Автор, которого не читали

Пролог

Очередь в булочной на Большой Пресне двигалась медленно, словно ей тоже некуда было торопиться.

Виктор Андреевич Строков, человек с портфелем тёмно-бордового цвета, потёртого до белизны на сгибах, прижимал к груди батон и полкило докторской. Впереди стояла девушка в огромных наушниках и тыкала в экран электронной книги. Сзади вздыхал толстяк, листая жёлтую газетёнку. Виктор Андреевич смотрел на экран девушки и машинально подсчитывал.

Там, на глянцевой поверхности планшета, плыли строчки бестселлера. Автор — молодой человек с фотографии на обложке, похожий на актёра из рекламы жвачки.

Тираж первого издания — сто пятьдесят тысяч.

«Всего сто пятьдесят», — подумал Строков с тоскливой иронией. Он мысленно сопоставил эту цифру с собственной карточкой в национальном каталоге.

Пять лет членства в Союзе писателей (приняли за заслуги в инженерном прошлом). Восемьдесят экземпляров, разошедшихся за пять лет. Сорок два из них — подарки родственникам на дни рождения. Тридцать восемь — библиотеки, куда он сдавал книги сам, оплачивая при этом почтовые пересылки.

— Гражданин, проходите, чего застыли? — толстяк сзади тронул его за локоть.

Виктор Андреевич вздрогнул, шагнул вперёд, расплатился и вышел на улицу.

Солнце било по лужам, по витринам, по очкам прохожих.

Он шёл к издательству «Литера-Пресс», где в приёмной его уже знали в лицо и перестали спрашивать фамилию. Спрашивали только: «Опять вы?». И протягивали формуляр отказа.

В приёмной пахло валерьянкой и типографской краской.

Секретарша Людочка, женщина с валиком на голове вместо причёски, жевала бутерброд с сыром и смотрела в монитор.

— Виктор Андреич, — сказала она, не оборачиваясь, и протянула руку назад, к стопке бланков. — Стандартный? Или с красивым шрифтом?

— С красивым, — ответил Строков, чувствуя, как внутри всё сжимается в привычный узел.

Людочка обернулась. Увидела его глаза. Вздохнула. Убрала руку с бланками.

— Слушайте, — сказала она неожиданно мягко. — Я тут ни при чём, но... Пойдёмте.

Она постучала в дверь кабинета редактора. Оттуда донеслось «Войдите!» с интонацией человека, которого только что оторвали от важного дела, но он готов проявить чудеса благородства.

Редактор Илья Борисович, лысоватый мужчина в очках без оправы, сидел над грудой бумаг. Увидев Строкова, он попытался изобразить радушие, но получилась гримаса человека, проглотившего кислую сливу.

— Виктор Андреевич! — воскликнул он, вставая. — Какими судьбами? Впрочем, не отвечайте. Садитесь. Кофе? Нет? Ну, как хотите.

Строков положил на стол тоненькую рукопись.

«Пути инженеров». Роман. Триста страниц о том, как строили ГЭС в пятидесятых. Честно, выверенно, скучно до зубного скрежета.

Илья Борисович полистал первые страницы. Потом последние. Потом зачем-то заглянул в середину.

— Виктор Андреевич, — заговорил он тоном врача, сообщающего родственникам безнадёжный диагноз. — Ну что я вам скажу? Текст грамотный. Композиция выдержана. Герои — живые люди. Но... — он сделал паузу и посмотрел на Строкова поверх очков. — Кому это сейчас нужно? Вы посмотрите, что продаётся!

Илья Борисович развернул к гостю монитор, где был открыт сайт книжного магазина.

Обложки пестрели названиями: «Поцелуй дракона в Нью-Йорке», «Следователь, который видел призраков», «Киберпанк в древней Руси».

— Вот, — ткнул пальцем редактор. — Тренды. Фантастика, детектив, любовь, мистика. А лучше всё сразу. Чтобы читатель не заскучал.

Строков молчал, глядя на эти яркие картинки, как марсианин на земной пейзаж.

— Виктор Андреич, — вдруг перешёл на «ты» Илья Борисович, и голос его стал почти человеческим. — Напишите что-то живое. Вы же талантливы, ей-богу. Я вашу первую вещь про инженеров-изобретателей читал — там же искра была! А теперь вы пишете так, будто стесняетесь читателя. Будто боитесь, что вас поймут неправильно. Или жанр выберите один, или уж врите так, чтобы самому понравилось. Чтоб вы сами, понимаете, засмеялись или заплакали, пока пишете.

И редактор протянул рукопись обратно.

Строков взял её, спрятал в портфель. Вышел из душного кабинета на лестницу и долго стоял у окна, глядя на серый двор-колодец.

Дома, в своей каморке, заваленной папками с рукописями, он достал из шкафа бутылку коньяка, налил в гранёный стакан. Выпил не закусывая. Потом сел за старую печатную машинку «Москва», заправил лист и задумался.

«Врите так, чтобы самому понравилось».

Он вытащил лист, вставил новый.

Пальцы легли на клавиши. Где-то за стеной глухо стучал молоток: сосед вешал полку. За окном сигналили машины. Мир жил своей жизнью, равнодушный к его творческим мукам.

Строков закрыл глаза. А когда открыл, то улыбнулся. Впервые за много лет.

Он решил, что это будет его последняя попытка. И писать он будет всё, что в голову взбредёт. К чёрту жанры, к чёрту стиль, к чёрту читателя.

Пальцы ударили по клавишам.

Глава 1 Инопланетянка в кокошнике

Капитан звёздного десанта Игорь Рюрикович по прозвищу Варяг врубил тормозные двигатели на полную мощность, когда до поверхности планеты оставалось метров двести. Капсула тряслась, как в лихорадке, но Варяг лишь крепче сжимал штурвал.

Потомок тех самых русских эмигрантов, что унесли с Земли в далёкий космос не только гены, но и память о берёзках да щах, он не имел права на ошибку.

Разведка донесла: цивилизация на планете застряла в развитии где-то на уровне средневековой Руси. Стало быть, и встречать будут соответственно — кто с хлебом-солью, а кто и с рогатиной.

Капсула плюхнулась в озеро.

Варяг выбрался на берег, отжал комбинезон и принюхался. Пахло мятой, мёдом и дымом. Где-то неподалёку пели петухи. Из-за кустов вышла девушка. На ней был расшитый жемчугом сарафан, на голове возвышался кокошник, а в руках девушка держала поднос с караваем.

— Здрав будь, витязь небесный, — сказала девушка, и голос её журчал, как лесной ручей. — Откуда путь держишь? С Ориона али с Веги?

Варяг опешил. Орион и Вегу знали даже в этом захолустье.

— С Земли я, — ответил капитан хрипло. — С Третьей планеты.

— Земля, — задумчиво протянула девушка, и в глазах её мелькнула искра интереса. — Сказывали старики, есть такая земля, прародина наша. Да только как туда попасть, никто не ведает. А ты, стало быть, с неба свалился? Или как?

— Или как, — согласился Варяг, принимая каравай.

Девушку звали Забава. Была она княжной местного племени, и, как выяснилось позже, обладала редкой мутацией, доставшейся от предков-колонистов: могла дышать в вакууме и выдерживать колоссальные перегрузки.

Варяг, человек суровый и битвами битый, влюбился в неё сразу, едва увидел, как она, смеясь, задерживает дыхание на десять минут, ныряя за жемчугом в местное озеро с радиоактивным дном.

— Забава, — сказал он ей однажды вечером, когда они сидели у костра и смотрели на два местных спутника, похожих на сдобные плюшки. — Полетели со мной. Покажу тебе другие миры.

— А чего я там не видела? — пожала плечами княжна. — У вас там, поди, всё железное да холодное. А у нас тут — красота. Берёзки, грибы, баня по субботам.

— У нас тоже баня есть. Только невесомая, — ляпнул Варяг первое, что пришло в голову.

Забава оживилась. Искра интереса вспыхнула с новой силой.

— Это как? — спросила она.

Через неделю они уже были на орбите, в тесной каюте звездолёта «Рюрик».

Забава, облачённая в скафандр, поверх которого нацепила кокошник (сняла его перед самым выходом в невесомость), парила под потолком и хохотала, как ребёнок.

— А ну, показывай свою баню невесомую! — потребовала она.

Варяг, который и сам не ожидал, что всё зайдёт так далеко, включил режим релаксации.

Стены каюты сложились, открывая иллюминаторы во всю высоту. В них проплывала планета, похожая на голубой стеклянный шар, и россыпи звёзд. В центре каюты из пола поднялась платформа с мягкими поручнями.

— Держись, — сказал Варяг и выключил искусственную гравитацию.

Они поплыли навстречу друг другу. Забава, оттолкнувшись от стены, врезалась в него, и они закружились в медленном танце, глядя на звёзды, на планету, на отражения друг друга в зрачках.

— А теперь, — прошептала княжна, касаясь губами его уха, — покажи мне, витязь, что такое невесомость без скафандра.

Варяг, чувствуя, как сердце уходит в пятки (хотя какие пятки в невесомости?), потянулся к застёжке её шлема. Но тут Забава, вспомнив что-то, отстранилась.

— Погоди, — сказала она деловито. — А как же звездолёт чинить будешь, ежели что сломается? Запчасти-то есть?

— Есть, — кивнул Варяг, не понимая, куда она клонит.

— А береста у тебя есть? — спросила Забава с вызовом.

— Что? — опешил капитан.

— Береста. Кора берёзовая. Наши мужики на станции любой механизм берестой чинят. Сказывают, от радиации помогает и душу в агрегат вселяет.

Варяг открыл рот, чтобы объяснить про наноматериалы и самовосстанавливающиеся конструкции, но вдруг представил, как он, капитан звёздного десанта, сидит в реакторном отсеке с куском берёзовой коры и приговаривает: «Ну, родимый, ну, давай, поработай маленько». Ему стало так смешно, что он захохотал, и смех его эхом заметался по каюте, отражаясь от стен и звёзд.

Забава смотрела на него с недоумением, потом тоже заулыбалась, потом рассмеялась. Они хохотали вдвоём, паря в невесомости, обнявшись, а за стеклом проплывала таинственная планета с берёзами и радиоактивными озёрами.

— С ума сойти, — прошептал Виктор Андреевич, отрывая руки от клавиш.

Он перечитал написанное.

Улыбка сползла с лица. Ерунда какая-то. Абсурд. Кто это будет читать? Где логика? Где характеры? Он закурил, глядя на стопку исписанных листов. Хотел порвать. Но рука не поднялась. Ладно, оставит. Потом выкинет.

Часы показывали половину четвёртого ночи.

Строков, не раздеваясь, повалился на диван и провалился в сон без сновидений.

Утром яркое солнце ударило в окно, разбудив его головной болью и сухостью во рту.

На столе сидел голубь и нахально клевал крошки от вчерашнего батона. Виктор Андреевич замахал руками, голубь взлетел, задел крылом стопку бумаги. Листы веером разлетелись по комнате, залетели под шкаф, под стол, рассыпались по полу в прихожей.

— Чёрт с вами, — пробормотал Строков, махнув рукой.

Он прошёл на кухню, поставил чайник. В голове уже зрела другая история. Про любовь. Настоящую, русскую, с надрывом.

Глава 2 Нежный яд боярышни

Боярышня Марфа, девушка с косой до пояса и глазами цвета вологодского масла, сидела в светёлке и вышивала бисером образ Спаса Нерукотворного.

А сама думала не о Спасе, а об опричнике Федьке Басманове.

Федька был страшен, как чёрт: с рыжей бородой, шрамом через всю щёку и глазами навыкате. Но когда он смотрел на Марфу, эти глаза теплели, как у пса, ждущего подачки. И от этой собачьей преданности у Марфы подкашивались колени.

Был у Марфы ещё и муж, боярин Демид. Старый, толстый, с одышкой и подагрой. Он и в светёлку к жене заходил редко, больше сидел внизу, пил сбитень с мёдом и слушал, как скоморохи на дворе балагурят.

Марфу он не трогал, потому как взял её не для страсти, а для порядку, чтоб в доме женская рука была. А что до страсти, так на то сенные девки имеются.

Вот и выходило, что Марфа, мужняя жена, сохла по опричнику, а опричник, царёв слуга, сох по ней, да оба молчали, потому как грех это: на боярскую жену заглядываться, да ещё и в царском тереме.

Встречались они тайно. В бане.

У боярина Демида была своя баня, на задах огорода, старая, почерневшая, куда никто не ходил, кроме Марфы по субботам. А Федька, знамо дело, как царёв опричник, везде пролезет, везде свой.

В тот вечер парилка была жаркой, калёной. Марфа, нагая, хлестала себя веником, когда дверь скрипнула и в облаке пара возникла коренастая фигура.

— Ты, Федька? — спросила Марфа шёпотом, и голос её дрогнул.

— Я, Марфуша, я, — прогудел Басманов, и в голосе его слышалась такая мука, что у Марфы сердце разорваться готово.

Федька шагнул к ней, взял из рук веник, отбросил в сторону. Обнял.

Тела их, разгорячённые жаром, слились в едином порыве.

Марфа чувствовала жёсткую щетину на его щеке, слышала, как колотится его сердце, гулко и часто, словно церковный колокол во время набата.

— Не могу боле, Марфа, — выдохнул Федька ей в ухо. — Спалю на костре, а не отступлюсь.

— И я не могу, — ответила Марфа, зарываясь лицом в его рыжую бороду. — Тошно мне с Демидом, тошно в терему высоком. Возьми меня, Федька, увези хоть на край света, хоть в опричнину свою, хоть к чёрту лысому.

Федька зарычал, подхватил её на руки. Марфа обвила его шею руками, прильнула вся.

И в этот момент, когда страсть достигла своего пика, когда оставалось лишь одно движение до полного и окончательного грехопадения, случилось нечто неожиданное.

Виктор Андреевич, печатая эту сцену, вдруг замер.

Ему стало неловко. Стыдно. Как школьнику, читающему «запретную» литературу. Он откинулся на спинку стула, закурил, глядя в потолок. Потом посмотрел на экран машинки (вернее, на лист бумаги). И вдруг усмехнулся.

Руки его снова легли на клавиши.

Опричник Федька, движимый животной страстью и искренней любовью к боярышне, применил к ней ряд физических воздействий, квалифицируемых Уложением 1649 года как «умышленное обольщение замужней женщины».

Боярышня Марфа, не имея возможности оказать сопротивление ввиду добровольного согласия и собственного душевного волнения, была приведена в состояние временной невменяемости, сопровождающееся утратой ориентации в пространстве и времени, а также частичной амнезией в отношении супружеского долга.

В результате совокупности противоправных действий со стороны опричника и отсутствия таковых со стороны боярышни был нанесён моральный ущерб боярину Демиду, выразившийся в утрате супружеской верности и подрыве авторитета главы семейства.

Виктор Андреевич откинулся на спинку стула и захохотал.

Хохот его был громким, раскатистым, он сотрясал его худые плечи, и на глазах выступили слёзы. Он хохотал, потому что было смешно. Потому что канцелярский язык, этот сухой отчёт, передавал суть происходящего точнее, чем любые страстные описания. Потому что это было издевательство над штампом. И потому что ему самому это чертовски нравилось.

— Ну и чёрт с ним, — сказал он вслух, вытирая слёзы. — Пусть будет так.

Он оставил лист в машинке, встал и пошёл на кухню ставить чайник. В прихожей он столкнулся с соседом — Павлом Ивановичем, сутулым мужчиной неопределённого возраста с красным носом и мутными глазами.

Павел Иванович, как поговаривали, был когда-то профессором филологии, но спился и теперь перебивался случайными заработками и пенсией.

— Виктор Андреич, душа моя, — заговорил сосед плаксиво. — Не одолжите до завтра? Совсем худо. Сердце прихватило, а валерьянки в аптеке нет.

Виктор Андреевич вздохнул. Павел Иванович был безобиден и всегда просил немного. Он полез в карман, достал смятые купюры.

— Держите, Павел Иванович. Только, ради бога, не всё сразу.

— Что вы, что вы, — закивал сосед, пряча деньги в карман засаленного пиджака. — Я только валерьянки. Я мигом.

Он повернулся и, шатаясь, пошёл к себе.

Виктор Андреевич закрыл дверь и вернулся на кухню. А Павел Иванович, выйдя на лестницу, вдруг остановился. Вспомнил что-то. Повернул обратно.

Дверь Виктора Андреевича была не заперта — тот редко её запирал. Павел Иванович вошёл, постоял в прихожей, прислушиваясь: из кухни доносился шум чайника. На столе, в комнате, лежала стопка бумаги. Аккуратная, ровная стопка: те самые листы из главы первой, которые Виктор Андреевич сгрёб с пола и положил на видное место, чтобы не забыть выбросить.

— Бумага-то, — пробормотал Павел Иванович, — для мангала в самый раз. А то на даче совсем щепы нет.

Он взял стопку, сунул под мышку и тихо вышел, прикрыв за собой дверь.

Глава 3 Следствие ведёт следователь Склифосовский

Следователь по особо важным делам Склифосовский, сутулый мужчина сорока пяти лет с вечным кислым выражением лица, сидел в своём кабинете и смотрел на фотографии с места преступления.

Четвёртый труп за месяц. И все — с одной и той же приметой: возле тела лежала страница, вырванная из старых книг. Страницы были разные: то из Достоевского, то из Дюма, то из какого-то забытого советского романа про строителей БАМа. Никакой системы. Никакой логики. Маньяк-библиофил? Или просто псих, которому нравится оставлять автографы?

Склифосовский, которого коллеги за глаза называли Склиф (а в лицо — Леонид Палыч), терпеть не мог никого. Вообще.

Женщин — за болтливость, мужчин — за тупость, детей — за шум, собак — за то, что они гадят на тротуарах. Впрочем, котов он тоже не жаловал — за надменность.

Циник до мозга костей, он считал, что все люди делятся на подозреваемых, свидетелей и потерпевших. И только последние вызывали у него некоторое подобие сочувствия, да и то чисто профессиональное.

— Твою мать, — сказал Склифосовский, разглядывая очередную страницу. — «Раскольников взял топор и...» Ну и при чём тут Раскольников? Он бы ещё Библию оставил.

В кабинет заглянул эксперт, молодой парень в очках.

— Леонид Палыч, тут ещё одна. Нашли в парке. Страница из романа «Пётр Первый» Толстого Алексея Николаевича.

— И что там? — буркнул Склифосовский.

— Про казни стрельцов. Кроваво, мрачно.

— Ладно, иди.

Склифосовский откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

Перед глазами поплыли красные пятна. Он не спал третьи сутки. И тут ему показалось, что в кабинете кто-то есть. Он открыл глаза и обомлел.

В кресле для посетителей сидела женщина. Красивая, статная, в старинном русском платье, с высокой шапкой на голове. Боярыня, ей-богу.

— Вы кто? — спросил Склифосовский, хватаясь за стол, чтобы убедиться, что он не спит.

— Марфа я, — ответила женщина голосом тихим и печальным. — Боярышня. За что вы человека убили, следователь?

— Какого человека? — опешил Склифосовский. — Я никого не убивал. Я преступления расследую.

— А того, что в парке лежит, — продолжала Марфа. — Его жалко. Он тоже любил сильно. И его за это убили.

Склифосовский протёр глаза. Женщина сидела на месте. Прозрачная, чуть светящаяся изнутри.

— Вы... вы кто вообще? — выдавил он.

— Я призрак, — вздохнула Марфа. — Скучно мне там, у нас. Холодно, тоскливо. А вы тут сидите, злитесь на всех. Давайте я вам историю расскажу. Про любовь. Может, полегчает.

И она начала рассказывать. Про боярина Демида, про опричника Федьку, про баню, про страсть и про то, как её, Марфу, за эту самую страсть муж и утопил в проруби.

Склифосовский слушал, открыв рот. Он, конечно, был циником, но такого с ним ещё не случалось.

— А при чём тут я? — спросил он, когда Марфа закончила.

— А при том, — сказала Марфа, и глаза её сверкнули, — что тот, кто убивает сейчас, тоже от любви страдает. Неразделённой. И книги эти оставляет, потому что хочет, чтобы его поняли. А вы его поймать хотите и посадить. А надо понять.

— Понять? — Склифосовский хмыкнул. — Маньяка? Убийцу? Это вы мне, следователю с двадцатилетним стажем, советуете?

— А вы попробуйте, — улыбнулась Марфа и растаяла в воздухе, оставив после себя лёгкий запах берёзового веника.

Склифосовский схватил графин с водой, налил в стакан, выпил залпом. Посидел, приходя в себя. Потом посмотрел на фотографии, на страницы из книг. И вдруг в голове его что-то щёлкнуло.

— Любовь, значит, — пробормотал он. — Неразделённая.

Виктор Андреевич оторвался от машинки и довольно потянулся.

Смешать детектив с мистикой — это мысль. Пусть призрак помогает следователю. Пусть следователь разговаривает с мёртвыми. Чем чёрт не шутит?

Он отложил рукопись.

На часах — половина десятого вечера. Голоден, как волк. Заказал пиццу по телефону. Пока ждал курьера, навёл порядок на столе.

Листы из второй главы (про боярышню) лежали отдельной стопкой. Они были исписаны только с одной стороны, оборотная сторона — чистая. Виктор Андреевич, экономный по привычке, решил использовать их для черновиков. Он положил стопку на подоконник, придавив кружкой с остатками чая.

Пришёл курьер: молодой парень в фирменной кепке, с большим квадратным термокоробом за плечами.

Пока Виктор Андреевич доставал деньги, листы, лежавшие на подоконнике, соскользнули и упали прямо в открытый термокороб курьера.

Виктор Андреевич расплатился, забрал пиццу, поставил на стол. Курьер ушёл.

Виктор Андреевич открыл крышку, отломил кусок, прожевал, машинально глядя на стопку листов, лежащую на подоконнике. Пропажу части листов он не заметил.

— Чёрт, — буркнул Строков, — Утром соберу.

Он съел почти всю пиццу, запил кефиром, закурил, глядя в окно. Потом его сморило, и он, не раздеваясь, прилёг на диван.

На следующее утро Виктор Андреевич, собираясь в издательство по старым делам (забрать очередной отказ), сунул в портфель несколько чистых листов — для заметок. А вместе с ними, сам того не заметив, захватил и часть рукописи про следователя Склифосовского. Листы лежали на столе, он сгрёб их в портфель не глядя.

В маршрутке было душно и тесно. Виктор Андреевич задремал, прижимая портфель к груди. На повороте портфель соскользнул, раскрылся, и часть бумаг вывалилась на сиденье. Строков, ничего не заметив, вышел на своей остановке, хлопнул дверью и побрёл в издательство.

А листы так и остались лежать на продавленном сиденье маршрутки. Через час их нашёл Семён, ехавший по своим делам.

Глава 4 Зазеркалье для двоих

Вернувшись из издательства (отказ был получен, как обычно, и уже забыт), Виктор Андреевич скинул портфель в угол и, даже не сняв пальто, сел за машинку.

Идея пришла внезапно, как удар молнии. А что, если всё смешать? Все три истории — в одну?

Виктор Андреевич сел за машинку с утра пораньше, не бритый, взлохмаченный, но с горящими глазами.

Капитан Варяг, потерпев крушение где-то в системе Тау Кита, провалился во временную воронку и очнулся в палате психиатрической больницы. Рядом сидел человек в белом халате и задумчиво его рассматривал.

— Ну-с, голубчик, — сказал человек. — И давно вы путешествуете?

Варяг осмотрелся.

Палата была обычная, советского типа: облезлые стены, железная кровать, решётки на окнах. На койке напротив сидел ещё один пациент и смотрел в одну точку. Варяг узнал его. Это же тот самый следователь, который мерещился ему в кошмарах!

— Склифосовский? — удивился Варяг.

— А вы откуда меня знаете? — насторожился следователь. — Вы из уголовного розыска? Вас ко мне подослали?

— Я капитан звездного десанта, — твёрдо сказал Варяг. — Варяг.

— А я Леонид Палыч, следователь, — вздохнул Склифосовский. — Только мне тут все говорят, что я сошёл с ума. Призраков вижу, понимаете ли. Боярышню одну.

— Какую боярышню? — насторожился Варяг.

— Марфу, — раздался тихий голос из коридора.

В палату вошла медсестра. Молодая, симпатичная, в накрахмаленном колпаке.

Варяг вздрогнул. У неё были глаза Забавы, той самой княжны из космоса. Но одета она была в больничную форму, и кокошника на голове не было.

— Марфа? — переспросил Склифосовский. — Ты?

— Я Маша, — улыбнулась медсестра. — Мария. А вы, я смотрю, сегодня разговорчивы. И новые знакомые у вас появились?

Она кивнула на Варяга.

— Он говорит, что он капитан звездолёта, — сообщил Склифосовский. — Представляете?

— А почему бы и нет? — пожала плечами Маша. — У нас в отделении и не такое бывает. Один пациент уверяет, что он Наполеон, другой — что он Гитлер. А этот, — она кивнула на Варяга, — хотя бы оригинальный.

Варяг смотрел на неё, не отрываясь.

Она была так похожа на Забаву! Та же стать, те же глаза, тот же изгиб бровей. Неужели он попал в мир, где все персонажи его снов и фантазий обрели плоть?

— А где мы находимся? — спросил он.

— В психушке, милок, в психушке, — ответила Маша. — В двадцатом отделении городской клинической больницы. А вы, собственно, откуда?

— Из космоса, — честно ответил Варяг.

Маша посмотрела на него внимательно, потом перевела взгляд на Склифосовского, который сидел на кровати и раскачивался взад-вперёд.

— Ладно, — вздохнула она. — Скоро обход.

А вы, капитан, если хотите, приходите вечером в ординаторскую. Чаю попьём. Поговорим про космос.

Она вышла, и Варяг долго смотрел на закрывшуюся дверь.

— Она — призрак? — спросил он у Склифосовского.

— Нет, — ответил следователь. — Она, кажется, единственная тут настоящая. А остальные... я уже ничего не понимаю.

Варяг подошёл к окну. За решётками шумел город. Машины, люди, деревья. Никаких звёзд. Никаких планет. Где он? Кто он? И зачем он здесь?

— Слушай, следователь, — обернулся он. — А что, если мы оба — плод чьего-то воображения?

— Чьего? — не понял Склифосовский.

— Не знаю. Какого-то автора. Который сидит и пишет про нас. А мы даже не знаем, что мы — персонажи.

— Философия, — поморщился следователь. — Терпеть не могу философию. Лучше давай подумаем, как отсюда выбраться.

— А смысл? — усмехнулся Варяг. — Если мы персонажи, то автор всё равно решит нашу судьбу. Захочет — выпустит, захочет — убьёт.

— Мрачный ты тип, капитан, — сказал Склифосовский.

А за дверью стояла Маша-Марфа-Забава и слушала их разговор. Глаза её блестели, на губах блуждала странная улыбка.

Виктор Андреевич выдохся. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на гору исписанных листов.

Листов было много. Главы первая, вторая, третья, четвёртая... Все разные. Все — словно писаны разными людьми.

Виктор Андреевич взял одну стопку, другую, третью. Попытался сложить по порядку. Ничего не выходило. В первой главе — космос, во второй — Древняя Русь, в третьей — детектив, в четвёртой — психушка. И все герои перепутались, перешли из одного мира в другой.

— Бред, — сказал он вслух. — Сумасшедший дом.

Он собрал все листы вместе, перевязал бечёвкой, поставил в угол, к другим таким же стопкам старых рукописей.

— Сейчас лягу спать, а утром... утром, на свежую голову, выброшу это всё к чёртовой матери.

Утром он забыл. Утром он пил кофе и думал о новой повести. Настоящей. Серьёзной. Про инженеров.

Глава 5 Критик, который ищет сенсацию

Лев Венедиктович Гандин, литературный критик с именем, репутацией и язвой желудка, сидел на веранде дачи своего давнего приятеля и смотрел, как тот пытается разжечь мангал.

Приятель, сутулый мужик с красным носом, возился с углями, щепками и газетой, которая никак не хотела загораться.

— Паша, да брось ты, — сказал Гандин. — Купи электрический. Век двадцать первый на дворе.

— Электрический не даёт того дымка, — буркнул Павел Иванович (это был он, сосед Виктора Андреевича). — А газета... Тьфу, сырая какая-то.

Павел Иванович вытащил из кармана куртки смятые листы, которые привёз с собой из города, и сунул под угли.

Гандин машинально скользнул взглядом по тексту и... замер.

— Паша, — сказал он тихо. — Дай сюда.

— Чего дать?

— Бумагу. Которая у тебя под мангалом.

Павел Иванович пожал плечами, вытащил уже слегка обгоревшие листы и протянул Гандину. Тот бережно взял их, стряхнул пепел и принялся читать.

«Капитан звёздного десанта Игорь Рюрикович по прозвищу Варяг врубил тормозные двигатели...»

Читал Гандин долго. Прочитал первый лист, второй, третий. Потом поднял глаза на Павла Ивановича.

— Где ты это взял? — спросил он таким голосом, каким обычно спрашивают, где купить бриллианты по дешёвке.

— Да так... — замялся профессор. — У соседа. Бумагу для мангала попросил.

— Это не бумага для мангала, Паша, — сказал Гандин. — Это проза. Абсурдная, дикая, гениальная.

Он перечитал сцену в невесомости, диалог про бересту. Хмыкнул. Потом расхохотался.

— Ты понимаешь? — воскликнул он, тыча пальцем в листы. — Это же новый жанр! Постироничный киберпанк! Смесь высоких технологий и архаики, космоса и русской сказки. И язык! Этот канцелярский язык в описании страсти — это же находка!

Павел Иванович смотрел на друга, как на сумасшедшего.

— Это просто ерунда, — сказал он. — Мужик наш, Строков, вечно что-то пишет. Его никто не издаёт.

— Не издаёт? — Гандин вскочил. — Да это преступление! Где он живёт? Веди меня к нему немедленно!

— Так он сейчас на работе, наверное. Да и неудобно как-то... Я же без спроса взял.

— Какое неудобно, Паша! Это литература! Это сенсация!

Однако Виктора Андреевича дома не оказалось.

Гандин долго стучал в дверь, потом заглянул в замочную скважину, потом, увидев в углу комнаты (дверь была неплотно прикрыта) стопку перевязанных листов, принял решение.

— Открывай, — приказал он.

— Лев, это незаконно, — заныл профессор.

— Это во имя литературы, — отрезал Гандин. — Оставь деньги. Много денег. Скажем, пять тысяч. За материал.

Павел Иванович вздохнул, достал из кармана ключи (они были у него на всякий случай, от всех соседей — запойная жизнь приучила его быть запасливым), открыл дверь.

Гандин влетел в комнату, схватил стопку с пола, перевязанную бечёвкой, сунул под мышку и выскочил в коридор.

— Скажешь ему потом, — бросил он на ходу. — Что материал востребован. Что я с ним свяжусь. И деньги на столе оставь!

Павел Иванович послушно положил на стол Виктора Андреевича пять тысяч рублей — полпенсии — и, озираясь, вышел.

Глава 6 Девушка, ищущая смыслы

Маша, студентка четвёртого курса театрального училища, сидела на кухне своей съёмной квартиры и смотрела в окно.

За окном шёл дождь. Внутри у Маши тоже шёл дождь.

Вчера она рассталась с парнем. С Колей. С красивым, умным, но совершенно пустым внутри.

Три года встречались, три года она ждала, что он изменится, станет чутким, внимательным, поймёт её. А он всё понимал, но делал вид, что не понимает. А вчера сказал: «Маш, ты слишком сложная. Мне с тобой тяжело».

Сложная. Значит, дура. Значит, много хочу. Значит, не умею быть простой и удобной.

Маша заказала пиццу. Просто чтобы чем-то занять руки и рот.

Курьер принёс коробку, Маша расплатилась, поставила коробку на стол. Открыла. Пицца была холодной. Но Маше было всё равно. Она отломила кусок, прожевала, даже не почувствовав вкуса. И вдруг заметила, что под коробкой, на столе, что-то лежит. Какие-то листы. Бумажные, исписанные от руки. Должно быть, курьер принёс вместе с пиццей, или они прилипли к коробке, когда он нёс.

Маша машинально взяла верхний лист.

«Боярышня Марфа, девушка с косой до пояса и глазами цвета вологодского масла...»

Она читала и не могла оторваться. Прочитала всю стопку. Про боярышню и опричника, про баню, про страсть. А потом, когда дело дошло до самого интересного, текст вдруг обрывался и начинался другой. Какой-то отчёт. Канцелярский. Сухой.

«Опричник Федька, движимый животной страстью... применил физические воздействия... привёл в состояние временной невменяемости...»

Маша сначала хихикнула. Потом засмеялась. Потом засмеялась сквозь слёзы. А потом разрыдалась в голос.

Потому что она поняла. Этот неизвестный автор, который писал эти странные, нелепые, смешные и страшные одновременно слова, он знал. Знал, что такое любовь. Не та, приторная, из романов, а настоящая: нелепая, страшная, смешная. Когда тебя приводят в состояние временной невменяемости, когда ты теряешь ориентацию в пространстве и времени, когда тебе всё равно, что подумают другие, потому что есть только он, только его глаза, только его руки.

Маша перечитала фразу про «утрату супружеской верности и подрыв авторитета главы семейства». И снова разрыдалась.

Она вспомнила Колю. Вспомнила, как он всегда был правильным, удобным, как боялся любого нестандартного шага. Ей захотелось, чтобы хоть раз в жизни кто-то привёл её в состояние временной невменяемости. Чтобы хоть раз она забыла, кто она, где она, и просто была. Была с тем, кто её понимает.

Она перечитала листы ещё раз. Потом ещё. Потом сфотографировала их на телефон и выложила в свой блог.

Блог был маленький, на триста подписчиков, в основном однокурсники и знакомые. Маша написала:

«Нашла это в коробке из-под пиццы. Не знаю, кто это написал. Но это лучшее, что я читала в этом году. Честно».

Через час под постом было сто комментариев. Через два — пятьсот. Через сутки — три тысячи.

Пост разлетелся по сети. Его репостили, комментировали, обсуждали. Кто-то писал, что это гениально, кто-то — что это бред, кто-то — что это прикол, кто-то — что это новый литературный жанр.

Маша сидела перед компьютером, обалдевшая, и читала комментарии. Её никто не знал, но все знали текст. Текст, который она нашла в пицце. Текст про боярышню и опричника, про канцелярский отчёт и состояние временной невменяемости.

Она попыталась найти автора. Обшарила весь интернет. Ничего. Ни имени, ни псевдонима. Только этот текст. И больше ничего.

«Кто ты? — думала Маша, глядя на экран. — Где ты? И зачем ты это написал?»

Глава 7 Бандит, ищущий чтиво

В камере следственного изолятора было сыро и душно.

На нарах сидел грузный мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и руками, которые явно знали, что такое тяжёлая работа. Клоп — так звали его на воле — смотрел в стену и скучал.

Сидеть ему предстояло долго. Дело было серьёзное: превышение самообороны (так он это называл) или умышленное убийство (так это называли в прокуратуре).

Адвокаты обещали вытащить, но пока Клоп сидел и тупел от безделья.

Сокамерник у него был интеллигентный: щуплый мужичок с быстрыми глазами, карманник с высшим образованием, которого посадили за кражу кошелька у приезжего бизнесмена. Звали его Семён. Семён от скуки рассказывал Клопу разные истории. То про путешествия, то про книги, то про женщин.

— А ты, Сёма, книги любишь? — спросил как-то Клоп, чтобы хоть о чём-то поговорить.

— Обожаю, — оживился Семён. — Особенно детективы. Вот недавно, до того как сюда попасть, нашёл в маршрутке странную рукопись. Кто-то забыл. Лежала на сиденье. Я её подобрал, почитал. И знаете, такое ощущение, что автор мою жизнь описал.

— Это как? — насторожился Клоп.

— Там следователь один есть, Склифосовский.

Маньяка ловит. А маньяк этот от любви страдает, неразделённой. И призрак ему помогает, боярышня. И следователь этот — циник, каких свет не видывал, никого не любит, никому не верит. А потом вдруг — бац! — и призрак этот меняет его жизнь.

— Ну и что? — не понял Клоп.

— А то, — Семён понизил голос, — что я этого следователя, как себя понимаю.

Я тоже никому не верил. Только себе. И тоже думал, что любовь — это для дураков. А потом встретил одну... И всё изменилось.

Клоп задумался.

Он сам был таким же. Никому не верил. Только себе и своим ребятам. А любовь... Была у него когда-то любовь. Давно. Ещё в молодости. А потом она ушла к другому. И с тех пор Клоп никого не любил, кроме себя и денег.

— А прочитай, — сказал он вдруг. — Если помнишь.

Семён помнил. Он вообще памятью отличался феноменальной. И он начал рассказывать.

Про следователя Склифосовского, про трупы, про страницы из книг, про призрак боярышни.

Клоп слушал, закрыв глаза. Ему нравилось.

Нравился этот циничный следователь, который никому не верит, но который вдруг начинает верить призраку. Нравилась боярышня, которая приходит и говорит о любви.

— А дальше? — спрашивал Клоп, когда Семён останавливался.

— А дальше не помню, — вздыхал Семён. — Я только кусок прочитал,

а потом дела у меня пошли, я и отдал тётке одной, старой знакомой, на сохранение. Думал, вернусь — заберу. Да не успел. Замели. А тётка та женщина надёжная, ни за что не выбросит, пока не спросят.

Клоп помрачнел.

Ему хотелось узнать, что там дальше. Хотелось узнать, поймает ли следователь маньяка, встретит ли он настоящую любовь, останется ли с ним призрак.

— Сёма, — сказал он решительно. — Ты эту рукопись найти должен. Любой ценой. Понял?

— Так я ж в тюрьме, — развёл руками Семён. — Как я найду?

— Адвокат поможет, — отрезал Клоп. — Запиши всё, что помнишь. Адвокат найдёт. Я заплачу.

Через неделю адвокат принёс в камеру распечатку.

— Насилу нашёл, — сказал адвокат, протягивая конверт. — Адрес еле пробил. Старуха эта, знакомая вашего Семёна, ни в какую не хотела отдавать. «Сёма, говорит, велел хранить, я и храню». Пришлось пятьсот рублей отступных дать.

Это были обрывки текста, найденные в маршрутке, которые Семён когда-то подобрал и отдал на хранение знакомой. Теперь адвокат их забрал.

Клоп читал жадно, как голодный ест хлеб.

Он не любил читать, глаза уставали, но тут он читал и читал, перечитывал по нескольку раз.

— Гениально, — сказал он наконец. — Автор жизнь знает. Таких книг я не читал.

— А вы много читали? — осторожно спросил Семён.

— Нет, — честно ответил Клоп. — Но эту дочитаю до конца. Выйду — найду этого писателя. Издадим. Пусть люди знают, как оно на самом деле бывает.

Он сложил листы и спрятал под матрас.

Следователь Склифосовский стал его лучшим другом. А боярышня Марфа — женщиной мечты. Хотя Клоп никогда в этом не признался бы.

Глава 8 Тот, кто собрал пазл

Виктор Андреевич вернулся домой и обнаружил пропажу.

Рукописи, той самой, перевязанной бечёвкой, в углу не было. Зато на столе лежали пять тысяч рублей.

— Павел Иванович, — догадался он. — Ну, барин. Хоть бы предупредил.

Виктор Андреевич не огорчился. Даже обрадовался.

Бумага пригодилась соседу, деньги пригодились ему. Хорошо.

Значит, можно купить новые продукты и больше не экономить.

Он сел за машинку, чтобы начать новую повесть. Серьёзную. Про инженеров...

Но в голову лезли только обрывки старых сюжетов.

Капитан Варяг. Боярышня Марфа. Следователь Склифосовский. Призрак в палате.

— Чёрт, — выругался Строков. — Привязались, как банный лист.

Он выбросил их из головы и начал писать про инженеров.

Получалось скучно, правильно, но скучно. Он сам себя не слушал.

А в это время в маленьком книжном магазине на Арбате происходило нечто странное.

Маша пришла туда в надежде найти хоть какую-то информацию об авторе.

Она обошла все полки, поговорила с продавцами. Никто ничего не знал. И тут она увидела Гандина.

Лев Венедиктович стоял у стеллажа с современной прозой и листал какую-то книгу. Маша подошла поближе.

На Гандине не было таблички «литературный критик», но Маша узнала его по фотографиям в интернете.

— Извините, — обратилась она. — Вы Лев Венедиктович?

— Да, — обернулся Гандин, с интересом разглядывая девушку.

— Я Маша. Я... я ищу автора. Вы не знаете, кто написал это?

Она протянула ему распечатку текста про боярышню. Гандин взял, пробежал глазами, и лицо его вытянулось.

— Где вы это взяли? — спросил он быстро.

— В пицце нашла. А вы что, знаете?

Гандин молча достал из портфеля другую распечатку: текст про космос, про капитана Варяга и инопланетянку в кокошнике.

— А это? — спросил он.

Маша прочитала и ахнула.

— Это тот же стиль! — воскликнула она. — Та же манера! Но сюжеты... они разные. Совсем разные.

— Не тот же стиль, — раздался голос сзади.

Они обернулись. Сзади стоял молодой человек в дорогом костюме, с лицом, которое выражало одновременно насторожённость и интерес.

Это был помощник Клопа, которого тот отправил на поиски автора.

— Извините, — сказал помощник, — я невольно подслушал. У меня тоже есть текст.

Он протянул распечатку детектива про следователя Склифосовского.

Трое незнакомых людей — девушка, критик и бандитский помощник — стояли в книжном магазине и сравнивали три текста.

Фантастика, любовный роман, детектив. Разные жанры, разные герои, разные миры. Но язык... язык был один. Тот самый странный, абсурдный, гениальный язык.

— Это один автор, — выдохнул Гандин.

— Не может быть, — покачала головой Маша. — Слишком по-разному. Слишком... невозможно.

— А если это коллективный проект? — предположил помощник. — Группа писателей?

— Или один человек с раздвоением личности, — добавил Гандин. — Писатель-шизофреник, который пишет в разных жанрах, сам не зная, что он пишет.

— Нам нужно его найти, — твёрдо сказала Маша. — Любой ценой.

— Да, — кивнул Гандин. — Это сенсация.

— Да, — кивнул помощник. — Шеф будет доволен.

Они обменялись телефонами и договорились держать связь.

Глава 9 Охота на автора

Поиски начались на следующий же день. Гандин первым делом позвонил Павлу Ивановичу.

— Паша, где тот мужик, у которого ты бумагу взял? Срочно нужно.

— А что случилось? — испугался профессор.

— Ничего. Сенсация случилась. Адрес давай.

Павел Иванович дал адрес.

Гандин, Маша и помощник Клопа (его звали Руслан) встретились у подъезда и поднялись в квартиру. Дверь была не заперта.

Виктор Андреевич сидел за машинкой и мучительно выстукивал: «Инженер Петров вышел на работу ровно в восемь утра...»

В комнату ворвались трое.

Гандин, тяжело дыша, упал на колени прямо перед изумлённым Строковым.

— Вы! — воскликнул он. — Вы гений!

Виктор Андреевич отшатнулся. Он подумал, что это сумасшедшие. Или мошенники. Или, может быть, налоговая.

— Простите? — переспросил он осторожно.

— Ваш роман! — Гандин потрясал распечатками. — «Зазеркалье для двоих»! Это же шедевр! Постироничный постмодернизм! Смешение жанров! Абсурд, доведённый до совершенства!

— Какой роман? — не понял Строков. — Я ничего не писал. То есть писал, но это так... ерунда.

— Ерунда? — вскричал Гандин. — Вы слышите, Маша? Он называет это ерундой! Это же гениально!

Маша смотрела на Виктора Андреевича во все глаза.

Перед ней стоял пожилой, усталый человек, в мятой рубашке, с небритыми щеками и грустными глазами. Он совсем не походил на гения. Он походил на обычного пенсионера, который коротает время за пишущей машинкой.

— Это правда вы написали? — спросила она тихо. — Про боярышню? Про опричника? Про состояние временной невменяемости?

Виктор Андреевич покраснел. Ему стало стыдно.

— Это шутка, — сказал он. — Я просто... хотел посмеяться. Над штампами. Над жанрами. Это не серьёзно.

— Не серьёзно? — Гандин вскочил с колен. — Да это самое серьёзное, что я читал за последние десять лет! Это крик души! Это исповедь!

— Это случайность, — упрямо повторил Строков. — Я писал и не думал. Просто так. Для себя.

— Тем гениальнее, — отрезал Гандин. — Вы даже не понимаете, что создали.

Руслан молчал и внимательно разглядывал Строкова.

Потом достал телефон, вышел в коридор и тихо сказал:

— Шеф, я его нашёл. Обычный дед. Но Гандин говорит, гений. Что делать?

Из трубки донеслось:

— Ждать. Я скоро выйду. Никому его не отдавайте.

Виктор Андреевич сидел и смотрел на незваных гостей.

Ему хотелось, чтобы они ушли. Чтобы оставили его в покое. Чтобы он мог спокойно писать про инженера Петрова, который вышел на работу ровно в восемь утра.

Но они не уходили.

Глава 10 Вынужденный гений

Через неделю Виктор Андреевич стал знаменит.

Гандин написал разгромную (в хорошем смысле) статью в главном литературном журнале.

Маша организовала флешмоб в сети: «Найди автора, которого не читали». Руслан привёз от Клопа деньги на издание.

Клоп вышел из тюрьмы (адвокаты отработали гонорар) и лично явился к Строкову.

Виктор Андреевич приготовился к худшему. Он думал, что бандит его убьёт за то, что он описал его в образе циничного следователя. Но Клоп, войдя в комнату, вдруг прослезился.

— Спасибо, — сказал он, пожимая руку ошарашенному писателю. — Вы про меня написали. Про то, как я люблю и страдаю. Никто меня не понимал, а вы поняли.

Виктор Андреевич открыл рот, чтобы сказать, что он никого не описывал, что это всё случайность, что следователь Склифосовский — это просто пародия на штампы.

Но Клоп смотрел на него с таким обожанием, что язык не повернулся.

Вскоре начались презентации.

Виктора Андреевича таскали по ток-шоу, по радио, по телевидению.

Везде он выглядел растерянным и испуганным. Зрители принимали это за гениальную скромность. Писатели-современники шипели от зависти. Критики строчили восторженные рецензии.

Но была и другая сторона.

На творческих вечерах собирались странные люди.

Любители фантастики требовали продолжения про капитана Варяга. Любители любовных романов — про боярышню. Любители детективов — про следователя Склифосовского.

Они ссорились, спорили, даже дрались.

Однажды дело дошло до милиции: фанаты космоса разбили окно в кафе, где выступал Строков, потому что он слишком много говорил о любви.

Виктор Андреевич метался.

Он пытался всем угодить. Пытался писать продолжение. Садился за машинку и... ничего.

В голову лезли только правильные, скучные мысли про инженеров.

А тот, прежний, бесшабашный, смешной Виктор, который писал про невесомость и канцелярские отчёты, исчез.

Он старался. Вымучивал из себя строчки. Получалось мёртво. Сухо. Как отчёт о проделанной работе.

— Что с вами? — спрашивала Маша, которая стала его тенью и помощницей. — Вы пишете не так. Не так, как ту рукопись.

— Я не могу, — признался Виктор Андреевич. — Тогда я писал легко, потому что ни на что не надеялся. А теперь... теперь за мной следят, ждут, требуют. Я не могу врать под прицелом.

— А вы не врите, — посоветовала Маша. — Вы просто пишите. Как тогда. Для себя.

Но он не мог.

А Клоп тем временем требовал личной встречи.

Ему не терпелось поговорить с гением, который так тонко понял его душу. Виктор Андреевич понимал: если он признается, что всё это случайность, что никакой души он не понимал, а просто дурачился, Клоп его убьёт. Или, что ещё хуже, разочаруется. А разочарованный Клоп страшнее, чем убийца.

И Виктор Андреевич вжился в роль. Он стал тем, кого от него ждали. Загадочным, мудрым, понимающим. Он говорил туманными фразами, улыбался непонятно чему, загадочно молчал. И все были счастливы.

Кроме него самого.

Глава 11 Автор, которого читают

Презентация новой книги (точнее, переиздание той самой, случайной рукописи под названием «Зазеркалье для двоих») проходила в центральном доме литераторов.

Зал был набит битком. Стояли в проходах, сидели на ступеньках, казалось, даже на люстрах кто-то висит.

Виктор Андреевич в новом костюме, купленном на гонорар, стоял за кулисами и смотрел на этот муравейник. Сердце колотилось где-то в районе горла, готовое выскочить наружу.

Маша поправляла ему галстук и что-то говорила ободряющее. Он не слышал.

— Выходите, — шепнула Маша. — Всё будет хорошо.

Виктор Андреевич вышел.

Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, кричали, махали руками. Виктор Андреевич подошёл к микрофону, обвёл взглядом зал. И увидел их всех.

В первом ряду сидела Маша. Глаза её сияли. Она видела в нём мудрого романтика, который знает о любви всё.

Чуть дальше — Гандин. Он смотрел на Строкова с обожанием коллекционера, нашедшего редкую марку. Для него Виктор был интеллектуалом-провокатором, гением постмодернизма.

В центре зала, в окружении крепких ребят, сидел Клоп.

Он смотрел на сцену с умилением. Для него Строков был «своим в доску» мужиком, который понимает жизнь и не боится правды.

А вокруг — сотни, тысячи глаз. Глаза, которые ждали. Ждали чуда. Ждали откровения. Ждали, что этот пожилой, нелепый человек скажет им что-то такое, что перевернёт их жизнь.

Виктор Андреевич открыл рот. Хотел сказать правду.

Хотел сказать: «Это всё случайность. Я не гений. Я просто старик, который хотел посмеяться. Не верьте мне».

И вдруг вспомнил.

Вспомнил очередь в булочной. Вспомнил Людочку с валиком на голове. Вспомнил редактора Илью Борисовича, который советовал «врать так, чтобы самому понравилось». Вспомнил восемьдесят экземпляров за пять лет. Вспомнил пустые полки в магазинах, где не было его книг.

Вспомнил, как его не читали.

А теперь — читают.

— Друзья, — сказал он в микрофон, и голос его дрогнул. — Я долго шёл к этому моменту. Очень долго. И теперь, когда я здесь, я понимаю одно...

Виктор Андреевич замолчал. В зале было тихо, слышно было, как летит муха.

— Я понимаю, что книга, которую вы держите в руках, — не моя, — продолжил Виктор Андреевич. — Она ваша. Каждый из вас нашёл в ней что-то своё. И это правильно. Потому что настоящий автор не тот, кто пишет, а тот, кто читает. Кто вкладывает в строчки свою душу, свою боль, свою любовь. Спасибо вам, что вы есть. Спасибо, что читаете.

Зал взорвался снова. Аплодисменты были оглушительными. Люди плакали. Люди кричали «браво». Люди обнимались.

А Виктору Андреевичу стало дурно.

От собственного вранья, от фальши, от того, что он только что произнёс красивую, умную, но чужую речь.

Он поклонился, быстро сошёл со сцены, пробежал за кулисы, выскочил на улицу и долго стоял, вдыхая холодный вечерний воздух, пытаясь унять дрожь в руках.

Глава 12 Искусство чистой случайности

Банкет после презентации проходил в ресторане Дома литераторов. Столы ломились от яств. Вино лилось рекой. Звучали тосты. Виктора Андреевича носили на руках (почти буквально). Он улыбался, кивал, чокался, но внутри была пустота.

Гости расходились заполночь.

Последней осталась Маша. Она помогла Виктору Андреевичу собрать подарки, цветы, конверты с поздравлениями.

Они сидели в опустевшем зале, среди неубранных столов и пили остывший чай.

— Ну как вы? — спросила Маша. — Устали?

— Устал, — признался Виктор Андреевич. — Очень.

— Вы были великолепны, — сказала Маша. — Эта речь... Это было так искренне. Про то, что книга наша. Про то, что читатель — главный автор.

Виктор Андреевич посмотрел на неё долгим взглядом.

На эту девушку с чистыми глазами, которая верила ему, которая таскала его по презентациям, которая перепечатывала его рукописи.

И вдруг он понял, что больше не может врать. Хотя бы ей.

— Маша, — сказал Виктор Андреевич тихо. — Я должен тебе кое-что сказать.

— Что?

— Всё это — фарс. Я не гений. Та рукопись, которую вы нашли... это случайность. Я просто сидел и писал ерунду. Хотел посмеяться. Над фантастикой, над любовными романами, над детективами. А вышло вот так.

Маша смотрела на него, не мигая.

— Я бездарность, — продолжал Виктор Андреевич. — Настоящие мои книги — про инженеров, про ГЭС, про жизнь — никому не нужны. Их никто не читал и не будет читать. А эта... это просто шутка. Случайность. Искусство чистой случайности.

Он замолчал, ожидая реакции.

Ждал, что Маша разочаруется, встанет и уйдёт. Или, может быть, заплачет.

Но Маша улыбнулась.

— Вы и сейчас шутите, — сказала она. — Только настоящий гений мог так уничтожить свой дар, чтобы доказать, что он не гений. Это же и есть сюжет вашей книги! Автор, который не верит в себя. Автор, которого не читали. А когда прочитали — он отказывается от авторства. Это гениально!

Виктор Андреевич открыл рот, чтобы возразить, но Маша поднялась.

— Спасибо вам, — сказала она. — За всё. За эту ночь. За этот разговор. За то, что вы есть. Вы самый настоящий из всех, кого я встречала.

Она поцеловала его в щёку и вышла, оставив Виктора Андреевича одного в пустом зале, среди недопитых бокалов и остывших закусок.

Он долго сидел неподвижно.

Потом встал, надел пальто, взял портфель (старый, потёртый, с которым ходил в издательства) и вышел на улицу.

Ночь была звёздной.

Виктор Андреевич шёл по пустынной Москве, смотрел на звёзды и думал о капитане Варяге, о боярышне Марфе, о следователе Склифосовском. О том, что они — его дети. И что они, оказывается, кому-то нужны.

Дома, в своей каморке, он сел за стол. Посмотрел на стопку старых, правильных рукописей. Взял верхнюю — «Пути инженеров». Открыл первую страницу, перечитал: «Инженер Петров вышел на работу ровно в восемь утра...»

Усмехнулся. Взял ручку и дописал:

«...но по дороге встретил боярышню Марфу, которая искала следователя Склифосовского, чтобы тот помог ей найти капитана Варяга, улетевшего в космос на звездолёте, обитом берестой».

И засмеялся. Впервые за долгое время: легко, свободно, счастливо.

Эпилог

Прошло полгода.

Виктор Андреевич Строков стал культовой фигурой.

Его книги издавались миллионными тиражами, переводились на десятки языков, экранизировались. О нём писали диссертации, снимали фильмы, спорили в интернете.

Но сам Виктор Андреевич исчез.

Он купил маленький домик в глухой деревне, за двести километров от Москвы. Там не было интернета, не ловила мобильная связь, и только изредка доносился шум трактора или мычание коров.

К нему приезжали паломники.

Журналисты, поклонники, просто любопытные. Они стучали в калитку, кричали, звали.

Виктор Андреевич выходил на крыльцо, молча садился на лавочку, наливал себе чаю из самовара и пил, глядя в одну точку.

Паломники стояли, смотрели, фотографировали. Потом уезжали и писали восторженные отчёты о встрече с великим затворником.

Молчание Строкова принимали за высшую мудрость. Его нежелание общаться — за презрение к мирской суете. Его простую деревенскую жизнь — за подвижничество.

Однажды, тёплым июльским вечером, Виктор Андреевич сидел на крыльце и смотрел на закат.

К калитке подошёл мальчишка, лет десяти, в застиранной майке и с удочкой наперевес. Местный, деревенский. Остановился, уставился на странного деда.

— Дядь, а ты кто? — спросил мальчишка, разглядывая незнакомца.

Виктор Андреевич повернул голову. Улыбнулся. Вспомнил всю эту нелепую, смешную, страшную историю.

— Я? — переспросил он. — Я автор, которого не читали.

Мальчишка наморщил лоб. Потом пожал плечами: подумаешь, дед с приветом.

— Есть будешь? — Виктор Андреевич протянул ему яблоко, сорванное с яблони в палисаднике.

Мальчишка кивнул, взял яблоко, впился зубами. Сел рядом на крыльцо. Они сидели молча, смотрели на закат, слушали, как стрекочут кузнецы и где-то далеко лает собака.

И Виктору Андреевичу было хорошо. Спокойно.

Впервые за много лет он не думал о тиражах, о читателях, о жанрах.

Он просто сидел и смотрел на закат. Рядом с мальчишкой, который ничего о нём не знал. Который не ждал от него гениальных откровений. Которому было всё равно, кто он.

Мальчишка доел яблоко, вытер рот рукавом, спрыгнул с крыльца.

— Ладно, дядь, бывай, — сказал он и побежал к реке, к своим удочкам.

Виктор Андреевич смотрел ему вслед. И думал:

«Кажется, только сейчас я начал писать что-то стоящее. Но диктовать это я буду ветру. Ему не нужны жанры».

Ветер шевельнул листву яблони, пробежал по траве, зашелестел страницами старой рукописи, забытой на крыльце.

Виктор Андреевич проводил мальчишку взглядом. Потом поднялся и пошёл в дом.

Завтра будет новый день. И, может быть, он снова сядет за стол. И напишет что-нибудь.

Просто так. Для себя. Для ветра.

Конец