Авангардисты. Хроника предпопаданчества

Глава 1

АВАНГАРДИСТЫ. ХРОНИКА ПРЕДПОПАДАНЧЕСТВА

1.

Очередное ежегодное реалити-шоу под девизом «Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган» на этот раз грозило быть феерическим.

Во-первых, потому, что в распоряжение активистов областных молодежных организаций предоставили не какой-нибудь пропыленный актовый зальчик в доме культуры завода, давно исчезнувшего с плана города, а целый пионерлагерь. И не на один день, а на три. Чтобы, значит, активисты заодно и сосновым воздухом вдоволь надышались, здоровье свое драгоценное подправили.

Во-вторых, ожидались именитые гости из столицы. В связи с этим было приобретено не два ящика водки, как обычно, а четыре. Главный организатор мероприятия, Борька Семин, жмурясь от предвкушения, не забывал, однако, выдерживать в разговоре со своим помощником, полноватым добродушным Колей Пономаревым, начальственный тон:

– Ты своим ввинти как следует: пей-пей, а дело разумей! Чтобы не как в прошлый раз.

– Не-е, как в прошлый не будет, – пунцовея то ли от стыда, то ли от радостного ожидания, клялся Пономарев.

– И это... смотри, чтоб бутылки по дороге не побили. Это ж район, там дороги толком еще при Хрущеве ремонтировали, – блеснул историко-краеведческими познаниями Борька. – А главное, чтоб до конца торжественной части никто ни-ни, понял?

– Угу, – с сомнением выдавил Коля.

Лиска молча слушала, делая вид, что углядела за окном что-то донельзя интересное. Борька, конечно, тот еще жук и вечный недруг... но ведь еще и старый приятель, и ржать над ним в присутствии едва знакомого ей мальчишки – не по-товарищески как-то.

– А чегой-то ты ухмыляешься? – догадливо спросил Семин, когда вдохновленный напутствиями Коля укатился руководить погрузкой.

– Дык прикидываю, что я в прошлый раз пропустила, – Лиска фыркнула, перемещаясь со стула на подоконник.

– Значит так, Елизавета, – резко перешел на нудный официал Борька, – мероприятие наше, финансируется по нашей линии, а ты – лицо приглашенное – со всем, оцени, к тебе уважением приглашенное... Так что давай там без дискуссий и прочих революций, а?

– Как получится, – Лиска хищно оскалилась. – Ты ж, Борюсик, меня знаешь, я к тебе со всей душой. И облаиваю от души. Потому что ты, Борюсик, хоть и добрый человек, но чиновни-ик! Ладно, хоть не обидчивый.

– Да иди ты! – Семин неубедительно изобразил праведный гнев. – И не опаздывай, завтра в полвосьмого отправляемся.

– Не надейся! – привычно огрызнулась девчонка.

2.

Депутат облсовета Николай Захарыч Зяпкин славился любовью к молодежи и умением облекать мысли в настолько причудливую форму, что они слету попадали в разряд местных афоризмов.

Вот и сейчас, стоя возле обшарпанного «Икаруса» в картинной позе трибуна, он напутствовал:

– Через несколько минут вы сядете в автобус, а вечером откроется слет, цель которого – сплотить вас, лучшую молодежь нашей области, идущую, так сказать, в авангарде. И потом вы понесете этот авангардизм в массы...

Зяпкин нес в массы что-то еще, но Лиска уже не слушала: юркнув за ближайшую березку и сжав ее в объятиях, девчонка рыдала от смеха. Еще до открытия слет начал оправдывать ее лучшие ожидания.

Однако же знакомых лиц было раз-два и обчелся. Ясно: Борюсик, боясь ударить в грязь лицом перед московскими «старшими товарищами», ради массовости набрал знакомых, малознакомых и едва знакомых – покататься и бухнуть на халяву. Оказаться среди этой публики Лиске ну никак не хотелось, и она старалась не выпускать из поля зрения здоровенного бородача в поношенной стройотрядовской тужурке – команданте де Ла Варгаса. С ним не пропадешь, хоть горя и хватишь. При посадке в автобус исхитрилась устроиться рядышком с ним, да еще и место у окна занять. «Вот что значит жизненный опыт, его не пропь... тьфу, чур меня, чур!»

У Варгаса, в миру техуниверситетского доцента Владимира Федоровича Варгушина, было две любимых дорожных темы – Кубинская революция и торсионные поля. Про революцию Лиска слушала, навострив ушки. От команданте можно было услышать такое, чего ни в одной книжке не прочтешь. Даже если и выдумал – зато как складно выдумал. А когда речь заходила о полях, девчонка принималась с откровенно скучающим видом пялиться на обычные – те, что за окном, грустные и неухоженные поля аграрной столицы России... столицы – это ежели верить пропаганде, а не глазам своим.

А Варгас вещал, возвышая голос, водительская магнитола давно уже хрипела, силясь переорать прирожденного вождя и профессионального лектора. А понятных слов становилось все меньше и меньше... Ну и расстояние до лагеря уменьшалось. И незадолго до полудня прокаленный июльским солнцем красный автобус вкатился под белую арочку, украшенную жестяным корабликом и надписью в стилизованных под волны завитушках – «Алые паруса».

Лиска, романтик в душе и циник по осознанной необходимости, ухмыльнулась, завидев жестяной символ мечты.

Варгас тоже споткнулся посреди какой-то особо заумной фразы – и принялся вдохновенно вещать о носившей немецкую фамилию «русской звезде Че Гевары», не то Тане, не то Тамаре.

– Интересно, они сначала покормят или речи толкать будут? – озадачилась насущным Лиска, когда команданте совсем заврался... минуте, эдак, на третьей.

На четвертой минуте разом прибыли еще два автобуса – «скотовозик», навеявший Лиске воспоминания о детстве, и странный, как корабль пустыни, затерявшийся на среднерусских просторах, двухэтажный красавец неведомой марки. Ветерана дачных трасс пропустили вперед. Потом и заграничный внучок втиснулся под низковатую для него арочку. Из автобусов недружно выгрузились разношерстные туристы-«авангардисты» – и ну очень дружно принялись озираться в поисках определенности.

Определенность появилась на пятой минуте ожидания, воплотившись в образ худосочной тетушки административного вида, которая четко оттарабанила инструкцию по размещению в стилистике «мальчики направо, девочки налево». Скептически оглядела толпу, подумала – и дважды ткнула перстом:

– Вам – сюда, а вам – туда.

И, сочтя свою миссию выполненной, чинно удалилась.

Борюсика видно не было. Колька мелькнул – и пропал, как мираж.

Пришлось Лиске, дабы потом не блуждать по лагерю на манер сказочной Машеньки, пристроиться в хвост жиденькой цепочки девчонок, бредущих по тропинке меж сосенок.

3.

После заселения их все ж таки покормили. Картофельное пюре было зеленоватого оттенка, а гуляш навевал не самые приятные воспоминания о детсадике, однако голод не тетка. Повеселевшая Лиска долго озиралась, но знакомых не увидела. Вообще. Даже команданте, который только недавно с философическим видом расхаживал в ожидании чая за пределами большой беседки, приспособленной под летнюю столовую, и медитировал на одиноко растущую березку, вдруг исчез, как Летучий Голландец в Бермудском треугольнике. «Странное место», – опасливо поежилась Лиска.

А потом как-то сразу возникли знакомые всё лица: Стас, зануда, шахматист и компьютерный гений, три в одном, его подружка Настя, лирик и не капельки не физик, а с ними – Варгас, пропащая душа, лирик и физик... а стоило ему чуть-чуть принять на грудь, разделять ипостаси становилось не только опасно, но и вовсе невозможно. Судя по тому, что команданте, активно жестикулируя, как будто бы силясь рукой закрутить воздух в спираль, рассказывал о способе приготовления вкусной няки из тормозной жидкости с помощью обыкновенного лома, он таки уже успел (правда, ввиду того, что технологический процесс требовал времени, угощался доцент, скорее всего, тривиальной беленькой из Борюсикова НЗ). Стас глядел недоверчиво, Настя – потрясенно. Нет, не такого эффекта ожидал неистовый препод, явно не такого! Присев на корточки, он принялся вычерчивать в пыли веточкой этапы означенного преобразования. Лиска заглянула ему через плечо, увидела какие-то непонятные, чуть ли не колдовские, символы и преувеличенно тяжко вздохнула, надеясь обратить на себя сочувственное внимание.

Поздороваться с вновь прибывшими и выяснить, на каком, собственно, ковре-самолете, в обход автобусного маршрута, они сюда прибыли, она так и не успела: прибежал запыхавшийся Коля и возгласил голосом мультяшного герольда:

– Все на торжественную часть!

Но его услышали далеко не все.

И тогда он, задрав подбородок, как будто бы в горн собирался затрубить, выкрикнул еще отчаяннее:

– Все на торжест... – и закономерно поперхнулся.

– Значит так, молодежь, дожевываем-допиваем – и айда за мной, сказки слушать, – спокойно объявил с порога беседки Максим Швецов.

И его услышали все.

Стоп! А он-то тут откуда? Лиска думала, что после того, как Макса пнули из комитета по делам молодежи, а заодно и из горсовета за прямо-таки маниакальную принципиальность и честность, несовместимую с присутствием в столь солидном присутственном месте (ниче так каламбурчик, да?), на подобные мероприятия он больше не ездец.

Хотя чего это она, в самом-то деле! Максим всегда появлялся там, куда не звали, и делал то, о чем не просили. В своей простодушной жажде справедливости, граничащей – о да! – с максимализмом, он похож был на другого Максима, кинематографического, даже во внешности сквозило вполне уловимое сходство. «Крутится-вертится шар голубой…»

Лиска выделяла его из круга приятелей. Пожалуй, его, единственного из «молодежки», она могла уверенно назвать другом, несмотря на то, что он был старше в полтора раза, имел два высших образования (против одного неоконченного высшего у Лиски) и давным-давно обзавелся женой и сыном (на Лискином счету был только до обидного банальный школьный роман). И все же как-то сразу получилось, что они перешли на «ты», в то время как команданте, Максов ровесник, до сих пор в глаза именовался исключительно Владимиром Федоровичем, да и сам в общении сбивался с «ты» на «вы».

Макс здесь – уже легче. Будет с кем словцом-другим перекинуться, когда прочий актив устанет от активного отдыха до полного отсутствия возможности держаться на ногах. В отличие и от Борюсика, и от де Ла Врагаса, Макс свою норму знал, а Лиска не пила вовсе. Так что ее озадаченность по поводу нормального досуга вряд ли была излишней.

То ли воздух мегаполиса, то ли экологическая ситуация в целом, помноженная на политическую, то ли неусыпные заботы о будущем молодого поколения оказали фатальное воздействие на московских гостей, но выглядели столичные авангардисты старше и печальнее, чем команданте де Ла Варгас с похмелья. Звукоусиливающая аппаратура изо всех сил старалась донести до сытых и вялых аборигенов тихую скороговорку скорее тетушки, нежели девушки, прилизанной-приглаженной, в широком, как с чужого плеча, зеленом платье. Ее грустноватый шепот сливался с шелестом березок на ветру, а она сама – с зеленью рощицы. Второй гость, колобок, втиснутый в пиджак не по размеру, ошарашенно поглядел в бумажку и, запинаясь, начал задвигать что-то насчет преемственности поколений. В кустах дзынькнуло и забулькало. Задние, ближайшие к кустам, ряды оживились.

Aqui se queda la clara,

la entrenable transparencia

de tu querida presencia

Comanda-ante Che Gueva-a-ara... – на два голоса запели в кустах. Душевно так запели.

Ладно, один – ясно кто. А второй? Неужто Варгас местного лешака подпоить и сагитировать ухитрился? Или сагитировать и подпоить, что сути дела не меняет?..

Колобок испуганно скатился с трибуны, уступая место немножко смущенному, чуть-чуть возмущенному, но как обычно деловитому Борису.

– Я немножко дополню... гм... предыдущих ораторов, – растягивая слова больше, чем обычно, начал Семин. – Я хочу сказать, что мы постарались сделать все от нас зависящее, чтобы участники слета могли пообщаться в... гм... неформальной обстановке... – и рефлекторно дернул головой в сторону кустов, откуда доносилось тихое, лиричное, слезовышибательное:

Seguiremos adelante

como junto a ti seguimos,

y con Fidel te decimos:

Hasta siempre, Comanda-ante!..

– Ли-ись... Лиска!

Обернувшись на зов, она увидела тех, кого и предполагала увидеть, – Стаса и Настю.

– Есть такое мнение, что сейчас тут будет предсказуемо и неинтересно, – с обычным своим ну очень умным видом изрек первый.

– Тут речка в двух шагах, пляжик... – блаженно протянула вторая. – И катамараны.

– И чего? – искренне не поняла Лиска.

– Как это что? – ответно удивился Стас. – У кого-то одна культурная программа, у кого-то – другая.

И они пошли кататься на катамаранах. Точнее, бедному Стасу пришлось катать то Настю («Мы на лодочке катались, не гребли, а целовались», – рефреном звучало в Лискином мозгу), то Лиску (и мирная болтовня ни о чем понемногу переходила в яростную дискуссию о судьбах мира). Странное дело – на пляжик никто не претендовал. И Лиска нет-нет да с тоской думала о том, каково будет возвращение в лагерь. И недоумевала, на кой черт вообще приехала. Ну не Стаса же, в самом деле, агитировать? Если в их споре и рождается какая-то истина, то она похожа на воду в решете. Что, разумеется, не добавляет им любви друг к другу. Лиску с первых дней знакомства раздражало в Стасе стремление к лидерству, пусть даже в сколоченной им из пяти приятелей молодежной ячейке почти не существующей партии. Стас втайне не доверял Лиске, подозревая ее в подобных же намерениях, что для него было равноценно покушению на его эфемерную власть. А Настя... Настя и осталась бы в стороне, кабы не любовь к Стасу и дружеские чувства к Лиске. Только она и поддерживала равновесие в их странной компании, не давая вялотекущему конфликту перейти в бои без правил.

– А вы тут неплохо устроились, – заявил, мгновенно оживляя своим присутствием пустынный пляжик, Максим. Лиска, которая как раз сходила с катамарана, уступая место Насте, помедлила, спросила настороженно:

– Чего там творится-то?

– А! – Макс неопределенно махнул рукой, подтверждая наихудшие Лискины опасения.

Ветер испуганно донес со стороны лагеря возбужденный многоголосый гомон.

4.

Они столкнули на воду еще один катамаран. И Макс катал Лиску, уже в сумерках. А она пыталась дотронуться до молочно-белого, мягкого и теплого на вид отражения луны – и чуть не сползла в воду, когда, блекло посверкивая, под ноги подкатилась ошалелая рыбешка, контуженная катамараном. Макс сгреб несчастную пятерней, ткнул под нос Лиске:

– Вкусно пахнет?

– Ты чего? – Лиска отпрянула, но на этот раз предусмотрительно ухватилась за край сиденья.

– Нифига ты, Лизавета, не рыбак, – снисходительно обронил Макс. – Для настоящего рыбака нет ничего вкуснее запаха только что пойманной рыбы.

– Ты не рыбак, Максим, ты браконьер. Это ж надо – рыбу катамараном глушить! Отпусти немедленно!

– Да пожа-алуйста! – Макс, несильно размахнувшись, без колебаний отправил водяную жительницу в ее родную стихию.

– А может, сначала надо было исполнение желания стребовать? – задумчиво спросила Лиска.

– А подуманое не считается? – серьезно откликнулась с другого катамарана Настя.

– Да ну нафиг! Максимкиной милостью голова у нее того, бо-бо, мало ли, чего она нам наворожила бы. Попросились бы в сказку, а прочухались в такой суровой параллельной реальности, что ой.

– Ребя-ят, вы Семина не видели? – грустно проблеял сатир с лицом Коли, выглядывая из прибрежных кустов.

– А чего, уже потеряли? – опередив Лиску, язвительно поинтересовался Максим.

– Не-е... Не то чтоб потеря-а-али… – жалобно проблеял мохнорылый. – Он пошел московских гостей до машины провожать…

– А чего, уже свалили? – на этот раз Лиска оказалась первой.

– Ага, – еще печальнее подтвердил сатир, смахивая приставший к волосам листок липы. И исчез так неожиданно, как если бы его утащили поддатые наяды или дриады с целью проведения бесчеловечных экспериментов, проще говоря – чтоб поглумиться.

Из лагеря слышался невнятный усталый гул.

Возвращаться не хотелось. Но и от мысли провести всю ночь на катамаранах штормило.

Кое-как причалили.

– Ну наконец-то! – приветственно выдохнула тьма Борькиным голосом. – Лю-уди! Люди-и-и! – наверное, так Робинзон Крузо встречал своих спасителей. – А лагерь где?

– Чего-о-о? – в один голос переспросили Лиска и Максим.

– Где лагерь, спрашиваю? – утомленное солнце местного авангардизма опустилось прямо на песочек. – Я хожу-хожу, дорогу не нахожу. Тут где-то Колька плавал... Я его вытаскивал... Вода мокрая, холодная... – Семин по-собачьи встряхнулся… или просто поежился, но так энергично, что брызги полетели. «Он что, прям так и бултыхался?» – Лиска сокрушенно покачала головой: купальный костюм организатора и лидера состоял из рубашки с галстуком, пиджака и плавок.

– А может, он тебя спасал? – уточнил Макс, демонстрируя незаурядный жизненный опыт.

– Может, и он меня, – Борюсик совсем закручинился. – А московские гости... того...

– Уплыли? – Лиска сочувственно покачала головой.

– Угу. Надо было для них коньяка взять, правильно Николай Захарыч говорил, – выдал вполне связную мысль Семин – и тотчас же снова впал в прострацию. – Ну где лагерь-то, а?.. А то завтра все очну… то есть проснутся... будут главного искать...

– А кто у нас главный? – прокурорским тоном вопросил Максим.

– Я? – несмело предположил Борюсик.

И все поняли, что дело плохо.

Общими усилиями транспортировали главнюка в лагерь (справедливости ради следует заметить: непосредственно транспортировкой занимались Макс и Стас, Настя охала и ахала, а Лиска то желчно комментировала, то норовила дать Борьке ускоряющего пинка) и даже ни разу не уронили, хотя его физическая устойчивость уступала его же моральной, а дорогу через лесопосадку можно было назвать дорогой только потому, что они-таки по ней шли. Под ногами зловредно похрустывал сушняк, предрекая кое-кому очень скорое явление своего тезки. Селена, притомившись глядеть на творящиеся в лагере безобразия, закуталась в облачко и завалилась спать как минимум суток на полтора. А вот Лиске со товарищи нынче поспать не грозило. Достаточно было ступить на порог домика и принюхаться. Упрямая Лиска все же продвинулась на полдюжины шагов. И поняла, что концептуальное «мальчики направо, девочки налево» не такое уж концептуальное.

– Чего там? – шепотом спросила Настя.

– Бардак, – многозначительно ответила Лиска, не понижая голоса.

И они пошли искать своих. Определение слова «свои» в данном случае выводилось из народного постулата «трезвый пьяному не товарищ».

Нашли быстро. Уже без Борюсика, но зато с доцентом, тверезым и деловым, который впотьмах что-то вычерчивал в записной книжечке.

– Не, ну чего непонятного-то? Вот лес, – ручка энергично упирается в страничку. – Вот река. А вот где-то тут беседочка. Не, ну она там не одна, конечно. По ходу дела сориентируемся. А в кустах возле этой беседочки я четыре бутылочки заныкал.

– Как только донес-то? – вздохнул сердобольный Макс.

– А-а, сам не помню! – отмахнулся Варгас. – Важно совсем не это. Важно то, что мы сейчас пойдем их искать!

Лиска ужаснулась. Настолько, что даже икнула, хотя не выпила ни грамма. Жутко захотелось лимонаду. И вместе с жаждой пришло вдохновение: девчонка принялась сбивать искателя счастья в жидком эквиваленте с толку:

– А куда вы Борюсика подевали?

– Да в столовке кинули. Там теперь никого, пусть отсыпается, – рассудительно ответствовал Максим.

– Теперь? – слегка опешила Лиска.

– Угу, – мрачнея, подтвердил команданте. – Приперлись, нашумели, разбудили меня… контры!

– Из зависти, – пояснил Макс. – Если мы не спим, хрена кто-то рожу плющить будет? В прошлый раз фоткались, так твоя ряха в объектив не влезла!

– Я на вредном производстве, – Варгас горестно вздохнул. – Нормальных людей в технарей преобразую. Ну что, тронулись?

Никто не нашел, что возразить. Ну не считать же, в самом деле, возражением Настино обычное «давно уже тронулись» и Стасово печальное «а может, лучше в шахматы сыграем?»

Доцентову нычку, впрочем, тоже не нашли, полночи шарились по лагерю, как души грешников по средневековому замку, – и не нашли. К рассвету Лиска уже испытывала к затихарившимся бутылкам вожделение (нашлись бы уже, хоть посидеть спокойно можно было бы!), а к спутникам – лютую ненависть. Наконец, Варгас сдался, понимая, что на следующем круге его, по молчаливому, но единодушному решению, притопят в речушке во избежание дальнейших мытарств и беспорядочных миграций.

Уселись в одной из беседок (предварительно все ж таки обшарив кустики: а вдруг?) – и буквально мгновение спустя сообразили, что совершили глупость: так в сон клонило куда сильнее. Даже комариные укусы не бодрили.

В сознании у каждого в этот момент наверняка всплыла Максова мудрость, должно быть, вынесенная из дней службы в Вооруженных Силах и бережно хранимая посейчас: «Если мы не спим, хрена кто-то рожу плющить будет?»

Не сговариваясь, встали. И снова отправились в путешествие по лагерю. На этот раз – вооружившись революционными песнями и праведным гневом.

5.

Через час весь лагерь был на ногах. Правда, стоял на них не то чтобы твердо.

Борюсик снова исчез. И появился только за обедом, в мятых брюках, с мятым лицом и таким же настроением, оглядел с видом инспектора прореженных похмельем «авангардистов» и принялся хлестать чай без закуски. В сторону своих ночных спасителей он смотреть избегал.

– Слушайте, братва, а чего мы тут вообще делаем? – озвучил общую мысль Максим. – Тебя, барбудо, я не спрашиваю, для тебя тут естественная среда обитания. Мне интересно, что эти вот товарищи тут забыли.

Стас с задумчивым видом потер переносицу. С ним Лиске все было ясно. Именно за ней, за Лиской, он и подался, одержимый подозрением: если едет она, то есть среди кого двигать идеи в массы. Отпустить конкурентку в одиночестве он просто не мог. А где Стас – там и Настя. Так что неочевидным оставался только ответ на вопрос: а она-то, Лиска, какого хрена сюда приперлась? Ведь догадывалась... нет, знала! Но надежда, как всегда, вступила в дискуссию с разумом. А пока они спорили, Лиска уже в автобус села.

– Валить отсюда надо, – правильно истолковал общее покаянное молчание Макс. – Сегодня еще веселей будет, сегодня они по окрестным деревням расползутся в поисках горючки. И хорошо, если без мордобоя обойдется.

На него, как по команде, воззрились все: Варгас с заинтересованностью, Лиска с тоской, Стас с испугом, Настя с откровенным страхом.

– А на чем? – торопливо спросила Настя.

– На одиннадцатом, на чем же еще.

– То есть?

– Эх, молодежь! – проскрипел Макс. – Студиозусы, называется, что такое одиннадцатый маршрут не в курсе. На своих, говорю, на двоих. До трассы. А там либо рейсового дождемся, либо на попутках, по обстоятельствам.

Полчаса спустя оплот авангардизма остался за спиной у четверых из их чудаканутой команды.

Еще через полчаса их догнал запыхавшийся пятый, на ходу застегивая верную стройотрядовскую тужурку.

– Скучно мне без вас стало, ребята.

– Не с кем поговорить про торсионные поля? – ехидно осведомилась Лиска.

Зря она это сказала...

К тому времени, как доцент договорился до пространственно-временного континуума (Лиске ввиду ее вопиющей гуманитарности куда роднее были обстоятельства места и времени), они одолели хорошо если полпути, а солнце уже вплотную пододвинулось к зениту. Настя неожиданно прониклась, даже робкие вопросы начала задавать. Де Ла Варгас растрогался – и перешел на стихи:

– Бродили мы с тобой, пыля,

По дальним тропам при луне.

Ты говорила страстно мне

Про торсионные поля….

– У-у-у!.. – тоненько завыла Лиска, возведя глаза к светилу. Команданте покосился на нее с нескрываемым злорадством и дополнил декламацию крайне экспрессивной жестикуляцией:

– Но, к сожаленью, исчерпав

К утру вербальный свой запас,

Ушла, не поднимая глаз,

Туманной тенью в травы пав.

И растворилась, будто блик,

На водах старого пруда.

Мне без тебя, мой друг, беда,

Такой трагический конфликт!

– Я, в некотором роде, формалист в поэзии, – важно заявил Стасик. – Ваши стихи, уважаемый Владимир Федорович, на мой взгляд, несколько эклектичны…

Де Ла Варгас скорчил жалобную физиономию.

– Без дивных ручек и ланит

Мне тяжело на свете жить.

Стою, вздыхая, у межи.

А ты, магический магнит!

Кого ты в поле вовлекла?

С кем коррелируешь теперь?

Да, ты, лукавой Евы дщерь,

Меня низвергла в этот ад,

И я до капли выпил яд...

Как жить

Без бабы

И бухла?

Настя поглядела на Стаса и несмело хихикнула.

– Концептуально! – то ли похвалил, то ли обругал Максим.

Пресловутые обстоятельства места и времени на этот раз не подгадили. Солнце, конечно, ярилось, но ветерок освежал. Топать, увы, было еще прилично, однако старенькая бетонка выигрывала в сравнении с современным асфальтом. И к трассе измученная доцентовой физикой и лирикой компания вышла аккурат перед появлением рейсового.

На прощание Настя заявила, что ни в жисть больше не поедет на такие мероприятия. Команданте искренне не понял: а что такого-то? ну, прокатились на халяву, ну, свежим воздухом подышали. И добавил: приятели звали его куда-то на юга, куда – он еще не уточнял, понял только, что там организуется палаточный лагерь имени Че Гевары.

– Я уже и снарягой запасаюсь, – прозрачно намекнул он.

– Сколько литров? – без особой заинтересованности уточнил Макс.

– На всех хватит, – коротко и деловито заверил доцент. – Ну так вы со мной?

Лиска усомнилась. Нет, она не Настя, ей зарекаться не резон. Только вот уж очень смущало отсутствие четких географических ориентиров. Да и не сдернешь невесть откуда по-быстрому, как из «Алых парусов».

– А то, чего на всех хватит, – не из тормозухи? – неведомо зачем уточнила она.

– А я подумаю, – буркнул явно недовольный итогами своего пребывания на слете Стас.

Не соврал – подумал.

6.

Очень скоро – буквально на четвертый день по возвращении – стало ясно, что слова де Ла Варгаса не только воодушевили Стасика, но и направили его творческую фантазию в определенное русло. И он позвонил Лиске. Как будто бы посоветоваться, а на самом деле – поставить перед фактом. Пространный телефонный разговор Лиска, с ее привычкой конспектировать прочитанное и услышанное, свела к следующему: за высокопарным «надо провести работу над ошибками» и ребяческим «а мы чем хуже?» стоит почти уже не контролируемое желание Стаса заявить о себе как об одном из авторитетнейших лидеров местных авангардистов. И Лискин довод: лидеров-де скоро станет больше, чем простых авангардистов, Стас воспринял как предательский отказ служить пятой спицей в колеснице будущего триумфатора.

– Столько народу, как Семин собрал, мы, конечно, не соберем, – помявшись, соизволил признать без пяти минут новый светоч авангардизма, понимая, что пора переходить к практическим выкладкам, иначе его без обиняков пошлют… и даже не в «Алые паруса». – Но мы возьмем качеством. Я, когда в Москве был, с тамошними задружился.

– С кем? – насторожилась Лиска.

– О! Это отдельная тема! – загадочно обронил Стасик.

Пурга и мрак, блин!

– Я им уже приглашения по электронке разослал, так что это дело решенное, – отрезал герой туманного завтра. – И с папой поговорил, он одобрил.

Ну, если с папой, тогда дело и вправду решенное. Стасиков отец, Жутко Ответственный Чиновник, на пустяки не разменивался. Правда, как только что выяснилось, и в игрушках любимому сынку не имел привычки отказывать.

– Да-а? А я-то тебе на что сдалась? – вкрадчиво спросила Лиска.

– Ну как же? – мгновенно сменил интонацию сын чиновника. – Ты ж у нас в числе организаторов.

– У вас? В числе?!

– Ну, то есть я хотел попросить тебя быть в числе организаторов, – быстро исправил оплошность Стас. И вбросил самый главный аргумент, по крайней мере, именно так оно прозвучало: – Максим Швецов уже согласился помогать. Сказал, мысль интересная, стоит попробовать.

«Да Максим Швецов добрый, как плюшевый мишка, он по жизни дает себя во всякую лабуду втравливать», – подумала Лиска. Но не озвучила. Потому что ей вдруг стало любопытно.

– А что за мысль-то?

– Палаточный лагерь, – торжествующе объявил Стасик. – Пятидневный.

Во развернулся! У Борюсика было двое московских гостей, а у этого, судя по апломбу, не меньше двух десятков намечается. Борюсик три дня своих выгуливал, а тут – пять! Тут не работа над ошибками, тут целое сочинение по мотивам получается. И с мотивами Стаса, кстати, все предельно ясно.

– Я уже и место присмотрел... – тем временем дожимал собеседник, – точнее, отец посоветовал, это его, как говорится, малая родина.

– Хорошо, – в Лиске, неведомо почему, начал пробуждаться азарт, и она уже решила: кота в мешке – покупаем! – А кто это дело спонсировать будет, а? Проще говоря, что мы кушать будем? Пять дней-то, а?

– В том-то и соль, что никто! – радостно объявил новоявленный выживальщик. – Скинемся, у кого сколько есть...

– И на какую сумму ты рассчитываешь, если не секрет? – Стасов план снова начал утрачивать в Лискиных глазах какие бы то ни было очертания. – Лично у меня только от мертвого осла уши, то есть остатки майской стипендии. Майской, Стасик! А сейчас июль!

– Ну так мы и не будем шиковать. Купим перловки, пшена...

– Не врубилась. Ты лагерь организуешь или птицеферму открываешь? Я не привереда и даже перловку люблю искренне и нежно. Но перловка на завтрак и ужин, пшенка на обед – это слишком даже для меня.

– Картошки у местных купим...

– Я поняла. Я ошиблась. Не птицеферму, а свиноферму, так? Без рыбки, без мяска… Или ты злостным веганом заделался?

– Вы с Максом что, сговорились, что ли?! – не на шутку оскорбился Стас. – Я все продумал. Мы еще комбижира возьмем. Зато не как у Борюсика, не на всем готовом! У нас настоящий лагерь получится!

– Угу, концентрационный, – Лиска вздохнула. – Ну, ты хоть чай и хлеб в свой список включи. Мне спокойнее будет. А что с палатками и прочим барахлом?

– Решаю. Все, Лиз, больше говорить не могу, бежать надо. Дальнейшее при встрече.

Оставалось надеяться, что, вопреки расхожему утверждению, от любопытства кошка не сдохнет. Да и от голода, положась на авось, – тоже нет.

7.

Стас подошел к подготовке с обстоятельностью будущего бюрократа: провел два совещания с ней и с Максом, на которых, разумеется, председательствовал. И все время что-то записывал. К счастью, не протоколировал – ограничился составлением списка необходимого. Потом, прикинув смету, принялся вычеркивать то, без чего… э-э-э… можно обойтись.

– Правильно, котов урезать до минимума! – вовсю издевался Максим. – Мне-то что, я в армии служил. А вот в вашем лагере имени Откосившего Призывника и случаи людоедства могут приключиться. И замерзнуть кто-нибудь может невзначай.

– В июле?!

– А чем июль хуже других месяцев? Комаров больше – это да...

А потом они втроем поехали смотреть место для лагеря. «Поехали» – это громко сказано. До станции – на электричке. А от станции – пять километров пехом. У Лиски накануне пали в неравной борьбе с дорогами, асфальт на которых укладывали дураки, последние кроссовки, и она ковыляла по бездорожью в белых босоножках, завалявшихся со школьного выпускного вечера.

– Ты б еще вечернее платье надела, – сочувственно промолвил Максим, глядя на ковыляющую по узкой тропинке подругу.

Белые босоножки в этой местности, изобилующей заброшенными глиняными выработками и активно эксплуатируемыми коровьими выпасами, выглядели не то чтобы экзотично, нет – попросту дико.

Пока Лиска комплексовала по поводу обувки, Стас ухитрился заплутать. На открытой местности, с кучей ориентиров, как не преминул заметить Макс, который первым догадался, что на самом деле скрывается за Стасиковым: «А если вот здесь во время похода к месту лагеря форсировать речку, а? Давайте попробуем!» Впрочем, Лиска против форсирования ничего не имела: в босоножки набился песок, и упускать возможность сполоснуть ноги, не привлекая снова внимания спутников к своему бедственному положению, было глупо. Речушка корове по брюхо, самое то (плавать девчонка не научилась даже с пятой отчаянной попытки).

Но не успела она ступить одной ногой в воду, как Стас, взобравшийся на холм и сурово озирающий окрестности, воскликнул: «Вон оно!» и, с видом военного вождя с картины какого-нибудь непризнанного гения изящных искусств, простер длань.

«Оно» при ближайшем рассмотрении оказалось еще одним холмом, поросшим, в отличие от лысых соседних, уютным соснячком.

– Чтобы было не как у Семина, когда участники слета явились на все готовенькое, мы пройдем походом от города и досюда, – с преувеличенной страстностью потомственного чинуши вещал Стас. – Я думаю, если в восемь утра выйдем, то слегка за полдень будем на месте. Сами установим палатки, приготовим обед, а потом – общаться. Вообще, надо сделать распорядок на каждый день и строго его придерживаться. Готовить и обеспечивать порядок в лагере будут дежурные. Все прочие – участвовать в семинарах. Да, и программы ежедневных семинаров наметить, ответственных за подготовку назначить...

– Во разошелся! – Максим поглядел на него с жалостью, как на вывалившегося из гнезда реальности бескрылого птенца человеческого.

– ...Первый семинар я беру на себя. Логичнее всего будет начать разговор с направлений и тенденций в современном молодежном движении.

– Угу, и не забудь сказать о влиянии, которое оказывает на него современный авангардизм, – Макс усмехнулся.

Он волен был и усмехаться, и даже смеяться, ибо человек не наделен даром предвидения. А если бы был наделен, то он сам понял бы, что изрек в этот момент печальную, почти трагическую истину. Но ни он, ни Лиска и предположить не могли, что...

Стас – тот мог бы, если бы взял на себя труд проанализировать всю доступную ему информацию. Но его сейчас занимало совсем другое:

– Воду будем брать из родника – во-он, у подножия того холма...

– Наглядную агитацию привезем с собой, – продолжал развлекаться Макс.

– И никакого спиртного!

Макс с Лиской переглянулись.

– Ты это нам? – спросила Лиска.

– И никаких азартных игр, включая нарды, шахматы и тамагочи? – подхватил Макс.

– Шахматы – не азартная... – начал Стас. – Тьфу ты, что ты всё с толку-то меня сбиваешь?! Но если развивать твою мысль – да, мы действительно должны наметить программу культурного отдыха...

Задумано было широко. Но еще до открытия слета все пошло наперекосяк.

Несмотря на декларируемую готовность довольствоваться малым, мечтатель, возомнивший себя крутым практиком, за каких-нибудь пару дней превратил свою комнату в склад очень нужных и просто необходимых в лагере вещей. Лиска не протестовала, не возражала и даже не любопытствовала... ну, то есть вслух не любопытствовала. На самом деле ей было до жути интересно, как Стасик собирается все это транспортировать. А вот отсутствие палаток начало вызывать тихую панику.

– Я улажу. Я обязательно улажу, – мрачнея день ото дня, твердил Стас.

Обе проблемы уладил… но не он, а чадолюбивый папаша. Не рассуждая и не выжидая, договорился с начальником местного военного училища и насчет трех шестнадцатиместных палаток, и насчет машины. К внезапно свалившимся на головы авангардистов материальным благам прилагались сержант-водитель, спокойный и, кажется, ко всему привычный, и два добровольно-принудительных помощника – рядовые из роты материально-технического обеспечения учебного процесса. Лиска впервые услышала это многословное определение – и едва сдержала восторг: как все-таки ловко упрятана за красивыми словами самая что ни на есть обыкновенная, даже скучная суть!

Другой корректив внесло Максово заводское начальство, на пять дней отодвинув дату начала отпуска. Поучаствовать в том, что Стас по-быстрому окрестил «подготовительными работами», самый здравомыслящий из их компании не смог, зато для него не составило труда иронически осведомиться в телефонную трубку:

– У вас обычный армейский грузовик или БТР какой?

– А чего? – осторожно осведомилась Лиска.

– Да, в принципе, ничего. Местность там такая...

– Какая? Ты меня не серди, я и так уже кусаюсь, ты по-человечески говори!

– Не танкоопасная ни разу.

– То есть?

– То и есть. Подрастешь – поймешь, – туманно ответствовал Макс. – Одно скажу: на завтрак перед поездкой особо не налегай. И обувкой озадачься, угу, не ровен час все ж таки пешочком придется добираться, – и вдруг запел:

Там, где змея не проползет,

Где не найдет дорогу птица,

Турист на пузе, пузе, пузе проползет,

И ничего с ним не случится!

Пел Макс, по Лискиному мнению, очень даже неплохо. Но на него в два голоса заворчали какие-то тетка и дядька – наверное, музыку не любящие, а потом третий голос, не то женский, не то мужской, заполошно завопил:

– Швецов, к начальнику транспортного!

И Макс торопливо попрощался, пообещав приехать не позднее, чем на третий день слета.

– Ты там, главное, продержись до моего появления, – напутствовал он Лиску.

8.

Суть Максовых предупреждений начала доходить до Лиски на четвертой колдобине. Впрочем, колдобинами этих родных тетушек противотанковых рвов можно было назвать только ввиду того, что появились они случайно, а не в результате целенаправленных фортификационных мероприятий.

Случайности, в свою очередь, состояли в очень близком родстве с раздолбайством. Из года в год местные прижимистые мужички безнаказанно вырубали-выпиливали деревья в посадке, чтоб не тратиться на дрова. Дорогу вдоль края лесополосы вымывало-выветривало. Проехал какой-то экстремал на легковухе по размытой дождями в хлам пока-еще-дороге. А следом – вечно поддатый свободный хозяйственник-фермер на тракторе, хорошо, если еще борону для пущего эффекта прицепить не догадался. А следом – еще один экстремал, но уже на уазике, потому как на легковухе теперь никак. А следом – все тот же фермер, но уже пьяный в дымину и на этот раз наверняка с бороной. Пил он, по традиции, не один, а вот похмелить поселок за свой счет зажмотился. И мужички принялись решать проблему способом, переходящим от деда к внуку: если денег нет, а голова болит, надо где-то что-то стырить, предварительно открутив, отвинтив, откопав... Ну вот и докопались до труб, по которым воза сходила в пруд… вон плотинку как размыло!

Насчет всего этого просвещал Лиску сержант-водила, старательно, с усилием – было ну очень заметно – выкидывая из речи соответствующие моменту слова и обороты.

– А вы откуда знаете? – справляясь с подступающей тошнотой – укачало-таки! – нашла в себе силы поинтересоваться Лиска. – Вы здешний, да?

– Угу, можно считать, здешний. Почти что. Да что такое для России какие-то полтыщи километров?

И замолчал, с осуждением глядя на дорогу.

Для этого ему пришлось открыть дверцу и, высунувшись по пояс, ностальгически оглянуться. Потому что впереди дороги не было. Зато был тот самый прославленный в анекдотах рельеф местности. Такой, что Лиска пожалела даже о единственном бутерброде, съеденном на завтрак. Ну ведь знала же, знала, да и Макс предупредил! Сбило с толку оптимистическое Стасово: «Да это ж армейский грузовик, он где угодно без проблем пройдет!»

«Нет, авангардист быть реалистом не может. Определенно», – подумала девчонка – и, сделав это концептуальное культурологическое заключение, огляделась в поисках того, за что бы понадежнее уцепиться. И с тоскливым предчувствием обратной дороги мысленно позавидовала Стасу, а заодно и поклаже, – их путешествие медленно, но верно приближалось к концу. А ей, Лиске, предстояло возвращение. Было от чего завыть волком, раз и навсегда испохабив окрестным бобикам привычную и понятную картину мира. Вон, пробегающий мимо приостановился, будто споткнувшись о дурное предчувствие, поглядел с подозрением, поймал носом восходящие воздушные потоки. Лиска смущенно отвела глаза. Пес умиротворенно потрусил дальше, помахивая украшенным репейниками хвостом.

Возвращению предшествовали два часа час позора для Стасика и рядовых, они же – два часа здорового смеха для сержанта и Лиски. Солдаты, неплохо проявив себя на разгрузочных работах, сникли, едва дело дошло до установки палаток. Стас такого развития событий никак не ожидал, но понты организатора и вдохновителя не позволяли ему сникнуть вслед за солдатами. И он взялся командовать. Вот тут-то Лиску и начал смех разбирать. Потому что Стас-руководитель всегда являл собою зрелище преуморительное, еще более веселое, нежели руководящий Борюсик.

Что же до сержанта, он начал хмыкать намного раньше, едва солдаты принялись разворачивать палатку на траве. Но не помог даже советом. Лиска не понимала, почему. То ли это было ниже его достоинства, то ли он просто любил поржать. Только по истечении получаса он снизошел до рекомендаций, сформулированных, как сообразила Лиска, с оглядкой на нее. А еще через час ему настолько осточертело созерцать трех лохов, неумело вписанных провинциальным художником в стандартный среднерусский пейзаж, что он стал помогать не только словами, но и делом. Тут уже без полупочтенных выражений не обошлось.

Вдоволь наглядевшись на Стаса на фоне с горем пополам установленной палатки, Лиска забралась поглубже в опустевший кузов грузовика и от нечего делать – в голове и в душе было пусто, как всегда в конце бестолково прожитого дня, – занялась разглядыванием в дырочку в тенте все того же пейзажа, который не проплывал, а нервно поскакивал мимо.

Как бы то ни было, обратную дорогу она перенесла легче, хоть и рискнула прокатиться в кузове. Вспомнилось то ли услышанное давным-давно, то ли вычитанное – и такое справедливое: у нас-де не дороги, а направления. Вспомнилось не с грустью – с гордостью. Как там Макс сказал? Ни разу не танкоопасная местность?

А музе-то что за печаль? Ей по земле топать не по рангу. Даже такой, как Лискина. А у Лиски – втайне от всех – была своя личная муза, озорная, чуть-чуть простодушная и ни капельки не задавака.

И вот сейчас муза прилетела и, умостившись на верхушке Лискиного карандаша, принялась надиктовывать немножко хулиганское:

Ах, родина! Ах, Русь моя срединная!

Не охватить ни взглядом, ни душой!

Иду часа четыре с половиною

К забытой деревеньке небольшой.

Иду вперед размытыми дорогами,

Взбираюсь тяжело на косогор.

Моим путем рискнут пройти немногие –

Кто любит, как и я, родной простор.

А где-то за бугром – Европа тесная,

Давно обжит в ней каждый уголок...

И мысль одну я, как ребенка, пестую:

Там нет простора. Ну а здесь – дорог...

Практичная Лиска предпочла бы вместо стишка детальную сводку, какие сюрпризы день грядущий ей готовит. Но музы, увы, не гадалки. А если бы ее персональная оказалась еще и гадалкой... у-у-у, столь хищническую эксплуатацию музы девчонка потом себе не простила бы. Музы-то, даже самые отъявленные, все ж таки существа с тонкой душевной организацией.

9.

А то, что происходило потом, в организации, конечно, нуждалось, но не в тонкой и не в душевной, а в такой, какую недавно продемонстрировал сержант. И Лиска поняла это очень скоро. Чуть ли не в момент знакомства с участниками Второго слета имени победившего здравый смысл авангардизма.

Гостей она встречала в компании Насти, ее младшей сестры Алины и нового Алинкиного парня, то ли Васи, то ли Вани, Лиска не разобрала, а переспросить постеснялась – находила на нее иной раз такая вот стеснительность. «А, ладно, по ходу пьесы уточним!» Как легко догадаться, они и составляли основу Стасиковой ячейки. Да и вообще, Лиска предполагала, что никаких стен на этом фундаменте построено не было. Только предполагала, потому как Стас темнил, а Настя солидарно помалкивала. Будущий бюрократ вообще наводил тень на плетень дело не по делу… тренировался, наверное. Вот и сейчас конкретными инструкциями, кого и где встречать, располагала только Настя как лицо, пользующееся особым доверием. Стояла под вокзальными часами – технократической пародией на Биг Бен – и теребила в руках пусть не платочек... нет, уж лучше бы платочек! Присмотревшись, Лиска сообразила, что в руках у Насти самиздатовского вида журнал... как-то доводилось такой подержать, так потом руки мыть бегала. И потому, что краска оказалась маркая до жути. И не только поэтому. Экстремистского типа картиночки чередовались в журнале со славословиями «цыпленку жареному», исполненными в таком стиле, что анекдоты о поручике Ржевском на их фоне смело могли бы считаться образцовой классической литературой, рекомендуемой для чтения отрокам и даже отроковицам. И что делает эта, мягко говоря, кака в руках у Насти, интеллигентной девушки, почитательницы традиций Золотого века?

Ответ пришел очень скоро. В буквальном смысле слова. Ответ облачен был в драные джинсы, серые то ли изначально, то ли в результате жизненных перипетий, и черную кофту с капюшоном. Капюшон надвинут по самые глаза. А на кофте – во всю грудь – намалевана веревочная петля, в которую вписана рубленых очертаний заглавная «А».

– Нестор, – буркнул он с такой агрессией, что Лиска не сразу сообразила: это ж он представился.

– Елизавета, – ответила она. И зачем-то добавила: – Петровна.

Хотя с рождения и вплоть до сей минуты была Ивановной.

Назвавшийся Нестором еще раз одобрительно покосился на зажатый в наманикюренной лапке журнальчик – и с недоумением в упор воззрился на Настю, наверняка пораженный ее вопиющим несоответствием образу идеальной девушки. И, кажется, хотел что-то спросить. Не успел. И Настя, открыв рот – не иначе как для того, чтобы представиться, – так и замерла, как морская фигура в детской игре: на привокзальную площадь высыпала полуорганизованная толпа в четверть сотни человек под предводительством тетки лет двадцати пяти. Полуорганизованная – потому как все вроде бы вместе, но не заодно. Разбрелись, облепили ларечки со снедью. Кто-то кого-то уже потерял и принялся звать – протяжно так, как будто в лес зашел. Более благоразумные остались на месте, озираясь по сторонам и корча брезгливые гримаски. «А гости-то – столичные», – мысленно заключила Лиска. Тетка, правильно определенная Лиской как главная, вразвалочку подошла к Насте. Именно тетка – не девчонка и не девушка. Слишком уж взгляд... даже не цепкий, а... Слова не подберешь. И не то что с ходу – вообще. Да и существуют ли такие слова, не отторгает ли язык их сразу, как нечто, противное природе?

– Леваки мы, – хрипловато объявила тетка. – А вы, надо понимать, встречающие? Ты Анастасия?

Настя растерянно кивнула.

– Я – Клара Мутная. Ладно, понемногу перезнакомимся. В рабочем порядке, – объявила тетка и возгласила: – Витек, ты куда, мать твою? А за вещами кто присматривать остался?..

Имя показалось Лиске мутно… ой, то есть смутно знакомым. Но нужные воспоминания отыскались не сразу. За это время к ним успели подойти еще два парня и две девчонки, все – в балахонах и обвешанные фенечками, назвались – не больше не меньше – единственными в России левыми толкиенистами. Их имена звучали красиво, но Лиске захотелось вытащить блокнотик и попросить повторить под запись. Потом явилась коротко стриженая дамочка лет тридцати с хвостиком и, глядя на всех сверху вниз (что, подозревала Лиска, удавалось ей не только по причине высокого роста), сразу расставила все точки там, где им надлежало стоять:

– Здравствуйте, девочки, – кивок в сторону анарха. – Здравствуйте, мальчики, – кивок Кларе. – Звать меня Эльвирой. Мама с папой такое дурацкое погоняло сочинили. А фамилия у меня ядовитая – Чилибухина. Это не от мамы с папой, это я сама придумала. Сразу предупреждаю, несмотря на то, что меня считают маоисткой, это ошибочно, я не левая, не правая и вообще не той ориентации. Я робеспьеристка. Ну и немножко феминистка.

«Это «немножко», конечно, существенно меняет дело», – обреченно подумала Лиска – и почти с нежностью вспомнила о Борюсиковом лагере, где все были такие понятные и предсказуемые.

И, будто в ответ на ее мысли, на площади возник Борис в сопровождении Коли. И Лиска диву далась, как это до сих пор ей не приходило в голову – они же архетипические, просто оторопь берет, какие архетипические! Дон Кихот, отважный побиватель ветряных мельниц, и добряк Санчо Панса!

Санчо Панса, как ему и полагается, был облачен в затрапезу, будто бы только что сошел с дачной электрички. Дон Кихот красовался в нарядной рубашечке с галстуком и в белых штанах. Наверное, Лиска так откровенно пялилась на эти штаны, что он счел необходимым пояснить:

– Я только проводить.

– То есть заценить, чего у нас получилось и чего не получилось? – колко осведомилась Лиска.

– Ну да.

Борюсик, несмотря на все свои недостатки, был парень прямой и правдивый.

И тут Лиску осенило насчет Клары Мутной. Не соврала она, когда представлялась. Этим именем были подписаны самые что ни на есть левацкие статьи в самых что ни на есть левацких газетах. О ее многочисленных браках, романах и скандальных выходках ходили страшные анекдоты. Лиска надеялась, что ошибется в предположениях, но... И анарх, и робеспьеристка, и жертва мельничного беспредела вкупе со своим отважным оруженосцем все вместе проиграют одной мадам Мутной, о толкиенутых и беспокоиться не приходится – вон они, стоят кружком в сторонке, тихонечко о чем-то балакают... красотища!

А еще Лиска поняла, кого мутная мадам ей напоминает – предводительницу банды из «Бумбараша». И это притом, что нет ни малейшего внешнего сходства, ну просто ни зацепочки. А вот напоминает – и все. Интересно, у этой-то имя настоящее? Не верится что-то...

– Насть, ну что, у нас комплект или еще кого ждем?

– Еще двоих, – чуть ли не со слезами вымолвила подруга.

– А эти-то кто? Хунвэйбины или джедаи?

Все оказалось проще. Обильно бородатый, несообразно весьма юному возрасту, тощий парнишка и рыжая девица не были ни теми и ни этими.

– Лев, – проверещал бородач.

– Роза, – пробасила рыжая.

И Лиска как-то сразу поняла, что это не ролевики, двинутые на Средневековой Англии, и не обчитавшиеся любовных романов инфантилы.

– Троцкисты? – устало спросила она, самым обидным образом разглядывая персонифицированные геральдические символы. Авось обидятся и свалят нафиг.

– Ага, – дружно кивнула парочка.

Лиска хотела было сказать: увы, мол, ребята, ледоруба с собой нема, он не по сезону, так что придется нам как-нибудь без вас. Но вместо этого спросила:

– А звать-то вас на самом деле как?

– Лев, – не раскололся самозваный царь зверей.

– Лилия, – призналась Роза.

Лиска поглядела на Борюсика и Кольку – и поняла, что любит их. Нежно и самозабвенно. У них, по крайней мере, паспортные имена совпадают с теми, на которые они откликаются.

А еще поняла, чего ей больше всего будет не хватать на лагере: Борискиных белых штанов! И в ее голове зародилось коварное намерение. После того как мадам Мутная трагически возгласила: «А что, мы прямо отсюда до места так и потопаем?», намерение стало приобретать черты плана. И Лиска, вопреки и так уже расшатавшимся Стасиковым авангардистским идеям и инструкциям, коими он нашпиговал Настю, приняла волюнтаристское решение:

– Пару станций проедем на электричке, а оттуда – пешочком.

– И далеко идти? – Клара скривила губы. У тех леваков, которые в этот момент оказались в поле Лискиного зрения, выражения лиц были точно такие же: скопище настороженно-испуганно-брезгливых смайликов.

Лиска, подавив желание послать мадам и ее смайликов по максимально длинному из известных ей маршрутов, строго изрекла:

– Пять километров.

– Далеко, – насупилась Мутная. Смайлики дружно скопировали.

– Зато никаких пробок, – подколола Лиска.

– Да чего далеко-то? – весело спросила робеспьеристка Чилибухина. – Эх, нет в вас, ребяты, здорового авантюризма!

«Точно!» – подумала Лиска. Потому как свой собственный авантюризм она здоровым назвать не могла, он куда ближе к экстремизму... бедные белые штаны!

Дальнейшее ничем не напоминало провокацию. Потому что провокацией и являлось, всецело и полностью. А всего-то и надо было присвоить худосочному рюкзачку наименование неподъемнго и невинным тоном попросить Борюсика затащить поклажу в вагон, а потом приватно так – чтоб все слышали – предложить: «Борь, а поехали с нами? Ты же видишь, у нас нескучно будет». И все. Далее Борюсик оказался во власти толпы:

– Правда, чего в городе-то? Пыльно и тоскливо!

– Нечего от коллектива откалываться!

– Провожающих просим выйти из вагона. А кто не успел, тот, считай, допровожался!

– А чего! Белые штаны в походе – самое то! Ориентир!

– Ага! Мы его впереди пустим, пусть дорогу освещает! Заодно и тузики местные не атакуют – сразу видно, что мы и так сдаемся.

«Правильно я подумала, что его штаны не только у меня вызывают охоту поиздеваться», – мысленно погладила себя по голове Лиска.

С перрона с трагикомичным недоумением глядел вслед поезду Санчо Панса, обреченный вечно терять своего Дон Кихота.

Забавно, но пятнадцати минут, проведенных в пути, хватило, чтобы Борюсик окончательно и основательно смирился со своей участью. Нет, сперва все-таки поборолся: первые пять минут возмущался самоуправством и заявлял, что шагу не сделает со станции, дождется обратной электрички и вернется в город, а с Лиской больше ни в жисть не свяжется. Последующие пять минут ворчал – так, дескать, и быть, проводит их до лагеря, посмотрит, как они устроились, – и домой вечерней лошадью. В последние же пять минут пялился в окно, прикидываясь заинтересованным туристом. И Лиска сообразила: никуда он не уедет. Ни днем, ни вечером, ни завтра, ни послезавтра... Бедные, бедные белые штаны!

10.

Всю дорогу Ваня-Вася любезничал с Алинкой, левые толкиенисты, которых Лиска для простоты начала именовать эльфами, любовались июльским разнотравьем, троцкисты пытались вовлечь в дискуссию быстро мрачнеющего и уже потирающего кулаки Нестора, Эльвира, вцепившись в Борькин рукав, рубила сплеча про гнилую буржуазную мораль сексистов – и, кажется, оглушенный аргументами Семин уже готов был признаться во всех видах дискриминации всех живых существ во вселенной. А Клара и ее ребятишки непрерывно ныли, тоскливый стон стоял над поросшими сорными травами полями Нечерноземья, вдоль которых унылой, разомлевшей от жары змейкой ползла цепочка авангардистов. Настя, не иначе как поддавшись доминирующему настроению, тоже принялась жаловаться, что Стас будет недоволен Лискиным самоуправством. Обозленная Лиска (новые кроссовки стерли ноги, нытье леваков вынесло мозг) открытым текстом выдала ей, сколь сильно уважает Стасика вообще и его мнение в частности, – и Настя обиженно замолчала. Диалог с внутренним голосом тоже пришлось прервать, потому как иначе Лиска рисковала напрочь разругаться с самой собой – а поссориться с таким хорошим человеком было бы досадно.

Впрочем, в лагере девчонку ожидал сюрприз, разом примиривший ее с окружающим миром, включая пробуждающихся комаров и никак не желающих угомониться леваков. Палатка обзавелась двумя подружками, они являли собой этакие вершины равностороннего треугольника с длиной стороны шагов в тридцать. В центре высился флагшток, сооруженный из относительно прямой ветки; на нем – красный флаг с изображением товарища Че. А поодаль, в компании двух смутно знакомых молодцев в камуфле, солидно возвышался команданте де Ла Варгас – тоже в камуфляже, в оливковом берете... и с «Примой» в зубах. Сигара, конечно, была бы уместнее... но где те сигары – и где простой русский доцент, пусть даже и такой непростой, как команданте!

Ясно, что все чудеса были делом рук Варгаса со товарищи. А главное (пока не объяснимое) чудо – появление этих троих, не обозначенных в Стасовых мобпланах... впрочем, что от его первоначальных планов осталось-то?

– Владимир Федорович, вы-то чего с нами, а не на югах? – решила сразу же утолить информационный голод Лиска.

Команданте начал отвечать – как всегда пространно и начав издалека, в соответствии со своим преподавательским обыкновением, попутно сообщив, что его спутников зовут Дима и Валера и они – его студенты и отличные ребята, правда, почему-то не проявляют интереса к торсионным полям, предпочитая им самые обыкновенные, проще говоря, оба – заядлые туристы. Но, не успел он перейти от лирической преамбулы к рационалистической сути, как выяснилось, что Лискин информационный голод – ничто по сравнению с физическим голодом толпы, как-то подозрительно быстро успевшей отдышаться после многотрудного перехода.

Лиска огляделась в поисках того, на кого можно было бы свалить организацию кормления монстров авангардизма. И предсказуемо не нашла. Стас был жутко занят – прикидывал, кого в какую палатку разместить. «Чтоб не поубивали друг друга нафиг», – заключила Лиска, видя, что анарх уже начинает наступать на троцкистов, а цвет лица Борюсика подозрительно гармонирует с колером его же штанов – смесь робеспьеризма с феминизмом закономерно оказалась ядовитой.

И попробовала подкатить к мадам Мутной с прямо-таки непристойным предложением озадачиться обедом. Клара посмотрела на нее как аристократка, прибывшая в пятизвездочный отель и вдруг выяснившая, что клозет в ее номере на ремонте и ей нужно самолично выносить за собой ночной горшок. К ходячей оранжерее троцкизма Лиска обращаться и не собиралась. Настя и Алина, конечно, не откосят, тут без вариантов. Но Лиска слишком хорошо знала, что у них дома готовит бабушка. Правда, неожиданно вызвалась помогать робесьпьеристка Чилибухина, но Лиску это почему-то совсем не обрадовало. Странные существа люди, ага.

Дима и Валера, настойчиво побуждаемые де Ла Варгасом, взяли ведра и отправились к роднику. Вернулись они минут через сорок. За это время уровень возмущения в лагере вплотную приблизился к отметке «голодный бунт», а Стасика, который неосмотрительно решил вызвать огонь на себя и толкнуть в массы прочувствованную речь – ну, ту самую, о направлениях и тенденциях, – едва не побили. И Лиска, к стыду своему, не ощутила ничего, кроме злорадства. А что? Если даже соловья баснями не кормят, то пичкать наукообразными анекдотами целую стаю дятлов – самоубийственный трюк!

Попытавшись увидеть свое отражение (наверняка очень озадаченное) в мутной жидкости, плескавшейся в ведре, Лиска пришла к выводу, что до сих пор представляла себе родниковую воду как-то иначе.

– Да он песком засыпан, родник этот, – виновато сказал Валера.

– О чем вы думали, когда место лагеря намечали? – укоризненно спросил Дима.

И Лиске вдруг стало стыдно. Легко смеяться над Борькиными промахами да над Стасовыми косяками, ну а ты-то сама какого черта на все на это подписываешься, если знаешь, что все равно получится полная фигня? И что от тебя ничего не зависит? Или все-таки зависит? М-дя, «ее грызла беспощадная совесть»... не желавшая делиться с тремя десятками вконец оголодавших авангардистов.

Кое-как процедив воду через тряпочку, с Настиной и Эльвириной помощью (Алинка заблаговременно куда-то смылась в компании своего Вани-Васи), Лиска принялась кашеварить. Перловка с комбижиром и жиденький чай пошли на ура. В мытье посуды Эльвира отказалась участвовать наотрез, объявив это нехитрое дело проявлением дискриминации по половому признаку. Да и «Федорино горе» наверняка не входило в излюбленный круг чтения феминисток. Пока Лиска и Настя, отягощенные не предрассудками, но чувством долга, наводили чистоту, наступило время ужина. И, засыпая в приспособленное над костром ведерко пшено, Лиска в красках могла представить себе последующие четыре дня.

К поданным на ужин блюдам авангардисты вожделения не испытали. То есть попросту не пришли ужинать, разбрелись кто куда. Стоя над ведром с пшенкой, Лиска еле сдерживалась, чтобы не огласить окрестности истерическим призывом: «Цып-цып-цып, мои цыплятки!..» Впрочем, Стасу было куда хуже: у Лиски пропадала только невесть какая еда, а у него – блестящий замысел семинара о перспективах молодежного движения... ибо движение это оказалось ну очень броуновским.

Как оказалось, не в тех красках Лиска все себе представляла. Наутро летнее многоцветие померкло, тучки набежали, пролились дождем. Похолодало.

Над «кухонным» костерком пришлось ладить тент.

Авангардисты согревались чаем и идеями, каждый – своими. Каши не хотел никто. Семинаров – тоже. Но гулять под проливным дожем – занятие экстремальное. Даже для троцкистов и анархистов.

И семинар состоялся.

Дорвавшийся до серьезного разговора Стас принялся с азартом перечислять все известные ему современные молодежные движения (и Лиска искренне порадовалась, что за ту единственную поездку в Москву он далеко не со всеми успел скорешиться). Минуте на десятой мадам Мутная, поеживаясь от холода и топорщась от возмущения, заявила, что все это чушь несусветная, половина названных партий и движений существует только на бумаге, а вторая – и не партии вовсе и уж тем паче не движения, а просто сборище амбициозных идиотов. Только леваки – не фикция. И отнюдь не идиоты, ибо тяготеют к очищению своих рядов от всяких троцкистских и анархических элементов. Поименованные элементы дружно вызверились и принялись с двух сторон колотить мутную мадам – правда, только лишь аргументами, а не кулаками... а жаль, хоть погрелись бы. Однако на чьей стороне была бы победа, если бы начали греться, гадать не приходилось: даже если бы Нестор сумел стакнуться с Львом и Розой, у атаманши леваков оставалось семикратное превосходство в живой силе, помноженное на собственный нетерпимый характер. При нынешнем же развитии событий с избытком хватало одного характера: Клара, презрительно сощурившись, заявила оппонентам, что в теории они не сильнее гиббонов и с их стороны было бы крайне благоразумно захлопнуть пасти.

Эльфам наскучило прикидываться безмолвными меллорнами, и они попробовали задвинуть что-то про созидательную роль человека. Эльфийская песнь потонула во всеобщем гвалте… о, Элберет Гилтониэль!

Ситуацию спас мудрый, несмотря на хроническую трезвость, Варгас, переведя разговор на международные темы. Тут единодушия оказалось больше, страсти поулеглись и... и Лиска сообразила, что давно пора готовить обед...

11.

Каша быстро стыла на ветру, превращаясь в совсем уж неаппетитную массу, и Лиска больше глазела по сторонам, чем ела. Вид уныло жующих авангардистов настроения, увы, не поднимал. Грустнее всех выглядел Борюсик в своих уже отнюдь не белых штанах.

Мысли о грязной посуде перестали вызывать у Лиски приступы как агрессии, так и паники. Однако что-то в окружающем пейзаже с элементами натюрморта вызывало настороженность... Стоп! А где, спрашивается, эльфы? И Лев с Розой? И Дима с Валерой?

Лиска, сама толком не понимая, зачем ей это нужно, принялась слоняться по лагерю в поисках следов пропажи. Об эльфах ей никто ничего толком сообщить не смог, оставалось только предполагать, что где-то на берегу мелководной речушки притулились Серые Гавани. Насчет троцкистов просветил де Ла Варгас:

– Да они сказали, что холодно тут у нас. Собрали вещички – и адью.

– Никак в теплые страны подались? – Лиска фыркнула. – Не в Мексику, а? Ваши-то где, Владимир Федорович?

– Скоро вернутся, – не вдаваясь в объяснения, уверенно ответил команданте.

Его немногословие настораживало.

И правильно настораживало.

Потому как вместо того, чтобы мирно обедать, бойцы де Ла Варгаса занялись форменным мародерством. А именно – расхищением сена прямо из скирд, неосмотрительно оставленных аборигенами без присмотра на дальнем покосе. Впрочем, эргономичность решения самой насущной из проблем вызывала уважение, смешанное с завистью: на сене-то спать всяко теплее!

Воодушевленные примером (и безнаказанностью) леваки потянулись по проторенной дороге на дальний покос, прихватив с собой Ваню-Васю и Алинку. Стас и Борюсик, не иначе как нюхом улавливающие, подобно всем чиновникам, даже пока еще потенциальным, когда и откуда может прилететь, исчезли из лагеря. А Лиска и Настя, тяжко вздыхая в предчувствии всяческих бед, взялись за посуду под аккомпанемент разглагольствований Эльвиры Чилибухиной. В свете последних событий феминистский порыв можно было назвать единодушным. И созерцание спины покидающего лагерь Варгаса уже не вызывало у Лиски никаких эмоций... ну, почти. Желание запустить вслед пустой пачкой чая не считается – слишком уж она легкая для роли метательного снаряда.

Уже вернулась банда мародеров, а следом эльфы (с пучками трав в руках и грибами в подолах балахонов), но команданте все не было и не было. Лиска всерьез забеспокоилась: одно дело эльфы, троцкисты и прочие представители фауны, совсем другое – де Ла Варгас.

Он заявился уже в сумерках, с радостью в глазах, в компании местного то ли еще парня, то ли уже мужичка и сивого… лошади, одним словом.

– Лошадка! – совсем по-детски ахнула Алинка. – А посидеть на ней можно?

Абориген был пьян и добр. И целый час возил гостей глубинки по периметру лагеря. Лиска, управившись с ужином, тоже хотела прокатиться. Но поглядела в глаза лошадки – и поняла, что перестала быть самым несчастным существом в лагере. Ее место в рейтинге заняла лошадка. Кататься на сестре по несчастью – жестокий цинизм.

И Лиска присоединилась к доценту, который увлеченно врал робеспьеристке Чилибухиной о торсионных полях.

А вот Профессор (ну, тот, который с большой буквы), похоже, не лгал, превознося доброту и благородство эльфов: выяснилось, что грибки и травки предназначаются для общего котла. Лиска поблагодарила, но по достоинству щедрость не оценила, ибо грибы ее не воодушевляли – ни в природе, ни в кастрюле. Особенно если учесть, что «скорая» в эту глухомань фиг доедет… вовремя – точно нет. И сомнительные дары были втихаря возвращены лесу, как про себя высказалась Лиска, имитируя высокопарный эльфячий стиль. Травка же при ближайшем рассмотрении-обнюхивании оказалась обыкновенной мятой. Значит, утром авангардистов ждет приятное разнообразие в меню, – подумала Лиска и отправилась спать. Завтра ей предстоял ранний подъем.

Насколько ранний – она и предположить не могла. Несмотря на то, что под спальником было сено, к утру она продрогла, как бурый медведь в Арктике. Сначала был только привычный дискомфорт. Потом появилось тревожное ощущение: в лагере что-то происходит.

Выползла из палатки в жиденькие предрассветные сумерки, огляделась – и обалдела: леваки, ведомые мадам Мутной, гуськом спускались с холма в низинку. Судя по тому, что поклажи при них не наблюдалось, эта стая Карлсонов еще должна была вернуться. Но, подозревала Лиска, отнюдь не к завтраку и даже не к обеду. Что-то ей подсказывало: Царь Голод погнал столичных гостей в дальний поход. Захотелось взять платочек и трогательно помахать им вслед с холма. А если нет – то сказать что-нибудь не шибко цензурное. Но ей не нравилась анекдотическая традиция материться на рассвет.

Так что она уже без всякого лицемерия восславила эльфийскую щедрость, не позволившую сим благородным потомкам мифа и художественной литературы схомячить втайне от общественности даже дары леса.

К обеду явились куда более желанные персоны. Сначала пришел Максим – пешком и налегке. А потом, на каким-то чудом одолевшей чудовищную трассу белой «Волге», символе чиновничьего патриотизма, приехал Стасов родитель собственной персоной.

Оба обставили свое появление одинаково: заняв почетное место под флагом с изображением Че Гевары, огляделись – и печально потупили взор. Первого, судя по всему, более прочего удручил вид Лиски, чахнущей над очередным ведром с перловкой, второго – созерцание некогда белых штанов Борьки Семина. Штаны эти заодно вполне могли символизировать крах чистых мечтаний Стаса о молодежном лагере, равных которому не видел свет. Даже на приезд отца Стасик отреагировал вяло, а в ответ на бодрое: «Ну, чем вы тут занимаетесь?» и вовсе закручинился:

– Семинар вот хотели провести, а леваки... они совсем не знают, что такое дисциплина!

– Ну, ничего-ничего, – ободрил бывалый. – Первый блин, говорят, комом... Кстати, о блинах. С едой у вас, как и следовало ожидать, совсем погано. Ну так давай гони своих к машине. Все, что найдете в багажнике, – ваше.

В багажнике обнаружились две большие картонные коробки – с килькой в томатном соусе и со сгущенкой... Ы-ы-ы!!! Как мало человеку нужно для счастья!

Не радовались только эльфы. Потому что все, как один, умудрились отравиться. Не такие уж они, оказывается, благородные, нажрались-таки чего-то втихушку. Судя по тому, как бодро бегали они от лагеря до ближайших кустиков, то поодиночке, то всем стадом, – нажрались все ж таки не грибов. А потом уселись в кружок и радовали взор художника, который, вполне возможно, затесался среди авангардистов, бледной зеленью лиц на фоне изумрудной зелени своих балахонов, насыщенной зелени деревьев и защитно-зеленых палаток.

Радость прочих тоже оказалась недолгой. Не успела, шатко переваливаясь, отъехать чиновничья «Волга», не успел Борис проводить ее печальным и горделивым взором (велик, ой, велик был соблазн соврать про неотложные дела и с комфортом добраться до города, но – не поддался!), как Настя тихонько пожаловалась:

– У меня горло болит.

И тут выяснилось, что горло болит и у Стаса, и у Алинки, и у Вани-Васи, и у Эльвиры, и у вдвойне несчастного Борюсика, и даже у анархиста. Макс как в воду глядел, когда предупреждал, что сдуру и в разгар лета замерзнуть можно. Пришлось Лиске признаваться, что у нее в аптечке нифига, кроме зеленки и бинтов, нету. Эльфы оживились, даже лицами просветлели и наперебой принялись предлагать: тут-де рядышком просто заросли лекарственных трав, один момент – и все будет. И на этот раз Лиска не сдержалась – ответила коротко, но очень нецензурно. Обиженные эльфы величаво удалились в палатку. А Макс радостно заявил: «Никогда еще тебя такой не видел» и долго, но совсем не обидно для Лиски, насмехался. Заодно и посуду помыть помог, заменив неожиданно (предсказуемо?) выбывших Настю и Эльвиру.

Леваки вернулись сытые и довольные, да еще и нагруженные пакетиками и свертками. И, не вступая в переговоры, смылись к себе. В другой палатке сидели разобиженные на весь мир, такой примитивный и грубый, эльфы. Третья превратилась в лазарет, где отдыхали употребившие горячего чаю с мятой болящие. Команданте де Ла Варгас к вечеру снова подался вон – не иначе как укреплять дружбу и взаимопонимание с местными жителями. И оставалось только надеяться что он – с его-то жизненным опытом – не заблудится вконец в торсионных полях. А Дима и Валера, послонявшись по опустевшему лагерю, от скуки отправились исследовать окрестности. Ну и пусть, хоть выведут, в случае чего, из этого Бермудья без проблем. Макс тоже шарился невесть где, толком и не поговорили. Не считать же разговором обмен репликами в процессе мытья посуды?

И Лиска как-то вдруг поняла, что ей совсем нечего делать.

12.

Поняла-то поняла, да не прониклась. И разум, и тело верить отказывались наотрез. Попытка уснуть неминуемо выродилась бы в самоистязание. Где-то в глубине души пробуждающимся после спячки медведем заворочалось одиночество. Не такое, о каком пишут романисты (и, паче того, романистки); ни болтовня с подружкой, ни любовная история от него не избавят. Временами Лиске казалось: проще докричаться до звезд, чем до людей. Она уже и не пыталась. Просто брала книгу и забиралась в уютный уголок, наслаждаясь иллюзией присутствия именно такого собеседника, какой ей нужен.

Сейчас вместо уютного уголка у нее был костерок на продуваемой всеми ветрами вершине холма, а вместо книги-собеседника – альтисторический роман в яркой обложке. Не то чтобы Лиска не любила альтернативную историю... любила, но, как говорится, странною любовью. Так в детстве любят сказки: в них случается то, чего в жизни не бывает. Иванушка-дурачок побивает трехголового Змея-Горыныча и получает прекрасную царевну и полцарства в придачу. Детишки счастливы. Им ли думать, каких дел наворотит дурачок в половине разрубленной по живому страны?..

Сейчас Лиска читала о менеджере-попаданце, лихо меняющем ход Великой Отечественной. И знала, что будет дальше: новые подвиги, большие звезды на погонах, личная благодарность Верховного. Все слагаемые успеха у читателей. И немножко больше: в книге присутствовали красивые песни (неумело стилизованные под Высоцкого) и Большая Романтическая Любовь (больше похожая на сценки из компьютерной игры с возрастными ограничениями). Читатели будут счастливы. Им ли задаваться вопросом: каких дел может наворотить... не дурачок, а… ну, хотя бы вот чуть-чуть повзрослевший Стас, кабинетный умник с идеями. Начитавшийся книжек, наигравшийся в стратежки амбициозный пацан... Б-р-р-р!..

Саркастически подумалось: а если бы сейчас закинуть их недружную компашку... ну, чтобы вышло оригинально, куда-нибудь во времена мамонтов? Ага, а потом ученые будут гадать, с чего это вдруг, от какого такого стресса вымерли большие мохнатые слоны!

Подошел Макс, присел напротив. Слегка щурясь, посмотрел поверх костерка на книжку, хмыкнул.

– Познавательно?

– А то! – без особой охоты выдохнула Лиска.

– Я вот себе представил нашего Стасика в роли попаданца. Куда-нибудь к эльфам, чур меня. А чтоб Стасу было нескучно, а остроухим невесело, заодно закинуть Борьку и эту, стриженую... как ее?

– Эльвира Чилибухина.

– Надо ж! – Максим покачал головой – Чилибухина! И такое в бетонных джунглях произрастает… хотя чего в них только не произрастает, факт.

– Будешь смеяться, я тоже в этом вот направлении только что думала.

– В направлении джунглей? – удивился Макс.

– В противоположном, – Лиска улыбнулась. – Про то, что мамонты из-за попаданцев облысели до состояния слонов.

– Слушай, Лись. А как ты вообще к нам попала?

Вопрос был более чем неожиданный. Настолько неожиданный, что Лиска смутилась и попробовала отшутиться:

– Что значит – попала? Я, честное слово, местная, а не из будущего, не из космоса, и уж точно ни капельки не эльф.

– Не притворяйся, – небывало серьезно одернул Максим. – Ты поняла, о чем я.

– Это долгая история, – попыталась уклониться Лиска, внутренне боясь, что он ответит: «Ну и ладно» и переведет разговор на другую тему.

– А мы куда-то торопимся?

И Лиска поняла, что Макс хочет услышать ничуть не меньше, чем она хочет рассказать.

И принялась вспоминать. О том, как до шестнадцати лет читала не модные у сверстников книги, мечтала о хорошей жизни в немодном смысле слова – не эгоистически хорошей, а просто хорошей, – и потому совсем не знала, о чем говорить с одноклассниками и приятелями по двору, и сама себя считала странной. И о том, как на семнадцатом году устала от всеобщего равнодушия и впервые сошла с прямой дороги от дома до школы в поисках других странных существ. Ведь должны же они наличествовать в природе!

О, их оказалось немало, и странных, и очень странных. Пресыщенные детки замечательных во всех отношениях родителей, ищущие, где бы урвать, и их ровесники, почти что люмпены, ищущие, где бы честно заработать. Кичащиеся своей просветленностью сектанты и не менее агрессивно претендующие на истину неонацисты.

Два месяца фантасмагории в реале повергли Лиску в тяжкие думы, переходящие в депрессию. Напрочь расхотелось становиться социальным существом; участь книжного червя уже не казалась такой незавидной. И кто знает, чем бы все это кончилось – мизантропией или душевным расстройством, если бы в своих целенаправленных, но бестолковых блужданиях Лиска не набрела на Борьку Семина, с которым почти сразу сложились отношения дружбы-вражды: они могли сцепиться по любому пустяку так, что клочки по закоулочкам, но неизменно сходились снова – и снова спорили. Их единомышленничество заканчивалось там, где начинались Борькин карьеризм и Лискина язвительность. А потом появились в Лискиной жизни пламенный трибун, чуть ли не в глаза именуемый команданте де Ла Варгасом и Макс, и другие, товарищи, приятели, временные спутники, враги...

– И все ж таки ты пришелец, Лись, – после паузы сказал Максим. – Не знаю, из прошлого или из будущего. Но из другого времени, точно. Или просто – из времени. Не из безвременья.

– Ты знаешь, что до меня недавно начало доходить? – тихо спросила Лиска. – Это не безвременье. Это межвременье.

13.

Следующий день был такой же холодный и дождливый, как предыдущие. А у Лиски не то чтобы прояснилось на душе, но второе дыхание открылось определенно. И очень, надо сказать, вовремя. Леваки окончательно изничтожили добытые в дальнем рейде запасы и проголодались. Эльфы либо поняли, что обижаться на того, кто тебя кормит, бесперспективно, либо решили продемонстрировать свое легендарное великодушие, и к обеду дружно выползли из палатки. Болящие тоже быстро сообразили, что в лишенных привычного комфорта условиях надо либо срочно выздоравливать, либо незамедлительно помирать. Одним словом, спрос на перловку и остатки консервов впервые едва не превысил предложение.

А вот спроса на пищу духовную в виде семинаров быстрого приготовления по-прежнему не было, и Стас, сделав вид, что не больно-то и хотелось, извлек из глубин спортивной сумки дорожные шахматы и целый день играл с трезвым и самоуглубленным де Ла Варгасом. И окончательно утешился, выиграв девять партий из десяти. Шахматный турнир привлек куда большее внимание авангардистов, нежели пустопорожняя болтовня. И пока команданте в перерывах между партиями ходил курить, разохотившийся Стасик, открыв кратчайший путь к успеху, скоренько обыграл добрую треть леваков и одного эльфа мужского пола.

– Еще немного потренируешься – и можешь, ежели что, в Остапы Бендеры подаваться, – прокомментировала Лиска.

С очередного перекура Варгас в палатку не вернулся. Штатная кухарка, готовящая ужин, успела заметить его скорбную фигуру, недолго помаячившую на фоне сосен, прежде чем удалиться в знакомом направлении.

Когда Лиска заглянула к шахматистам, чтобы напомнить о стынущем ужине, на месте команданте сидел Нестор.

– Потом, потом! – Стас сердито замахал руками.

– Ну, потом так потом, мне-то что? – философически спросила Лиска, устраиваясь у входа в палатку с недочитанной книжкой. – Вам же холодное жрать, не мне.

Ужинали в сумерках. Со скучными минами ковыряли ложками заветревшуюся перловку. Только Нестор наворачивал за двоих, а Стас ничего не ел. Итог партии был очевиден. А потом, когда лагерь уснул, – еще и отчетливо слышим: поверженный гроссмейстер долго слонялся за периметром и шумно вздыхал, прикидываясь не то тенью отца Гамлета, не то психологически травмированным нашествием туристов лешим. Но на помощь никто не спешил, даже Настя спала. А Лиска, хоть и полуночничала у костра, была слишком погружена в собственные мысли.

Впрочем, и на этот раз у нее нашелся собеседник не только во внутреннем мире.

– Слушай, вот смотрю я на тебя, – без предисловий начала Эльвира. – Вроде нормальная девка. Без гнилых идеек. Ну и какого хрена ты со всей этой шушерой возишься?

И, в ответ на безмолвное удивление Лиски, пояснила:

– Ну, со всеми этими троцкисто-толкиенистами? Будь моя воля, я бы им кашку не комбижиром, а стрихнином приправила. А ты их только что с ложечки не кормишь и подгузники им не меняешь.

Это, конечно, было наглым преувеличением. Нет, услышь Лиска такое от Макса или от де Ла Варгаса, грустно усмехнулась бы, сочтя вопрос риторическим, – да и все. Но от робеспьеристки-феминистки, которую кто-то там считает маоисткой?!

– Я – воин света, я поварешкой и добрым словом разгоняю темноту галимую, – выдала Лиска первое, что стукнуло в голову. – Начинаю обычно с поварешки.

– И получается? – с ухмылкой спросила Эльвира.

– Нет, – честно призналась Лиска. – С добрым словом вечно проблемы. У меня словарный запас бедный.

И добавила серьезно, почти с вызовом:

– И все ж таки мне кажется, что сдери с дурака идиотское тряпье и счисти гнилые идейки – человека увидишь.

– Ну-ну, – Эльвира задумчиво покачала головой. – Попробуй.

– Сомневаетесь, что получится? – сбавила тон Лиска. Она и сама сомневалась.

– Что-нибудь да получится. Тут ведь как всегда и везде в жизни – или ты, или тебя. Только с другим знаком. Или ты разочаруешься, или тебя потом будут превозносить как нового вождя и идеолога. Сколько-то лет, а может, даже десятилетий. Только потом все равно обгадят. И твое счастье, если к этому времени ты успеешь отправиться на свидание с предками. И не только потому, что тебе тошно будет видеть тех, кто тебя обгаживает, это полбеды. Куда хуже наблюдать таких вот защитничков, как эти… как ты их там зовешь?.. авангардисты.

Эльвира помолчала. Лиска тоже ничего не говорила. Ей было не по себе.

– Ты вот наверняка удивляешься, сколько я на себя ярлычков понацепляла: дескать, я и феминистка, и маоистка, и робеспьеристка. Вот, думаешь, понафантазировала. А тут все просто. Я со всеми и ни с кем. Со всеми, потому как не хуже любого вас вижу: в мире что-то идет неправильно. И ни с кем, потому как не знаю, что тут можно поделать. И сидеть сложа руки не умею и не хочу. Как ни крутись, каждый из нас вносит в этот безумный-безумный мир частичку своего безумия. Только вы – стыдливо, под видом созидательной деятельности, а я – в открытую.

Она достала тонкую дамскую сигаретку и прикурила её грубо, как немодный «Беломор», без манерности и церемоний.

– Спросишь, почему я тебе об этом рассказываю? Или не спросишь, сама догадалась? Ага, ты такая же, как я, только пока еще мнишь себя воином света. И не надо говорить, что это была только шутка. А лет через десять или перейдешь в разряд обывателей, или тоже как-нибудь назовешься, так, что встречные-поперечные от тебя шарахаться будут.

Кинула окурок в костер и, подводя итог разговору (этому? или какому-то иному, который вела сама с собой?), заявила:

– А ваш команданте – презабавный тип. Тоже несет черт знает что. Но умница.

Встала. Постояла пару минут, глядя в огонь. И пошла к себе в палатку.

А Лиска еще долго сидела у костра. Сидела и придумывала всевозможные ответы Эльвире. Как назло, ни одного не то что достойного – хотя бы путевого в голову так и не пришло.

14.

Наутро, в полусне, поймала хвостик мысли… ну, почти поймала. Мысль серой мышкой ускользнула, потревоженная кошачьим урчанием мотора. Это ни свет ни заря приехали за казенным имуществом сержант-водитель и двое солдат. Сержант был тот же самый, солдаты другие. Другие спокойно и споро в считанные минуты разобрали палатки. Едва дождавшись поспешного выселения постояльцев, угу. Чем немало рассердили мадам Мутную, не успевшую навести утренний марафет. Она наверняка ждала, что ей в виде компенсации будет предложена поездка на «этой жуткой, так сказать, машине» по «этим кошмарным, так сказать, дорогам». Но сержант – с одобрением отметила Лиска – совсем не случайно еще в первую встречу произвел впечатление отнюдь не простачка.

– Много вас, – сказал он, снисходительно озирая авангардистов; так, должно быть, дед Мазай глядел на страждущих, но при этом не теряющих нахальства зайцев. – Всех не заберу. Так что идите вы, ребята, без спора-без драки, пешочком. Тут недалеко. Да и погода способствует, нежаркая.

Стоит ли удивляться, что в электричке мадам Мутная почти не понижая голоса рассказывала слегка завуалированные гадости об организаторах лагеря, а завидев вокзал, обрадовалась ему, как последнему оплоту цивилизации в диких землях провинциальной России. И тут же послала одного из своих мальчиков за билетами на первый попавшийся, хоть проходящий.

Еще раньше от компании откололись Дима и Валера; слет оскорбил их эстетическое чувство своим вопиющим несоответствием канонам активного отдыха. По крайней мере, именно так объяснил их поспешное бегство команданте.

Левые толкиенисты покучковались пару минут и выдали решение: «А мы автостопом». Мутные мальчики поглядели на своих эльфоподобных собратьев как на идиотов, а Нестор, за все лагерные дни никак не проявивший себя в деле агитации и пропаганды, вдруг оживился и толкнул короткую, но прочувствованную речь, которая сводилась к следующему: железнодорожные пассажирские перевозки суть одно из проявлений диктата государства по отношению к свободной личности, замаскированное под заботу о ней. Лиска и не думала, что он знает такие слова. Хотя если он обыграл Стасика в шахматы... кто знает, какие еще сюрпризы таит в себе этот ящичек Пандоры? А, чего голову ломать-то! Минута-другая – и отправится славный анархист Нестор дальше, безрезультатно искать новые впечатления или же гарантированно находить приключения на свою буйну головушку, Лиску это уже никоим образом не затрагивает...

– Ты с нами? – не без кокетства спросила у анарха одна из эльфушек.

– Не-а, я против – безразлично ответствовал Нестор, ковыряя тупым носком ботинка асфальт. – Куда мне торопиться? Я еще по городу поброжу, а как надоест – так и двинусь.

– А это мысль! – возрадовалась Эльвира. – Слушай, я с тобой.

– А я с вами, чтобы не заблудились, – подхватил де Ла Варгас. – И, опять же, похавать чего-нибудь неплохо было бы. Тут рядом один кабак есть, его мой бывший студент держит. Кто за компанию?

– Я домой, – стыдливо обронил Борюсик, оглядывая свои брюки, кои практичная местная природа, отвергающая белый цвет, выкрасила в подобие камуфляжа.

Остальные тоже жаждали свидания с родным домом. Проще говоря, чертовски устали. Только у Стаса, вдобавок к усталости и разочарованию, все еще наблюдалась атавистическая жажда деятельности:

– Слушайте, а раз Эльвира и Нестор пока не уезжают, давайте встретимся вечером... ну, хотя бы в парке культуры и отдыха, выработаем постановление нашего слета...

– Чего-о-о? – выразил всеобщее недоумение Максим.

– Ну, я еще до отъезда выложил на сайте нашей организации информсообщение, – неохотно пояснил Стас. – Теперь надо итог какой-то.

– А чего бы и не пересечься? – вдруг поддержала его Эльвира. – Не факт, что скоро снова встретимся.

«Не факт, что вообще встретимся… в таком-то составе!» – подумала Лиска, но озвучивать эту мысль поленилась.

Договорились: в девятнадцать ноль-ноль у центрального входа.

До этого Лиске предстояло выполнить обширную программу, а именно привести в порядок себя и свои мысли. Первое удалось, второе – нет, потому как опять не вовремя явилась муза.

Для революции не надо резолюций,

нелетописные слова ей хороши.

Шаги по мостовой –

и Время куцее

шасть в подворотню

и сидит себе дрожит.

Да только вот мотив теперь не блоковский,

есть будка блочная, и кОрма завались.

Сочувственно пролает Время:

«Плохо вам?

Терпите. Царь и бог – Разумный Компромисс».

По мостовой шагают неуверенно

адепты резолюций. Дрогнут на ветру.

Проходят мимо. Кланяются Времени.

Сглотнут голодную слюну –

и в конуру

свою спешат, усталые и хмурые,

и разбредаются по собственным углам.

Спасибо, Компромисс, – не отменил конуры!

Конуры наши – твой дворец и храм.

Муза оказалась куда настойчивее и деятельнее Лиски. И – ну, да – принципиальнее и бескомпромисснее. Если до ее появления Лиска втайне размышляла о том, как, никого всерьез не обижая, откосить от бестолкового и бесполезного вечернего мероприятия, то после того как стишок был написан и переписан набело, мысли приняли совсем иной оборот. Как-то разом нашелся ответ и на Максово «как ты к нам попала?» и на Эльвирино «какого хрена ты с ними возишься?»

Потому что не было никаких «нас» и «их», не было между «мы» и «они» ни баррикад, ни частоколов, ни даже просто стен и запертых на несколько замков дверей. Было продуваемое насквозь поле, куда они – каждый сам по себе – выползли из блочных многоэтажных конур. И каждый искал свою тропку – как это банально... и как нетипично! Вместо того чтобы с понятным, определяемым размером подачки, упорством скакать дрессированными собачками по ступенькам вверх, они искали какую-то там тропку, может, давным-давно быльем поросшую. Находили – даже не ее, а только намек на то, что она когда-то здесь была. И шли по ней, то и дело теряя и отыскивая вновь. Испытывая силы свои и терпение. И каждый из них знал: если сумеет совершить что-то сверх сил, то найдет уже не тропку, а дорогу. Пусть не автобан и не шоссе, но хотя бы надежную бетонку, как на подъезде к «Алым парусам»... или потрескавшийся, в крошево растоптанный асфальт... пусть даже размытую-раскатанную грунтовку, как возле палаточного лагеря.

Легко сказать – «что-то сверх сил». Понять бы: что именно? и где он, предел сил? и что там, за этим пределом?

А ведь каждый из них, если вдуматься, испытывает свои силы. Даже мадам Мутная, для которой, судя по всему, рвануть из столицы в провинцию, да еще в глушь глухую, – уже подвиг. Даже потомственный бюрократ Стас, выбравший из всех возможностей потешить самолюбие самую рискованную. Да, взялся за новое дело, да, провалил – но ведь взялся же! Даже Борюсик, пожертвовавший белыми штанами ради сомнительной авантюры, а потом оставшийся в лагере, в холоде-голоде, вместо того чтобы преспокойно свалить в город на чиновничьей «Волге».

А кто сказал, что испытывать силы можно только штурмуя горные вершины? Ребенок, что промеряет глубину лужи, рискуя провалиться до колен, испытывает свои силы. И самую капельку – везение: промочит ботинки или не промочит, нагорит от мамы или нет...

... – Лиза, ты смотри там, не загуляйся. К десяти чтобы дома была.

– Ладно, мам! – крикнула Лиска уже на бегу – до девятнадцати ноль-ноль оставалось каких-то десять минут.

15.

Надо сказать, на итоговую встречу явились немногие. Конечно же, присутствовали команданте де Ла Варгас, Нестор и Эльвира, все трое – донельзя довольные жизнью. Варгас напевал себе под нос «Hasta siempre, Comandante», анарх и робеспьеристка-феминистка мирно беседовали о наиболее предпочтительных для парков видах зеленых насаждений, именуя их не иначе как по-латыни… ботаники, однако! Толком послушать-поудивляться Лиска не успела, потому как ленивой походочкой праздношатающегося к ним приблизился Борюсик. Вот уж кого она не ожидала увидеть! На Борьке был практичный темно-серый костюм не первой молодости. Молодчага Семин, сделал оргвыводы. Перестраховался, конечно, вряд ли кто-то из них сегодня возжаждет новых приключений, но все-таки...

– Что, Борис, готовишься к покорению новых высот авангардизма? – Лиска уже начала привыкать к тому, что Максим озвучивает их общие мысли.

Не дожидаясь ответа, Макс перевел разговор в конструктивное русло:

– Так, братва, меня супруга только на два часа отпустила, у нее сегодня по плану закатки-заготовки, поэтому давайте-ка без долгих вступительных слов.

– Так их говорить пока некому, ни долгих, ни каких бы то ни было вообще, – Лиска вздохнула – и сама не поняла, с грустью или с облегчением.

Стас опоздал почти на полчаса, помялся, извинился, проинформировал, что Настя не придет (постарался, чтобы это прозвучало как будто бы между прочим, но видно было, насколько он уязвлен бойкотом), и нарочито бодро объявил:

– Нас не очень много собралось, но, думаю, мы правомочны принять постановление слета...

– Как самые авангардные из авангардистов, – заключил Макс. – Ладно, тебя ж все равно не вразумишь, говори, чего ты там понапридумывал.

Макс оказался прав – у Стасика имелась домашняя заготовка. Хотя отнюдь не маринованные огурчики и не аджика. А черновой вариант постановления, аккуратненько, чуть ли не печатными буквами, записанный в блокнотике.

Стас уселся на скамейку и начал читать – с выражением, с паузами, как полагается опытному докладчику. Первые две минуты Лиска честно пыталась слушать и вникать, но потом ее внимание переключилось на маленькую, еще совсем бледную звездочку – первую звездочку сегодняшнего вечера. Почему-то вспомнились рыбка, запрыгнувшая на катамаран, и глупая мысль, ну совсем-пресовсем дурацкая, потому как нешутейная: надо было все-таки не сразу рыбку отпускать, а сперва исполнение желания стребовать. А чего бы такого она, Лиска, могла пожелать?

И тут компания, что топталась вокруг соседней скамейки, приспособленной под столик, решила, что пришла пора перейти от поглощения пива и чипсов к увеселительной части. Бубух! – и в небо, норовя допрыгнуть до испуганно трепещущей звездочки, взвились кичливо яркие звезды китайских фейерверков. Взвились, чтобы мгновение спустя ринуться к земле, но так и не упасть – истаять.

Интересно, когда падает звезда столь сомнительного происхождения, можно загадать желание?..

...Можно-то оно можно, но не нужно.

Мысль едва коснулась сознания, но после нее в душе осталось послевкусие, как во рту – от прогорклого подсолнечного масла… которое разлила не иначе как Аннушка…

Что-то подобное ощутили в этот момент все семеро.

Но только у команданте де Ла Варгаса сработал внутренний высокоточный прибор измерения степени угрозы, стрелка которого нервозно задрожала на отметке «Пожар в борделе» – и замерла на следующем делении: «...во время наводнения».

И только Максим сумел облечь общие ощущения в слова:

– Ну, Лиска, нюхом чую, что встреча с мамонтами была бы не худшим из вариантов...