул ее, как использованный носовой платок.

Его холодный, пустой взгляд утром и это имя «Мэри» ранили ее гораздо глубже, чем измена Джошуа. Потому что Джошуа был просто мудаком. А этот незнакомец, Майкл, ударил ее именно в то, что было для нее самым важным — в ее веру в логику, в причинно-следственные связи. Она поверила в формулу, а он доказал ей, что она не работает. Что нет никакой логики в чувствах. Что есть только боль и предательство.

Она вернулась в Орландо совершенно разбитой. Она забросила учебу, почти не выходила из комнаты. Родители, видя ее состояние, забрали ее домой. Она лежала в своей девичьей комнате, смотря на свои старые рисунки на стенах и на полки с учебниками по математике, и не могла найти утешения ни в искусстве, ни в науке. Оба ее мира рухнули.

Прошли недели, прежде чем она смогла заставить себя встать с кровати. Она начала с малого — помыла посуду. Потом села за стол и попыталась решить простую задачу. Формулы не складывались. Цифры плясали перед глазами. Она чувствовала себя проигравшейся.

Но Сара была не из тех, кто ломается окончательно. В ее жилах текла кровь прагматичных родителей. И через боль, через слезы, через отчаяние, она начала собирать себя по кусочкам. Не через искусство и не через математику. Через простые, бытовые действия. Она стала бегать по утрам. Завела дневник, куда записывала не чувства, а планы на день. «7:00 — подъем. 7:30 — пробежка. 9:00 — завтрак. 10:00 — одна глава из учебника по термодинамике». Она составляла графики, списки, расписания. Она создавала вокруг себя новый порядок, новую, более прочную конструкцию, чтобы защититься от хаоса мира.

Она не простила Джошуа и Эмили. Она просто вычеркнула их из своей жизни, как ошибочные вычисления. Она вернулась в университет, но стала еще более закрытой и сосредоточенной на учебе. Она перестала искать любовь, дружбу, понимание. Она искала знания. Они не предавали.

Иногда по ночам ей снился тот самый мужчина из бара. Его глаза. И она просыпалась с чувством жгучего стыда и гнева — на него, и на саму себя за свою наивность.

Она закончила университет с отличием. Устроилась на хорошую работу в инженерную фирму в Орландо. Купила себе небольшую квартиру. Ее жизнь снова стала предсказуемой, ровной, как по линейке. Она ходила на работу, иногда встречалась с коллегами, иногда — по настоянию родителей — ходила на свидания с «подходящими» парнями, которые казались ей скучными и безопасными. Она снова рисовала, но теперь это были точные, технические скетчи, чертежи. В ее жизни не было места иррациональному.

Она построила вокруг себя прочную, надежную крепость из распорядка дня, рабочих проектов и логических выводов. И казалось, что никакой ураган больше не сможет ее разрушить. Она нашла свой, горький и одинокий, но стабильный покой. Она решила уравнение своей жизни, приняв как данность, что в нем нет места для переменной под названием «любовь». Это было не самое счастливое решение, но оно было правильным с точки зрения контроля над ударом. А Сара всегда ценила контроль превыше всего.

Ее новая жизнь была отлажена, как швейцарские часы.

В рабочие дни подъем в 6:30, холодный душ, овсянка на завтрак с точностью до грамма, ровно 38 минут на дорогу до офиса. Ее рабочий стол в «Apex Engineering» был образцом организованности: стопки чертежей, идеально откалиброванные карандаши, монитор с запущенной программой для расчетов нагрузок. Коллеги уважали ее за профессионализм и немного побаивались за ту ледяную, непробиваемую уверенность, что она излучала. Она никогда не опаздывала, никогда не пропускала дедлайны, ее расчеты были безупречны. Она стала тем самым «человеческим калькулятором», каким ее когда-то с восхищением называл Джошуа, но теперь это было не прозвище, а броня.

По вечерам спортзал или пробежка по заранее составленному маршруту, легкий ужин, составленный с учетом дневной нормы калорий, и либо работа над личным проектом (анализ новых архитектурных тенденций), либо чтение научной литературы. Иногда она позволяла себе рисовать, но это были строгие, архитектурные скетчи городских зданий, где она изучала игру света и тени на стекле и бетоне. Никаких портретов. Никаких намеков на эмоции.

Суббота отводилась под бытовые задачи, расписанные в приложении-планировщике с уведомлениями. «Купить продукты. Постирать белье. Ответить на письмо родителям». Воскресенье — иногда музей или выставка современного искусства, где она подолгу стояла у полотен, анализируя композицию и технику, но не позволяя себе чувствовать. Она наблюдала за другими посетителями — влюбленными парочками, семьями с детьми — как инопланетянин, изучающий странные, нелогичные ритуалы аборигенов.

Ее родители, Дэвид и Синтия, с тревогой наблюдали за этой метаморфозой. Их живая, мечтательная дочь, в чьей комнате пахло красками и старой бумагой, превратилась в эту замкнутую, сверхорганизованную женщину с глазами, в которых читалась лишь усталость от постоянного самоконтроля. Они пытались осторожно говорить с ней, приглашали на семейные ужины, пытались вернуть то самое время «чаепитий за круглым столом». Сара приходила, вела себя безупречно вежливо, поддерживала разговор о работе отца или новых учебных планах матери. Но стоило Синтии завести речь о личной жизни, как дочь тут же отстранялась, словно кто-то нажал невидимую кнопку.

— Мама, вероятность встретить человека, который будет соответствовать моим критериям интеллектуальной и жизненной совместимости, статистически ничтожна, — говорила она ровным, бесстрастным голосом, как если бы докладывала на конференции. — Я не вижу смысла тратить время на заведомо провальные предприятия. Моя работа приносит мне удовлетворение.

Синтия вздыхала и переводила взгляд на мужа. Дэвид молча сжимал свою чашку. Он-то, инженер до мозга костей, понимал дочь как никто другой. Он видел не холодность, а глубочайшую боль. Он видел, как она, словно после катастрофы, не восстанавливает здание, а просто возводит вокруг него непробиваемый саркофаг из стали и бетона, чтобы больше никогда ничто не могло его разрушить. И его сердце разрывалось от осознания, что внутри этого саркофага она замуровала саму себя.

Иногда по ночам, когда сон бежал от нее, Сара вставала и подходила к окну своей аккуратной, стерильной квартиры с видом на такие же аккуратные, стерильные жилые комплексы. Орландо спал, подсвеченный оранжевым светом фонарей. И в этой тишине ее рука сама тянулась к блокноту. Она не рисовала чертежи. Из-под её карандаша возникали лица. Два лица. Джошуа — с его обаятельной, лживой улыбкой. И угрюмого, прекрасного и пустого Майкла.

Она снова и снова переживала тот вечер в «Оазисе». Не как предательство, а как сложнейшую инженерную задачу, в решении которой она допустила критические ошибки.

Ошибка №1: принятие решений в состоянии эмоциональной нестабильности.

Ошибка №2: экстраполяция частного случая (его история о предательстве) на общую гипотезу (он — родственная душа).

Ошибка №3: игнорирование фактора случайности и иррациональности человеческого поведения.

Она мысленно составляла список мер по недопущению подобного в будущем, но понимала, что он бессмысленен. Потому что самого будущего, в котором могла бы произойти подобная ситуация, она больше не допускала. Дверь была заварена наглухо.

Однажды на работе ее назначили ведущим инженером по проекту нового пешеходного моста через одну из многочисленных рек Флориды. Это был вызов, именно та работа, которую она любила: сложные расчеты, эстетика форм, вызов природе. Она погрузилась в проект с головой, засиживаясь в офисе допоздна. Мост должен был быть не только прочным, но и красивым — изящная дуга, парящая над водой.

Как-то раз, уже ближе к полуночи, она осталась одна в офисе. На большом экране перед ней сияла 3D-модель моста — ее детище, воплощение порядка и логики. И вдруг ее взгляд упал на эскиз, висевший на стене рядом с монитором — ее же собственный ранний набросок, где мост был изображен не просто как инженерная конструкция, а как часть пейзажа, в лучах заката, с силуэтами людей, идущих по нему.

И Сара заплакала.

Впервые за долгие месяцы, сокрушаясь обо всём, чему позволила с собой случиться.

Она сидела перед своим идеальным, цифровым мостом и понимала, что он такой же пустой и безжизненный, как и ее новая реальность. Он выдержит любую нагрузку, любой ураган, но по нему некому будет пройти. Он ни для кого не станет дорогой к чему-то новому, прекрасному, неизведанному. Он просто будет эффективно выполнять свою функцию.

Сара вытерла слезы, сделала глубокий вдох и снова посмотрела на экран. Профессионализм взял верх. Она сохранила файл, выключила компьютер и собралась домой. Но по дороге к лифту она остановилась у эскиза, взяла его со стены и аккуратно, не сминая, положила в свою папку.

На следующий день она работала еще усерднее. Но теперь в ее расчетах, в самом изгибе опор, в выборе материалов появилось что-то новое, едва уловимое. Не просто прочность. А упрямая, отчаянная надежда. Надежда на то, что даже самая надежная конструкция должна иметь гибкость, иначе она сломается при первом же по-настоящему сильном напоре ветра.

Она все еще была в своей крепости. Двери были наглухо закрыты. Но где-то в самой толще бетона, возможно, появилась упрямая трещинка, сквозь которую едва пробивался свет.

Спустя какие-то дни, когда она пришла в себя, собрала по кусочкам и снова поставила на рельсы,ей на телефон пришла смс-ка.

Девушка лежала после ванных процедур, с масочкой, на кровати и смотрела длинное видео на ютуб от одного очень интересного и интеллигентного физика. «Вот бы все парни были такими», — думала со вздохом она. И из-за своей увлечённости она не сразу заметила маячивший восклицательный знак в верхнем углу телефона с уведомлениями.

Но стоило обратить внимание, и она остановила видео. «Что? С чего бы вдруг?» — подумала она. Девушка сразу предположила, что скорее всего снова рассылка от телефонной компании о скидках, однако, открыв сообщение, она опешила. Это был чей-то чужой номер, а смс-ка гласила:

«Привет, Сара. Это будет очень странное и глупое сообщение, прошу прощения.

Оправданий у меня нет. Я действительно повёл себя ужасно в последнюю нашу встречу.

И поверь, я помню, как тебя зовут, я просто был упрямым дураком.

— Майкл.

P.S. Это мой номер, если захочешь — позвони.»

Она перечитала сообщение, не веря в то, что видела. Первый вопрос был: откуда он мог узнать её номер? Второй: с чего бы этот непроходимый дурак вдруг решил извиняться и писать ей?

Вспомнив их ночь, а также утончённые черты самого Майкла, Сара зарделась.

— А чёрта с два ему! — воскликнула девушка и, заблокировав телефон, отложила его в сторону.

Прикрыв лицо руками, она стала бормотать всякое о том, какой же он был дурак и что заслуживал, чтобы она вообще его забыла. Так шли минута, две. Она старала перебирать пальцами по столу, поглядывая на телефон.

В конце концов, она поддалась искушению, взяла телефон в руки, открыла сообщения и отписала:

«Привет. Откуда у тебя мой номер?»

И сразу возник ответ:

«За это мне тоже придётся извиниться.

Заглянул в записи на ресепшне, когда узодил».

Она совсем взволновалась. Получалось, он умышленно сохранил её номер, даже когда так глупо оттолкнул её в номере? Между прочим, он был должен денег.

И её честь! Но со всем по порядку. Сара постаралась вновь овладеть собой и набрала его номер.

Сердце забилось сильнее, дыхание участилось. Каждый гудок для неё был предвкушением снова услышать его. «Дура! Я должна злиться на него, а не волноваться. Он не заслужил моих переживаний». Но вот в трубке послышалось:

— Да, Сара.

— Привет.

— Привет.

— Скажи, а тебя действительно бросил тогда бизнес-партнёр?

— ...Нет.

— А было вообще что-то правдой, из всего, что ты мне наговорил?

— Только та часть, что про сон на улице.

— Ты использовал меня, чтобы кто-то тебе номер на ночь оплатил?

— ...Ты хочешь, чтобы я ответил, как есть или соврал?

— Соврал.

— Нет, ты мне просто понравилась.

«Вот же ж падонок! — стукнула по столу свободным кулаком Сара, грозно выдохнув. Но почему-то... она не могла заставить себя как следует разозлиться на Майкла и высказать ему пару ласковых сейчас. — Нет уж, пусть приезжает, с цветами, а я его обругаю». Вдруг она задумалась над одной деталью.

— А тебя вообще зовут Майкл?

— Да, меня зовут Майкл.

Она облегчённо вздохнула. Что же, хоть где-то, но не соврал. Она подумала-подумала и снова заговорила:

— Ладно. Мы можем договориться на возможное прощение, но у меня есть условия, Майкл.

— Слушаю, Сара.

«Боже, почему я таю от одного звука моего имени из его уст?» — поносила себя Сара, закусывая губу.

— В общем... кхм... ты будешь обязан приехать ко мне, привести букет цветов, извиниться в живую и... сводить меня в ресторан, — пробормотала она в трубку, вся красная.

Она была готова услышать что-то вроде: «Много хочешь», — но очень надеялась на обратное.

— Давай. Когда ты свободна?

Сара чуть не поперхнулась, это было слишком неожиданно!

— Хм, не знаю, дай посмотрю расписание. — Она выждала недолгую паузу, не шевелясь, затем, вздохнув, нарочито серьёзно проговорила: — Ладно, я могу что-то придумать по поводу завтра.

— Замётано. Скинь мне адрес, я придумаю, как добраться и сообщу тебе, ко скольки могу быть. И да, Сара...

— Да? — чересчур быстро отозвалась она.

— Ещё раз прости меня. Я... был уродом. И тебе подойдут розы?

— Да, — нежно ответила она, не в силах больше злиться на него. И всё же, у неё было ещё одно условие: — Майкл, только, пожалуйста, больше никакой лжи. Я хочу с тобой познакомиться на этот раз без всяких масок и узнать тебя. Возможно, у нас действительно тогда что-то может получиться.

Майкл недолго помолчал, потом сказал:

— Я больше лгать не буду, но извиняюсь тоже не ради отношений. Я сделал тебе больно, потому... не вижу смысла давать мне очередного шанса. Но если ты правда хочешь — давай устроим завтра свидание с новым началом, будто мы никогда не виделись. И ты решай, нужен ли тебе такой, как я, или нет.

— По рукам, Майкл. До завтра.

— До завтра.

Они повесили трубку. Сработал таймер на снятие маски.

Сара так и сидела, вся сконфуженная.

«И что это вообще было?» — подумала она, переживая целую гамму чувств и предвкушая завтрашнюю встречу.

Эпилог

Автостоп — это не просто глупая бравада или отчаянный поступок неимущих. Для таких, как Майкл, это целая философия, точная наука и изощрённое искусство выживания, отточенное за тысячи миль, пройденных по раскаленным плечам американских хайвэев. Это был перманентный экзамен на проницательность, терпение и умение читать людей и дороги, как открытую книгу. Именно благодаря автостопу Майкл смог увидеть себя глазами других людей, заглянуть в давно забытое прошлое и ступить в новую жизнь.

После всех его путешествий, а особенно последнего — в его голове существовала детальная, постоянно обновляемая карта не только маршрутов, но и местностей, заправок, мотелей и, что самое главное, — типов водителей. Он мог с закрытыми глазами описать ландшафт на отрезке от Эль-Пасо до Сан-Антонио, зная, где тень от скал ляжет на дорогу в два часа дня, а где в июле не будет ни единого родника в радиусе двадцати миль. Он знал заправки, где можно бесплатно налить воды в свою бутылку и даже умыться, не вызывая подозрений, и те, где сторож смотрел на стопщиков, как на потенциальных грабителей, и сразу хватался за телефон.

Но главное — это была классификация водителей. Майкл делил их на виды и подвиды, как зоолог диковинных животных.

И он запечатлел это всё в своей записной книжке, расписывая каждый выдуманный тип, описывая их минусы, плюсы и свои способы с их укрощением, в один из свободных дней, когда добрался до дома Хуго. Тем же автостопом.

«Семейники»

Обычно — минивэны или большие внедорожники, заляпанные детским печеньем и следами от соков. Внутри — мама, папа и разновозрастные дети, от младенцев, орущих в автокреслах, до скучающих тинейджеров в наушниках.

Самый безопасный вариант. Риск нарваться на маньяка в машине с детскими креслами стремился к нулю. Часто подбирали из жалости или чтобы показать детям пример доброты. Иногда могли угостить бутербродом с арахисовым маслом или яблоком.

Невыносимо медленно. Постоянные остановки «попить-пописать», нытье детей, дурацкая музыка из мультиков. Доехать можно было лишь до следующего McDonald's, редко дальше.

Изображать крайнюю степень вежливости и невинности. Улыбаться детям. Ни в коем случае не курить и не выражаться. Рассказывать легенду о студенте, который едет к больной бабушке.

«Дальнобойщики»

Владыки дорог. Их фуры были для Майкла желанными крепостями на колесах.

Едут далеко. Часто — через несколько штатов. В кабине обычно есть кондиционер, радио, и они знают все дорожные лайфхаки. Многие были интересными собеседниками, хранителями дорожных легенд.

Риск нарваться на скучающего психопата, запертого в кабине на протяжении тысяч миль. Или на того, кто потребует денег за проезд или «услуги». Некоторые были угрюмы и неразговорчивы, что тоже могло быть пыткой.

Ловить на больших стоянках для фур. Подходить уважительно, не напрашиваясь. Делать вид, что сам чуть ли не бывалый штурман. Молча слушать их бесконечные истории — это была лучшая валюта.

«Одиночки»

Самый непредсказуемый и опасный класс. Мужчины и женщины за рулем седанов или внедорожников, едущие в одиночестве.

Подвид «Скучающий бизнесмен» Едет из одного офиса в другой. Может подобрать, чтобы развеять скуку. Любит поговорить о политике или деньгах. Часто дает дельные, но непрошеные советы по жизни.

Подвид «Уставшая офисная работница» Рискованный вариант. Могла подобрать из жалости, но потом начинала паниковать, что он маньяк. Часто резко тормозила и просила выйти через полчаса пути.

Подвид «Странный тип»: Самый опасный. Мог молчать всю дорогу, а потом предложить «заехать на ферму посмотреть кроликов». Или начать рассказывать о теории заговора рептилоидов. Сюда же относились те, у кого в машине пахло травой или чем-то посильнее.

Внимательно смотреть в глаза при остановке. Быстро оценивать чистоту машины, взгляд, манеры. Иметь наготове легенду и план побега. Никогда не садиться в машину, если чует шестым senseом неладное.

«Старики»

Пенсионеры в неторопливых седанах, путешествующие по стране без особой цели.

Обычно безобидны, болтливы, часто подбирали из желания пообщаться. Могли накормить домашним пирогом и рассказать историю своей жизни, которая была интереснее любого романа.

Ехали о-о-очень медленно. Постоянно путали дорогу. Могли завезти к себе домой посмотреть на коллекцию фарфоровых кошек, с которой было невозможно уйти за разумное время.

Проявлять максимум терпения и уважения. Кивать, поддакивать, делать вид, что история про их операцию на колене в 1982 году — это самое интересное, что ты слышал в жизни.

«Туристы»

Семьи или компании друзей на арендованных минивэнах или внедорожниках с картами и гидами на заднем сиденье.

Часто веселые, настроенные позитивно. Могли взять на весь день, угостить обедом, позвать с собой на какую-нибудь достопримечательность вроде «Самое большое колесо от телеги в Аризоне».

Их маршрут был хаотичным и непредсказуемым. Могли свернуть в глушь, потому что «там на карте зеленая точка». Вечно останавливались фотографироваться.

Наслаждаться хаосом. Быть готовым к неожиданностям. Изображать из себя эксперта по местным достопримечательностям, даже если видишь их впервые.

«Местные»

Жители небольших городков, едущие на работу или по делам.

Короткая, но часто необходимая поездка до нужной развилки или следующего города.

Вечно спешат, нервничают. Могут высадить посреди нигде, потому что «мне тут налево». Любят расспрашивать, кто ты и откуда, а потом рассказывать об этом всем в местной закусочной.

Быть кратким и вежливым. Четко называть цель — «до заправки на выезде». Не поддерживать долгих разговоров.

«Спасатели»

Особая каста, чаще всего — женщины за 40-50, иногда семейные пары средних лет. Они видели в каждом стопщике потерянного агнца, которого необходимо накормить, напоить и спасти от ужасов большой дороги. Машина — обычно минивэн или большой седан, в салоне пахнет домашней едой, влажными салфетками и запахом «чистоты». На заднем сиденье может валяться вязание, библиотечная книга или пачка церковных листовок.

Гарантированно подвезут, накормят и напоют. Могут дать с собой «пайок» — бутерброды, яблоко, бутылку воды. Иногда предлагали деньги, от которых Майкл научился вежливо, но твердо отказываться. Безопасность — 100%.Невыносимая, удушающая забота. Десять тысяч вопросов: «А родители знают?», «А ты поел?», «А не замерз?», «А в Бога веришь?». Попытки вручить брошюру о спасении души или пригласить на службу. Поездка превращалась в допрос с пристрастием и лекцию о правильной жизни.Включать режим «несчастной жертвы». Кивать, вздыхать, говорить «спасибо» и «да, вы правы». Ничего не обещать. При первой же возможности вежливо попрощаться, ссылаясь на «встречу» или «автобус».

«Бунтари»

Молодежь и люди чуть за двадцать на раздолбанных, но с претензией, машинах — старых «Мустангах», подержанных «Доджах», перекрашенных «Хондах» с громкой музыкой, оглушающей на километр вокруг. В салоне — запах дешевого парфюма, сигарет и энергии молодости.

Веселые, бесшабашные, едут быстро и далеко, если не сломаются. Могут угостить пивом, предложить травку. От них можно было услышать самые свежие сплетни о том, что происходит в молодежной культуре.Высокий риск аварии. Лихачество, погони на дорогах, алкоголь. Могли высадить посреди вечеринки, где Майклу было не по себе. Часто — непредсказуемы и глупы.Быть своим парнем. Поддерживать разговор о музыке, машинах, тусовках. Делиться дорожными историями, слегка приукрашивая. Быть готовым к резкой смене планов.

«Молчуны»

Самая загадочная категория. Люди, которые подбирали, кивали в ответ на «куда едете?» и не произносили больше ни слова за всю поездку. Возраст и пол — любые. Причины молчания могли быть разными: усталость, нелюдимость, проблемы с речью, желание просто не быть в одиночестве в машине, но и не общаться.

Тишина. Можно было расслабиться, подумать о своем, посмотреть в окно.Давление тишины. Непонятно, чего от них ждать. Иногда их молчание становилось зловещим.Не пытаться разговорить. Молча сидеть, смотреть в окно. Периодически кидать короткие фразы в пространство: «Красивый вид», «Пробка впереди». Если не реагируют — замолчать.

«Торговцы»

Редкий, но запоминающиеся тип. Коммивояжеры, мелкие бизнесмены, разъезжающие со своими товарами. В багажнике — образцы косметики, каталоги, бытовая техника. В салоне — папки с бумагами, заряженные телефоны, энергетики.

Едут на большие расстояния, часто — по расписанию. В машине обычно чисто и комфортно. Могут быть интересными собеседниками, если разговорить о их бизнесе.Постоянные звонки по телефону. Могут попытаться впарить свой товар со скидкой «специально для тебя». Иногда — занудны и помешаны на деньгах.Проявлять деловой интерес. Задавать вопросы о товаре, делать вид, что впечатлен. Вежливо отказываться от покупки, ссылаясь на отсутствие денег.

Каждая такая поездка была микрожизнью, сжатой до нескольких часов. За это время нужно было успеть оценить ситуацию, найти общий язык с водителем, получить нужную информацию, а иногда — и защитить себя. Майкл выработал свою азбуку сигналов, как понять, что в этой машине ехать не нужно: если тебе предлагали остановиться на странном и непредвиденном повороте «посмотреть что-то» — отказывайся; если у тебя спрашивали твои фамилия, персональный код и паспортные данные — даже не думай садиться; если с тобой заговаривают о личностном росте и возможностях — выпрыгивай сразу. Ладно, это всё шутки и юмор, но никогда не надо терять бдительность, хотя и на маньяка нарваться вероятность очень мала.

После начала работы у Хуго и возобновления отношений с Сарой, Майкл ещё не один раз прибегал к автостопу, но теперь делал это более лично. И он помнил каждую свою попутку. Помнил старика, который вёз его через всю Неваду и рассказывал, как в 60-х строил здесь ракетные шахты —было ли это так? Помнил девушку-биолога, которая везла клетки с летучими мышами на исследование и часами рассказывала об их привычках. Помнил водителя, который плакал, узнав о смерти жены, и Майкл молча слушал его всю дорогу. Помнил и тех, от кого приходилось спасаться бегством на первой же заправке.

Автостоп был его университетом, его церковью и терапией, или же твсем этим, но для водителей с бесплатными услугами Майкла. Он думал, что только ненавидел это, но на самом деле одновременно обожал. Это было прекрасное самовыражение для такого халявщика как он: возможность ездить свободно, ничего не уплачивая. И он стал в этом настоящим виртуозом, одиноким художником, рисовавшим свою жизнь большим пальцем у обочины бесконечной дороги.

Также Майкл добавил в свой журнал важную информацию, которую поведал ему Хуго:

Одежда для автостопа является отдельной наукой. Надо выглядеть не слишком грязным, чтобы вызывать брезгливость, но и не слишком чистым и опрятным, чтобы не казаться богатым туристом, которого можно ограбить. Идеал — поношенные, но чистые джинсы, темная футболка, которая не пачкается, и устойчивые ботинки. Никаких дорогих рюкзаков или солнечных очков. Никаких признаков богатства — нарвёшься на рой деньготрясов.

Жесты тоже имели значение. Большой палец вверх — классика. Но в некоторых штатах, особенно в глубинке, лучше было просто стоять с невозмутимым видом и смотреть на дорогу, изображая уверенность. Иногда помогала табличка с названием города. Но сам её не использовал — это привлекало лишнее внимание.

Самое главное — выбор места. Никогда не голосовать на поворотах, перед светофорами или в слепых зонах. Идеальное место — длинная прямая с хорошим обзором, где водитель издалека тебя видит и успевает принять решение, и где есть место безопасно остановиться. Лучше всего — сразу после заправки или поста ДПС, где машины разгоняются не сразу.

Но вся эта наука, вся эта классификация меркла перед одним — удачей. Можно было идеально все просчитать, встать в идеальное место, поймать идеальный взгляд «семейника» — и тут бы начинался ливень, или проезжал патруль ДПС и заставлял тебя уйти, или просто никто не останавливался час, два, три…

Именно в эти часы ожидания Майкл чувствовал себя наиболее одиноким. Он был песчинкой в гигантском потоке машин, каждая из которых мчалась к своей цели, к своим семьям, к своим делам. И никто не был обязан остановиться. Его существование на обочине полностью зависело от милости незнакомцев. Это одновременно и унижало, и давало странное ощущение свободы. Он был абсолютно ничем не связан. Он мог в любой момент пойти в любую сторону.

Были и свои правила безопасности, выученные горьким опытом. Всегда садиться так, чтобы иметь доступ к дверной ручке. Рюкзак держать на коленях или между ног, а не в багажнике. Запоминать номер машины (он мысленно повторял его несколько раз в начале поездки). Следить за дорогой и поведением водителя. Иметь наготове хоть какую-то историю о себе. Никогда не говорить, что идешь «просто так». Всегда быть кем-то — студентом, путешественником, ищущим работу… Кем угодно, только не тем, кем он был на самом деле — человеком без прошлого и без будущего, вечным беглецом.

И вот так, миля за милей, попутка за попуткой, он и перемещался по карте тогда и теперь, когда снова отправлялся в путь. Он научился видеть в автостопе нечто прекрасное, его собственное призвание. Иногда его везли всего пару миль, иногда — через весь штат. Его жизнь делилась не на дни и недели, а на отрезки пути между заправками, на лица водителей, на истории, которые он слышал, и на те, которые придумывал сам. Это был бесконечный, медленный танец с незнакомцами, где каждый шаг мог быть последним, а каждый новый водитель — как новая, неизвестная карта в колоде его судьбы. Он научился читать эти карты по едва уловимым признакам — по взгляду, по тому, как человек держит руль, по тому, что лежит на заднем сиденье.

И в этом был его главный навык, его суперсила — умение на несколько часов стать тем, кого ждёт этот незнакомец за рулём. Быть нужным. Быть временным решением его одиночества или скуки. А потом исчезнуть навсегда, оставив после себя лишь лёгкий след на пассажирском сиденье и, возможно, короткую историю, которую тот водитель потом расскажет кому-нибудь за ужином: «Представляешь, я сегодня подобрал какого-то парня и он…»