Аудиенция у творца или Роза для королевы

Глава 1

Многие уже догадались, что Большой Взрыв, следствием которого стало появление нашей Вселенной, это электрическая дуга, возникшая в результате попытки сварщика Петрова приварить решётку к окну подвала дома №22 по улице Толбухина.

В момент сотворения Мира Петров испытывал жесточайшее похмелье. Руки его, несмотря на все старания, отчаянно тряслись и поэтому у него не получалось поймать дугу оптимальной для сварки длинны. Вследствие этого прискорбного факта размеры Вселенной постоянно изменялись.

Учёные, не знавшие этих особенностей природы Вселенной, считали, что Тёмная Материя (сам сварщик, дом и всё остальное) заставляет её расширяться. В будущем им предстоит обнаружить, что она сжимается.

К самому сварщику глобальные катаклизмы, происходящие с нашим миром, отношения не имели, и на душе у него было легко и весело. Отличное расположение духа и оптимизм, с которым он смотрел в будущее, обосновывались знанием того, что его напарник Загулятко отправился в ближайший магазин за вином. Он с минуты на минуту вернётся и похлопает сварщика по спине. Тогда Петров прекратит работать, снимет маску и пойдёт пить вино.

С полной уверенностью можно сказать, что Вселенная не прекратит существовать даже тогда, когда сварщик покинет своё рабочее место.

Единственным логическим объяснением данного парадокса является то, что внутри электрической дуги Петров успел похмелиться со своим напарником Загулятко и, не дотянув до пенсии семи лет, умереть от отравления «палёной» водкой. У кладбища, на котором его похоронили, успел выйти срок давности. Бульдозеры сравняли с землёй могилу Творца. Вскоре на ее месте воздвигли новый торговый центр. Примерно в это же время обнаружили, что Вселенная сжимается, и светила мировой науки спешно и вдохновенно переписали законы взаимодействия…

Правда похожа на коммивояжёра с баулом дешёвого барахла и зачастую стучит отнюдь не в те двери, за которыми её ждут.

Одним из тех, кому Вселенная, наконец, решила раскрыть тайну своего происхождения, стал пятидесятитрёхлетний учитель физики Виктор Петрович Одинцов. Знание вторглось в его жизнь внезапно и бесцеремонно, в четыре часа утра.

Учитель проснулся, почувствовав, как кто-то хлопнул его по спине. Он мгновенно подскочил с кровати, успев в то же время точным молниеносным выпадом включить ночник.

Лампа послушно осветила комнату. Тьма расступилась и затаилась под огромной, занимавшей большую часть помещения, двуспальной кроватью. Перед глазами предстали знакомые до мелочей покои: затёртые отклеившиеся на стыках обои, покрытый пылью стеллаж со стопками учебников и методических пособий. Сломанный кинескопный телевизор на столе-книжке служил пьедесталом для спатифиллума с листьями нездорового цвета.

Кроме Одинцова в помещении никого не было, хотя он мог бы поклясться, что внезапное пробуждение вызвал совершённый кем-то удар в область левой лопатки.

Хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, он растирал ушибленное место на спине и в смятении осматривался по сторонам. Что-то незримо изменилось вокруг. Обжитая квартира вдруг показалась неуютной и чужой. Всё в ней как будто излучало холод и враждебность.

Виктор Петрович обтёр выступивший на лбу холодный пот. Сердце надрывно билось в груди, а в голове пульсировала тревожная мысль о том, что Вселенная – это электрическая дуга, возникшая в результате попытки сварщика Петрова приварить решётку к окну подвала.

Учитель рассеянно бродил по комнате, пытаясь успокоиться и привести в порядок путаные мысли. Мысли, видимо, имели своё представление о порядке и, сколько бы он ни вышагивал из угла в угол, по-прежнему, словно пазл, собирались в одну пугающую картину, на которой вернувшийся из магазина Загулятко хлопает Петрова по спине и превращает всё сущее в Ничто.

Чтобы избавиться от наваждения, Виктор Петрович прошёл в кухню и, осмотрев ряды пустых бутылок под умывальником, слил оставшиеся крохи. Набралось пол стакана портвейна. Чуть поразмыслив, он сходил в ванную и долил в стакан одеколон. Выпив, вышел на балкон, в тёплую сентябрьскую ночь, глотнуть свежего воздуха.

Наваждение не отпустило. Наоборот, апокалиптическое видение как будто обрело глубину и обросло деталями: Загулятко, несмотря на то, что был напарником сварщика, почему-то носил неподходящий для выполнения своей работы твидовый пиджак с совершенно неуместной в подобных обстоятельствах алой розой в нагрудном кармане.

Сверху послышался злорадный хохот – то ли засидевшиеся до утра соседи, то ли недобро глядящая с небес на Одинцова луна. Под порывом ветра тополя и клёны возле дома зашипели и, покачиваясь, потянулись ветвями к учителю. Он зажмурился и попятился. Нащупав спиной стену, обхватил голову руками, вцепился в волосы и тихонько завыл. Из-за многоэтажек, с недалёкого проспекта долетел шум проезжающего троллейбуса, словно торжествующий вопль доисторического чудовища нанёсшего врагу смертельную рану.

«Ну, уж нет! – воскликнул в сердцах Виктор Петрович. – Так просто это не закончится!»

Первым делом учитель сбросил два мешка мусора, которые целую неделю забывал выбросить, на балкон расположенный этажом ниже. Сосед нередко устраивал застолья с громкой музыкой, хоровым пением, а иногда и руганью. Одинцов никогда не жаловался, но подолгу лежал в кровати без сна, терпел и копил злость и обиду.

Совершив этот небольшой акт возмездия, он отправился к своей бывшей жене. Жила она неподалёку, и Виктор Петрович подгоняемый жаждой мщения за несколько минут примчался к её дому, просочился в подъезд вместе с предрассветными сумерками.

Заспанная Антонина Григорьевна открыла дверь после продолжительного и настойчивого стука неудавшегося мужа. Она попыталась высказать возмущение по поводу неожиданного и столь раннего визита, но Виктор Петрович быстро прервал поток упрёков, с порога влепив размашистую оплеуху.

За годы супружеской жизни Одинцов ни разу не ударил жену. Когда-то он смог увести Тонечку от толпы ухажёров. Победа далась нелегко. Молодой, перспективный научный сотрудник забросил докторскую, поскольку все его мысли были направлены на поиск красивых слов для избранницы; выбор оригинальных и утончённых подарков, чтобы был повод эти слова произнести; и организацию романтичных и нескучных свиданий, чтобы появилась возможность достойно преподнести дары.

Вскоре Виктор Петрович покинул кафедру и устроился в школу, ведь зарплата учителя больше стипендии аспиранта, а он был убеждён, что подарок может доставить искреннее удовольствие только тогда, когда он дороже предыдущего.

Напряжённая гонка, наградой в которой было сердце Антонины Григорьевны, закончилась абсолютно несчастливым браком. За время совместной жизни, когда-то в меру упитанный, Одинцов высох, как берёзка на болоте, потерял большую часть волос и заработал язву.

После того как учитель ударил бывшую жену, он ожидал какой угодно реакции: истерики, слёз, мольбы о прощении, гнева, ругани и даже ответной агрессии. Но только не того, что произошло.

Женщина побледнела. Не от страха. Её охватила ярость, холодная и жгучая, как январская вьюга. Губы искривила презрительная улыбка, а взгляд пронзил Одинцова колючей насмешкой. Она смотрела на него как на ничтожество, как на червя способного лишь на то, чтобы оставить грязный отпечаток на подошве её изящных туфелек.

Виктор Петрович увидел своё отражение в её глазах: жалкий пожилой неудачник.

Он остановился. Его трясло. Он задыхался.

-- Дыши, дорогой. Удар хватит, -- спокойно, всё с той же холодной улыбкой произнесла Тонечка. Тонкая струйка крови сползала с уголка её губ.

Учитель ворвался в кухню. Содержимое шкафчиков и полок – посуда, бытовая техника, коробочки и баночки, расставленные тут и там сувениры – всё с грохотом и звоном посыпалось на пол. Он ринулся в спальню, запрыгнул на кровать, грязными туфлями топча и сминая белые простыни. Разорвал подушки, ударом ноги сбил с тумбочки плазменный телевизор. Не зная на что ещё выплеснуть свою злость, Одинцов стоял и дико осматривался по сторонам. Кружащийся в комнате пух опускался на его голову и плечи, прилипал к покрытому потом лицу.

Гнев иссяк, и на смену ему пришёл стыд. Одинцов бросился прочь из квартиры. Смех Антонины Григорьевны, который учитель слышал, сбегая по лестничной клетке, вырвался вместе с ним из подъезда. Он отражался в выкрашенных рассветом окнах, преследовал его. Гнал до самого дома.

Там Виктор Петрович, как был, в одежде и туфлях, забрался под одеяло. Он пытался выбросить из головы недавние события и напряжённо вслушивался в звуки пробуждающегося дома.

Утренний кашель курильщиков, приглушённый говор теледикторов, звон посуды и кряхтение старого лифта… Очень хотелось, чтобы Вселенная исчезла прямо сейчас, растворилась в тишине, как звук закрытой кем-то двери.

Когда раздался звонок, Виктор Петрович вздрогнул, нехотя вылез из-под одеяла и, шаркая ногами по вздувшемуся линолеуму, поплёлся открывать. На пороге стоял сосед с двумя мешками мусора.

-- Здорово, сосед! Вот ты мне, как учитель физики, скажи: можно ли с земли забросить мешок с мусором на балкон шестого этажа? – спросил он и опустил ношу на порог.

-- Ну, теоретически возможно... – Осторожно протянул учитель, понимая, к чему клонит сосед. – А что?

-- А вот что…

Мощный удар в зубы сбил Одинцова с ног.

Когда мрак перед глазами рассеялся, он обнаружил, что сидит на полу, прислонившись спиной к стене, напротив входной двери. Сосед убедился, что Виктор Петрович окончательно пришёл в себя, переступил порог и высыпал мусор из мешков ему на голову, после чего удалился, вежливо прикрыв за собой дверь.

Зазвонил мобильный. Учитель стряхнул с руки картофельные очистки и промасленную селёдкой газету, достал из кармана телефон. Звонили с работы. Поднимать он не стал, дождался окончания вызова и отключил питание. Сплюнул кровь на пол.

Полученный удар заставил Одинцова почувствовать себя тем, кем он и был на самом деле – пятидесятитрёхлетним лузером в куче мусора.

Это вынудило его задуматься о двух вещах.

Первая касалась окружающего мира. Что-то неправильное творилось вокруг. Много лет учитель отдал государственной службе, а итог – проживание в однушке покойного тестя. По договорённости с бывшей женой. После развода собственником совместно нажитой двухкомнатной квартиры суд определил Антонину Григорьевну. Сбережений Виктора Петровича хватило бы лишь на толковый ремонт в квартире, в которой он жил на птичьих правах. Вина за это лежала на плечах государства.

Вторая мысль была практичнее и фактически задавала направление дальнейшей деятельности -- расплата за содеянное может наступить гораздо раньше, чем исчезновение Вселенной.

Внутри всё кипело. Учителю не терпелось сорваться с места и действовать. Но прежде всего, следовало успокоиться и всё тщательно обдумать. Создать план, осуществление которого не сулило бы исполнителю больших неприятностей, и в тоже время должно было пробудить достаточный общественный резонанс.

Виктор Петрович сидел на лавке в комнате дежурного в отделении милиции. Кровь насквозь пропитала прижатый к носу платок и капала на идеально чистый нежно-зелёный кафель. Рядом с ним, свернувшись калачиком, спал бомж. В помещении сильно пахло перегаром и застарелым потом.

В дежурку вошёл капитан, широкоплечий и пузатый. Короткая щётка усов с проседью. Двойной подбородок, незаметно переходящий в толстую шею. Маленькие заплывшие глазки светились хитростью и довольством. Одинцову он напомнил добродушного и весёлого поросёнка изображённого на вывеске фирменного магазина Берёзовского мясокомбината, что недалеко от его дома.

Лицо капитана брезгливо скривилось. Он с отвращением помахал ладонью возле носа.

-- Бурак, открой окно и забрось эту вонючку в обезьянник, -- сказал он. – Потом – сюда. И Лося с собой приведи.

Бурак, коренастый и краснощёкий сержант, напялил кепку, открыл окно и вышел, прихватив с собой бомжа. Капитан уселся за стол дежурного и стал перелистывать протоколы, выбрал один. Просмотрел и с интересом уставился на учителя.

-- А ты тот ещё фрукт! -- сказал он. – У центрального входа в резиденцию… Молодца! Под Ганди косишь? Непротивление злу насилием, и всё такое?

Виктор Петрович опустил глаза и жалобно шмыгнул разбитым носом.

Вернулся Бурак, а с ним высокий худой детина. Чернобровый, с густыми ресницами и печальными глазами.

-- Что с фэйсом-то у задержанного? – спросил капитан.

-- По грибам ему кто-то до задержания надавал. Ну, до того, как я увидел, что он портки стянул и моститься супротив входа стал, -- ответил Бурак и, виновато опустив глаза, добавил, -- А нос он того… Сам, когда в машину запихивали. Стукнулся, короче.

Одинцов возмутился, убрал от лица окровавленный платок, набрал полную грудь воздуха и даже успел открыть рот, но капитан жестом остановил его. Встал из-за стола, подошёл и протянул чистую салфетку.

-- А-я-яй… Осторожней надо быть, -- сказал он. – Сержант Бурачок, может, вы желаете пару деньков парашу с обезьянника выносить?

-- За что, Михалыч?

-- Не «Михалыч», а «товарищ капитан», -- поправил Михалыч. – Это вы там, товарищ сержант, за пределами сего учреждения, будете меня по отчеству величать, а здесь будьте добры соблюдать субординацию. «Свинью» мне в конце дежурства решили подкинуть? Протокол задержания составили, без ошибок даже… Если вы такой умный, может подскажете, как его оформить?

-- Ну, хулиганство там… Гадил в общественном месте.

-- А он успел?

-- Михалыч! То есть, товарищ капитан! – возмутился Бурак. – Неужели надо было ждать пока он там насерет?! Может его, как этого… Ну, которые елду всем подряд показывают? Там людей хватало…

-- Слышь, Бурак! Ты, наверное, точно на парашу напрашиваешься, раз такое «авторитетное» дельце подкидываешь.

Капитан взял со стола протокол.

-- Короче, так. Вот это, -- он помахал бумагой перед сержантом, -- твоя проблема. Его здесь не было, ясно?

Бурак со вздохом кивнул, а Михалыч разорвал протокол и сунул обрывки сержанту в карман.

-- Вечером чтоб оба у меня были... Лосев, спишь?

-- Никак нет, товарищ капитан! – ответил Лосев, который всё это время хмуро смотрел в пол и мял в руках милицейскую кепку.

-- Михалыч, Лосев! Ми-ха-лыч, -- капитан потрепал Лося за щёку. – Машину у начальника выпрашивай, как хочешь. Скажи, что картошку у Бурака с деревни забрать надо.

-- В прошлый раз говорил…

-- Придумай что-нибудь. Скажи тёщу на кладбище повезёшь… Хоронить, -- Михалыч хохотнул, посмотрел на задержанного и ухмыльнулся. – Ганди, блин…

Он вышел из дежурки. Из коридора послышался его смех.

-- Ну, гнида, за разорванный протокол ты мне ответишь, -- глядя Виктору Петровичу в глаза, процедил Бурак и снял с пояса дубинку.

Били учителя основательно. Первый раз он потерял сознание ещё в дежурке.

Пришёл в себя, лёжа на полу, в машине. Милицейский бобик подпрыгивал на ухабах, и Виктор Петрович ударялся головой о ножку сидения. На поворотах, особенно левых, тянуло в сторону, и дикая боль вспыхивала в выкрученной и где-то зажатой ноге.

Одинцов приподнялся, чтобы осмотреться и освободить конечность, и тут же получил прикладом автомата по голове. Потом ещё пару раз по рёбрам. После этого лежал тихо и, стиснув зубы, чуть постанывая, терпел. Когда автомобиль остановился, выдержал ещё несколько ударов и провалился в спасительное глубокое забытьё.

Учитель пришёл в сознание. Словно вынырнул со дна мутного озера, медленно поднимаясь к поверхности.

Сначала, где-то рядом, послышался шелест полиэтилена и позвякивание пустых бутылок. Потом – озорные детские голоса, скрип качелей и мерный гул автомобильного потока. В распухшие ноздри прокрался запах закисших пищевых отходов. А затем, как неоспоримое доказательство того, что Вселенная ещё не исчезла, ворвалась боль.

-- А ты посмотри вокруг, подумай хорошенько. Везде закон, причинность, -- Виктор Петрович как будто ухватился за пропитый сиплый голос и поднялся из бездны наполненной страданием избитого тела. Попробовал открыть глаза. Подчинился только один, правый. Левая половина лица превратилась в большой заплывший синяк.

В нескольких шагах от себя Одинцов увидел бомжа. Он копошился в мусорном баке и обращался к коту. Животное наблюдало с безопасного расстояния и дожидалось своей очереди попробовать отыскать в отбросах что-нибудь полезное.

-- А может ли причинность ответить на вопрос: что было первым – курица или яйцо? – Продолжал поучать кота бомж. – Причинность не принимает двойного потока. А сила, что направляет его? Что есть огонь, который пожрёт Вселенную и переплавит? Бог наш не Отец, и не Сын. Он един. А Духа Святого ни один закон не видит…

Учитель попытался приподняться на локте и застонал. Бомж попятился, затем, заметив, что очнувшийся не представляет угрозы, вернулся. Выхватил из контейнера пустую бутылку, забрал баул с пожитками и, боязливо оглядываясь, поспешил прочь.

Виктор Петрович смотрел ему вслед и думал, что туфли бездомного подозрительно похожи на его собственные. Глянул на ноги – так и есть. Даже носки забрал. Он тяжело поднялся и ощупал карманы. Пропали бумажник, мобильный и наручные часы.

Одинцов глянул по сторонам: серые панельные многоэтажки и много зелени. Наверное, какой-то спальный микрорайон. А он босой, в безнадёжно испорченном костюме и с лицом похожим на один большой синяк…

«Чего бы я ни делал – становится только хуже, -- сокрушённо признал учитель. – Стыд-то какой… Как теперь домой добираться?»

-- Пацаны, смотрите! Подзаборник с помойки вылез! – откуда-то из-за спины раздался шаловливый детский голосок.

Тут же в плечо с силой врезался камень. Вслед за ним полетело ещё несколько снарядов. Один из них чуть было не попал в цель, и заставил шевельнуться волосы на голове Одинцова.

Под воинственные крики детворы Виктор Петрович как мог, прихрамывая, поспешил убраться. Спасаясь бегством, он думал, что, наверное, не так уж и плохо, что они с Тонечкой не обзавелись детьми.

Несколько дней учитель почти безвылазно пролежал дома. Выходил только за продуктами и в ближайшую аптеку. Спал или попросту смотрел в потолок. Включал новости.

Политические и экономические кризисы, взлёты и падения цен на нефть, военные перевороты и мирные демонстрации, девальвация и деноминация… Суета в муравейнике, над которым навис ковш экскаватора.

Перестав ходить по нужде с кровью, Виктор Петрович попробовал выпить и на следующий день пообещал больше не притрагиваться к спиртному. И не только потому, что утром ожидало похмелье и боль в распухших печени и почках. Главная причина в том, что на какой-то момент, когда он был пьян, поток информации из телевизора стал интересен, пробудил сопереживание. Все эти триумфальные достижения и трагические неудачи, ничтожные победы и поражения, маленьких человечков на крохотной пылинке твёрдой материи затерянной в космосе имели значение только для самих маленьких человечков, а Одинцов, глядя на экран, искренне негодовал, ликовал и огорчался. Заметив за собой подобное проявление эмоций, он подскочил к телевизору и вырвал штекер антенны, вместе с гнездом.

Учитель пролёживал бока. Долго и пристально, до рези в глазах, высматривал что-то в окне. Ничего конкретного. Просто Загулятко ещё не вернулся из магазина, Вселенная не исчезла, а заняться было совершенно нечем.

Наконец, проворочавшись без сна несколько часов кряду, Виктор Петрович извлёк из-под кровати запыленную папку с незаконченной докторской диссертацией.

К утру он, как следует, изучил старые записи, обложился учебниками и приступил к расчётам. Работу можно было закончить и довести до ума. Привести в соответствие с новыми знаниями об устройстве Мироздания.

Одинцов отключился от времени. Считал и проверял. Возвращался в начало, заходил с другой стороны, пересчитывал и перепроверял. Всё напрасно – Мир не вмещался в числа и протекал сквозь решето формул. Вселенная была Чудом.

Учитель переводил взгляд с одного исписанного листа на другой и чувствовал себя посетителем японского сада камней – что-то всегда оставалось невидимым, неучтённым. Он знал что, любой мало-мальски сведущий физик поставил бы на его расчётах крест. Он поступил также: сгрёб бумаги в кучу, особо не церемонясь, затолкал в папку и занёс в мусорную корзину.

-- Петрович, ты что ли?! Ну, привет! Мы уже телефон оборвали, разыскивая тебя.

-- Украли его. Вот, с домашнего решил набрать.

-- …Не надо. Перестань!.. Ой, прости, это я не тебе. Заболел, говоришь?

-- Вроде, нет. Я просто…

-- …Антон! Не дёргай Масика за хвост!.. Ещё раз прости… Плохо, что бюллетеня нет. Если хочешь, я поговорю с директором насчёт тебя, прикрою. Мол, так и так – развёлся человек, переживает… Столько-то лет рука об руку! Попрошу отпуск за свой счёт задним числом оформить.

-- Брось ты, не надо. Я поговорить хотел…

-- …Ничего обещать не буду – он у нас с характером, сам знаешь. Но то, что ты уже давно сам не свой ходил, он заметил. Меня расспрашивал как-то… Мне сейчас тоже нелегко, уроки твои на меня повесили. Замену ищут. Но ничего – прорвёмся. Ты главное не раскисай… Антоша!.. А знаешь что? Ты давай, воспользуйся ситуацией. Ты ж свободен теперь! Развейся, погуляй на полную катушку! Воровать -- так миллион, как говорится, а шпили-вили – королеву!.. Антон, осторожней!

Разговор складывался совсем не так, как рассчитывал Одинцов. Он стал раздражаться, воспользовался паузой собеседника и, скороговоркой выплёвывая слова, заговорил:

-- Слушай, а ты никогда не думал, что бесконечность – это лишь математическая условность… То есть понятно, что так оно и есть, но ведь не существует ничего бесконечного! Взять хотя бы космос. Мы можем высчитать его размеры: он расширяется тринадцать с половиной миллиардов лет со скоростью света. Он огромен, но далеко не бесконечен! И пусть эти подсчёты с каждой секундой будут устаревать – граница есть. А что за ней? Ничто не может двигаться быстрее света, но если провести мысленный эксперимент и отправить к этой границе тахион? Он либо выскочит с противоположной стороны из-за искривления пространства, что нам не интересно, поскольку…

-- Стоп, Петрович. Подожди!

Но Виктор Петрович уже сорвался на крик:

-- …Куда он попадёт? В другую Вселенную?! Понимаешь, к чему я веду?.. Где всё это? В чёрной дыре?.. Мультивселенная?! А где эта чёртова Мультивселенная?

Одинцов затих и схватился за грудь. Он задыхался, хрипел и всхлипывал в трубку.

-- Мы не знаем, -- после долгого молчания ответил собеседник. – Пока мы можем только предполагать. Не лезь, как говорится, вперёд батьки в пекло. Всему своё время. Возьми хотя бы Джордано Бруно – его идеи подтвердились спустя столетия! Хочешь выдвинуть свою? Вперёд! Но без фанатизма. Не забывай, что в своё время Бруно считался безумцем и жизнь закончил на костре...

-- Да я просто…

-- Петрович! Ну, ты подумай, даже если бы это стало известно достоверно, как это отразится на нас с тобой? Мы с тобой учителя, Петрович. Ну, стал бы учебник на параграф толще, в программу пару часов… Антон!

Из трубки послышался звон разбитого стекла.

-- Твою ма-ать!.. Петрович, давай с тобой на выходных созвонимся, коньячку возьмём и про Вселенную поговорим, и про шпили-вили, и за жизнь… Не могу сейчас – дочка внука оставила, с женой на рынок полетела. Дома кавардак.

-- Ага.

-- А, нет! Стоп. Давай на следующих – мы на эти на дачу едем.

-- Хорошо.

-- Подожди… Там, вроде, у зятя день рождения… Антон! Порежешься!.. Созвонимся, в общем. Всё, давай. Не раскисай.

-- Ага.

Виктор Петрович некоторое время слушал гудки. Потом отправился в кухню и достал выброшенную докторскую. Вышел на лестничную клетку, выкинул в мусоропровод туго перевязанную папку. Вернулся в квартиру и накинул пальто.

«И чего я раскис, в самом деле? -- думал Одинцов, шагая по безлюдному парку, -- Поговорить захотелось… Да он со мной, как с психом. Успокаивал… О чём мне вообще с ним говорить?! Он даже кота Шрёдингера не осилил. Детям на уроках учебник пересказывает…»

Мелкая морось оседала на кронах деревьев, собиралась в крупные капли. С тихим шорохом срывалась и, как будто прицеливаясь, часто падала за шиворот. Учитель стоял один-одинёшенек, жался в поднятый воротник и смотрел на подёрнутое лёгкой рябью отражение неба в лужах. В разрыве облаков появилось солнце, и пожелтевшая листва засияла золотом.

Красота умиляла, но не радовала. Виктор Петрович перевёл взгляд на размокшую киноафишу: «Ищу друга на конец света». Одиночество и тоска подобно кольцам удава охватывали, сдавливали сердце Одинцова. Оно громоподобно стучало в ушах учителя. Казалось, где-то неподалёку огромный метроном отсчитывал последние мгновения Вселенной. Его постукивание с гулким эхом разносилось вокруг и тонуло в липкой тишине осеннего парка.

В интернет-кафе Одинцов выбрал компьютер в углу, подальше от посторонних глаз. Он краснел от смущения, часто оглядывался и старался прикрыть телом монитор, опасаясь, что кто-нибудь заглянет ему через плечо. Зарегистрировался на сайте знакомств и некоторое время с интересом читал анкетные данные, всматривался в фотографии.

В трафаретных записях разными были только цифры. Простые, однотипные и банальные запросы. Лица, на которых сквозь улыбку просвечивались неуверенность в себе, закомплексованность, одиночество… Корзина с грязным бельём, в которой надо найти пару залежавшемуся носку.

«Всё без толку. Словно роюсь в останках кораблекрушения, надеясь отыскать сундук с золотом, -- устало подумал Виктор Петрович. – Только волны выбрасывают на берег лишь никому ненужный хлам. Вроде меня».

Расширив параметры, он ещё раз обновил поиск. Его внимание привлёк фотоснимок с разительными отличиями от всех предшествующих. На нём совсем юная, сгодилась бы в дочери, девушка: вздёрнутый носик, гордо приподнятый подборок. Ветер играет светло-русыми с золотистым отливом волосами. Во взгляде беспредельное одиночество, но в этом случае это был не тщательно скрываемый недуг, как в предыдущих анкетах, а выбор. Вызов каждому кто посмотрит ей в глаза.

«Настоящая Королева! – восхитился Одинцов и прочитал имя. – Люба… Что ж ты здесь ищешь, Любочка?».

Он открыл профайл:

«О себе: Мужчины делятся на три типа: 1) умный, 2) весёлый и 3) красивый. В природе, хоть и редко, но всё-таки встречается, сочетание основных типов дающих в сумме: умный + весёлый = урод; красивый + весёлый = чмо; красивый + умный = мудило. Хочу найти четвёртый тип.

Кого ищу: спонсора».

Желание разгоралось медленно, как огонь в ворохе прелых листьев.

Виктор Петрович не льстил себе. Если бы он был умным, то не работал учителем в школе, а сидел в университете ректором, или, на худой конец, деканом, как один из его сокурсников, который ко всему прочему имеет неплохой доход с нескольких патентов. Времена, когда его, пусть и с большой натяжкой, можно было назвать красавцем, безвозвратно ушли. А одна из его давних попыток развеселить Тонечку завершилась её словами о том, что его несуразные потуги не пробуждают ничего кроме жалости. Однако, запись в графе «Кого ищу» выставляла всё вышенаписанное в совершенно ином свете и давала надежду на обладание этой красотой даже такому пожилому неудачнику, как Одинцов.

Он ещё раз перечитал содержимое страницы и невольно поймал себя на размышлениях о том, откуда у столь юного создания опыт для таких зрелых суждений. И учитель не просто размышлял, а с чувством зависти и какой-то нелепой ревности пытался всё это представить.

Одинцов со стыдом приструнил разгулявшееся воображение, выключил компьютер и покинул интернет кафе. Ничего не видя перед собой, он брёл по улицам города, сталкивался с прохожими, бормотал упрёки и отговаривал себя, апеллируя к огромной разнице в возрасте. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем интенсивнее, как будто питаясь его доводами, становилось вожделение.

Виктор Петрович вернулся домой с тяжёлым сердцем, пребывая в сомнении и нерешительности. Долго и пристально, до рези в глазах, смотрел в окно. Потом лёг на кровать, ворочался с боку на бок. Наконец, встал и отыскал на стеллаже учебник по астрономии, в котором хранил свои скромные сбережения. Пересчитал и прикинул. Если учесть, что необходимо обновить гардероб -- надолго не хватит. Но какое это могло иметь значение, если Загулятко неотвратимо приближался к Петрову.

Глава 2

На свидание с Любочкой Виктор Петрович неизменно приходил с букетом. Никакого пафоса, что-нибудь простое и милое, что мог бы подарить отец дочери, встретившись после долгой разлуки. Преподносил, стыдливо оглядываясь по сторонам. Краснел и, из-за боязни, что его услышит кто-нибудь посторонний, мямлил загодя заученные с бумажки комплименты. Она принимала цветы со сдержанной улыбкой или, когда вокруг было людно, входила в роль соскучившегося по папуле ребёнка и карикатурно изображала восторг, чем ещё больше вгоняла ухажёра в краску.

Его смущение забавляло Королеву. Одинцов стушёвывался и без умолка говорил о цикле жизни звёзд, о загадках атома и прочих интересных фактах, которые хранила его память для привлечения внимания детей на занятиях. Люба с чуткостью слушала, изредка посматривала в по-собачьи преданные, полные нескромных желаний, глаза учителя, кивала и задавала множество вопросов. Уверенно, словно опытный мореплаватель, обходящий подводные скалы, она уводила беседу в нужную ей сторону. В сторону ни к чему не обязывающего трёпа.

Всякий раз разговор развивался совсем не так, как рассчитывал Виктор Петрович. Он смотрел на её прелести, восхищался красотой, но не мог подступиться. Не знал, как добиться обладания этим прекрасным созданием. Возвращаясь со свидания, он обвинял себя в том, что ведёт себя, как юнец, всячески поносил и призывал быть решительнее и настойчивее. А после очередной встречи с избранницей возвращался домой одинокий, унылый и подавленный. Садился на кровать, мял в руках затёртую бумажку исписанную дифирамбами и с тоской посматривал на тающую, как снег по весне, стопочку купюр на тумбочке.

Люба, тем временем, как будто наслаждалась, наблюдая за тем, как вожделение, не находящее выхода, постепенно душит и ломает Одинцова. Она растягивала удовольствие. Не тянула с него денег, не просила помощи и дорогих подарков. Всё что ей было надо – это нескучно провести вечер. Поэтому деньги, по большей части, тратились на посиделки в ресторанах. Не самых дорогих, но с живой музыкой. Королева обожала джаз, и учитель заранее подыскивал заведения с подходящим вечерним репертуаром.

Как-то он даже сводил Любочку в филармонию на выступление какой-то джазовой звезды мирового масштаба. На сцену глянул лишь мельком, в самом начале, и весь концерт бесстыдно косился на колени девушки, на вырез декольте и на изгиб тонкой шеи.

Лишь однажды Любочка попросила платье, сумочку и туфли. Одинцов без сожаления отсчитал на кассе бутика две зарплаты. Он увидел девушку в обновках только в примерочной магазина. На рандеву с престарелым ухажёром она почему-то подбирала другие наряды.

Ещё на первом свидании они договорились, что Люба сама будет звонить и сообщать время очередной встречи, а Виктор Петрович должен был назвать место. Множество раз Одинцов, потеряв терпение, набирал заветный номер, но телефон девушки был выключен. Создавалось впечатление, что она включает его лишь для того, чтобы связаться со своим воздыхателем.

В ожидании звонка учитель бродил по городу, изучая афиши. Заглядывал в магазины и ювелирные лавки, приценивался. Заходил в парки и скверики, садился на лавку, щепетильно снимал с себя паутинки бабьего лета и устало размышлял о том, как умудрился загнать себя в угол. Зная, что ничего кроме унижения, муки сдерживаемого желания и болезненного само копания очередное свидание ему не принесёт, он уже боялся поднимать трубку. Но каждый раз, как из динамика телефона звучал знакомый рингтон, сердце бешено колотилось в груди, чуть не разрываясь от переполнявшей его садомазохистической радости. Слепая по-юношески глупая надежда заставляла ответить. А потом помчаться на очередную встречу.

-- Ой, спасибо, лапуля! – Люба с благодарностью смотрела на Одинцова. В блестящих от восторга глазах отражались горящие на столе свечи.

Саксофонист на сцене выжимал из своего инструмента тягучее романтичное, с толикой печали, соло. Ему аккомпанировал пианист монотонным и меланхоличным перебором клавиш рояля.

В ресторане было немноголюдно. Сонный официант, позвякивая посудой, прибирал за ушедшими посетителями.

Вечер близился к концу, как вторая бутылка вина, заказанная учителем. Девушка почти не пила, и он успел порядком набраться. Музыка зацепила тайные струны его души, вошла с ними в резонанс и пробудила огромное желание напиться. Он был почти счастлив, видя искреннюю радость Любочки, и, казалось, до чувства полного единения и гармонии с Вселенной не хватало ещё одного маленького глотка.

-- Изначально в космосе не было ничего кроме облаков водорода, -- язык Виктора Петровича заплетался, но взгляд светился вдохновением и страстью. – Это простейший элемент, один электрон и один протон. Своего рода, строительный материал Вселенной. Из облаков водорода появились звёзды, где в результате термоядерной реакции атомы водорода превращались в гелий… Э-эм… В общем, все прочие элементы, включая золото, появились в результате гибели звёзд. Представляешь? Миллионы звёзд рождались и умирали, вспыхивали и гасли, для того, чтобы я смог преподнести тебе этот подарок.

-- Прелесть какая, -- сказала Королева и перегнулась через стол, чтобы обнять своего воздыхателя. – Ой!

Вино выплеснулось из опрокинутого бокала. Тёмно-бурое пятно, словно кровь из раны, медленно расползалось на груди Одинцова.

-- Ерунда, -- отмахнулся он и, приложив к пиджаку салфетку, предложил. – Примеряешь?

Учитель плеснул себе из бутылки остатки вина, и они прошли в гардеробную к зеркалу. Пока Люба одевала сережки, он потягивал из бокала, стоя у неё за спиной. Достаточно близко для того, чтобы различить, как запах дорого алкоголя смешивается с ароматом её духов, ваниль и сладкая слива, и едва ощутимым благоуханием юного тела.

-- О, боже… Красота-то какая! – Сказала она. – А камни настоящие?

-- Изумруды, -- сказал он, пожирая глазами её отражение. – Ювелир сказал, что они сейчас в моде.

-- Такое поведение заслуживает поощрения. Как насчёт поцелуя? – Сказала Любочка и, поймав в зеркале взгляд учителя, повернулась. – А может, сыграем? На настоящий приз?

Королева чуть повела бровью, снисходительно улыбнулась. Игра шла по её правилам, и ей это нравилось.

-- Как хочешь, -- Одинцов с покорностью кивнул, признав её право доминировать.

-- Я загадаю, куда ты должен меня поцеловать. Угадаешь – обсудим твою награду. Ну, давай, действуй! Пока я не передумала, -- она снова с нетерпением двинула бровью, её взгляд манил и призывал к активности.

Виктор Петрович страстно желал прильнуть к её губам. Он уже двинулся к ним на встречу, когда из зала ресторана вышла молодая пара. Учитель замер в нерешительности, а Любочка, заметив это, торжествующе усмехнулась. Он покраснел и опустил глаза. Сознавая, что момент навсегда упущен, растерянно подхватил её руку, поднёс к своим губам. Ладонь девушки чуть вздрогнула. Одинцов, повинуясь внезапному порыву, развернул её и поцеловал внутреннюю сторону запястья. Пальцы Королевы нежно коснулись его щеки.

-- Ты угадал, -- сказала она.

-- Ты подсказала.

-- Честность тоже идёт в зачёт. Обсудим твой приз?

Рука учителя с трепетом опустилась Любе на талию.

-- Знаю, знаю…

На лице Королевы отобразились скука и разочарование, отчего Виктор Петрович вдруг почувствовал себя виноватым, словно ребёнок, не оправдавший ожиданий матери. Он попробовал осторожно притянуть девушку к себе, обнять её.

-- Фу, от тебя пахнет кислятиной… Говорила же, заказывай сладкое, -- она с раздражением, но без грубости, с лёгкой игривостью, оттолкнула Одинцова. – Я подумаю. О твоей награде. А сейчас вызови мне такси.

Когда раздался звонок в дверь, Виктор Петрович не спал, но всё ещё валялся в кровати. У похмелья были и приятные стороны. Учитель впервые за долгое время наслаждался душевным покоем и безграничным равнодушием ко всему. Голова раскалывалась, печень стонала, а испорченный желудок временами сковывали спазмы. Однако уютное безмыслие, в котором пребывал разум Одинцова, уверенно перевешивало чашу весов в пользу того, чтобы вечером непременно взять бутылочку портвейна.

Позвонили ещё раз, и он, покинув приятное оцепенение, пошёл открывать. На пороге оказался почтальон. Виктор Петрович расписался в получении заказного письма и прочитал обратный адрес. Антонина Григорьевна.

Он вскрыл конверт:

«Здравствуй, Витя!

Обрати внимание, что здесь написано «здравствуй», то есть я, зная твоё состояние, желаю тебе здоровья. Во время нашей последней встречи ты был слишком взволнован. Береги себя, тебе нельзя нервничать! Мне ли это не знать? Поэтому я искренне сожалею, что приходится сообщать тебе неприятные известия.

Мы решили отменить устные договоренности, заключенные между нами при разводе. Во-первых, тебе надлежит съехать из квартиры отца в кратчайшие сроки. Мы решили её продать и уже нашли покупателя. В нашу двухкомнатную ты вернуться не сможешь – она тоже продаётся. Ты, конечно же, получишь часть денег. Ту, которую заслужил – ни копейки. Так как ты всё ещё прописан в нашей квартире и у тебя есть постановление суда о праве пользования, без твоего согласия мы ничего сделать не можем, но ты явишься к адвокату по указанному ниже адресу и подпишешь все необходимые документы. Там же ты сможешь ознакомиться с материалами дела, которому дадут ход в случае твоего отказа подписать бумаги или неявки. Вкратце, там перечень разбитого имущества (с видеозаписью последствий учинённого тобой погрома), акт о нанесении мне телесных повреждений (заверенный судмедэкспертом) и список пропавших драгоценностей, в который входит и крупная сумма денег в валюте.

На этом мы с тобой и распрощаемся. Ещё раз повторю, что мы желаем тебе крепкого здоровья и долгих лет.

П.С.: Ты обратил внимание, что я постоянно писала «мы»? Нет, я не сошла с ума. Мы – это я и Ипполит. Помнишь своего сокурсника? Он до недавнего времени был деканом в университете. Его последний патент принёс ему кучу денег. Мы отправляемся путешествовать. Всё это время, с самого студенчества, мы встречались у тебя за спиной. Так что не переживай по поводу квартиры – тебе с твоими рогами в ней всё равно было бы тесно».

Душа Одинцова разрывалась пополам. Одна её часть хотела плакать от какой-то детской обиды на весь мир, от осознания жуткой несправедливости всего происходящего с ним. Другая собиралась разнести всё вокруг, ворваться к Тоне и устроить ещё больший погром, горячо надеясь, что Ипполит в этот момент окажется там…

-- Ты куда льёшь, сука! – Раздался крик снизу.

Послышался грохот, звон бьющейся посуды и какие-то нечленораздельные возгласы.

-- Да заткнитесь вы там! – В ярости проревел учитель в пол.

В бешенстве он бросился в кухню, бегло глянул по сторонам и, не найдя ничего более подходящего, схватил сковороду. Несколько раз с силой ударил по батарее. Никакого эффекта на соседей эти действия не оказали, но по квартире, по всему дому и самому Одинцову пробежала едва заметная рябь.

Ошеломлённый Виктор Петрович выронил сковороду и прижал ладонь к стене, почувствовал, как она дрожит. Каждый атом вибрировал и распространял чуть различимый звон. Словно песня полная неземной тоски и смертельной усталости. Скованная законами взаимодействия, ионными и ковалентными связями Вселенная страстно желала единственно возможной для неё свободы -- свободы Небытия.

Учитель уже давно ощущал эту вибрацию, но, поглощённый мыслями о Королеве, забыл о ней, не обращал на неё внимания. А она значительно усилилась, и пьяная возня, ещё минуту назад так раздражавшая Одинцова, подобно тому, как еле слышимые постукивания при работе двигателя говорят опытному автослесарю о необходимости капитального ремонта, свидетельствовала, что конец Вселенной уже совсем близко.

Виктор Петрович вернулся в комнату. Заметил, что всё ещё сжимает в одной руке письмо Антонины Григорьевны. «Этого стоило ожидать. Всякое действие рождает противодействие… Физика, и ничего более, -- подумал он и вдруг неожиданно для себя посочувствовал Ипполиту. – Бедолага… Яду-то в ней не стало меньше…»

-- Это уже не важно, дорогая, -- сказал он вслух, скомкал письмо и швырнул в угол. – Всё не так уж важно.

Конец был близок, и Одинцов, за какие-то мгновения окинув мысленным взором прожитые годы, пришёл к выводу, что в них не было и малейшего проблеска счастья. И не было его не потому, что жизнь не предоставляла ему возможности быть счастливым, а оттого, что Виктор Петрович был жертвой заблуждения, будто счастья непременно надо добиться. Всякий раз, как в его жизни, словно свет в конце длинного тоннеля, появлялся этот согревающий душу огонёк, учитель бросался к нему, тянулся и стремился получить больше. Пребывая в уверенности, что борется за своё счастье, он, на самом деле, уходил от него всё дальше и дальше. Потому что оно, счастье, не бывает далёким или близким, большим или маленьким. И даже сейчас, когда в его жизни появилась Люба, вместо того чтобы наслаждаться временем проведённым рядом с молодой красивой девушкой он терзал и изводил себя.

Он присел на кровать. Та скрипнула, и звук этот слился с песней умирающей Вселенной.

«Любочка, свет жизни моей, -- каялся в мыслях учитель. – Я так хотел залезть тебе под юбку, обладать тобой, что даже не попытался узнать тебя. Не разглядел в тебе человека. Не заметил яркую и интересную личность…»

Сумерки опустились на город.

Темнота струилась в квартиру Одинцова сквозь плотно завешенные шторы. Она вилась вокруг его ног, поглаживала по спине. Собиралась в углах и вдоль плинтусов кралась в кухню, сочилась в щели между шкафчиков, дребезжала и постукивала чем-то за холодильником.

Виктор Петрович сидел на кровати в полумраке комнаты. Слёзы текли по щекам, капали на засаленный халат. От многочасовой напряжённой неподвижности появилась неприятная режущая боль между лопатками. Он боялся пошевелиться, едва дышал и трепетно вслушивался в голос Вселенной. Без устали молился и просил дать ему ещё немного времени, ещё один шанс. Он изменится. Он станет лучше.

Звонок мобильного заставил его вздрогнуть, но, узнав по первым же нотам мелодию, учитель рванулся к телефону. Сделал несколько глубоких вдохов, утёр слёзы, прокашлялся и лишь потом ответил:

-- Да.

-- А чего это ты так долго трубку не берёшь? А? – Голос был весёлым и игривым.

-- Так это… Хлопотал на кухне, руки мокрые были.

-- Как же, как же… Не хорошо молоденьким девушкам лапшу на уши вешать!

-- Честно, -- сказал Одинцов и рассмеялся.

-- Ладно, поверю на слово. Говори адрес, я приеду.

Виктор Петрович продиктовал Любе адрес, отложил телефон, включил свет и критически осмотрел комнату. Принимать Королеву в таком беспорядке – никуда не годится! Он засуетился: собрал разбросанные тут и там вещи, протёр стеллаж и аккуратно расставил учебники. Немного подумав, поправил покрывало на кровати, не поленился и смахнул пыль с листьев спатифиллума. Глянул на часы – ещё можно успеть подмести и помыть пол. Он уже принёс веник, тряпку и ведро, как вдруг вспомнил о цветах. Надо обязательно купить цветы.

Учитель переоделся и бросился в прихожую. Схватил пиджак, заметил на нём пятно от пролитого вина, отбросил в сторону и открыл шкаф. Среди повидавшего виды тряпья отыскал твидовый пиджак -- старомодный фасон, но не слишком заношен, не помят и, главное, чист. Одевшись, Одинцов распахнул входную дверь.

-- Ты меня встречаешь? – Спросила Любочка с улыбкой, переступая последнюю ступень лестничного пролёта. – А почему без цветов?

На ней был расстёгнутый лёгкий плащ. Под ним платье, купленное учителем.

«Неужели для этого случая берегла? Потому и не показывалась в них раньше...» -- подумал Виктор Петрович, краем глаза заметив, что туфли и сумочка тоже подарены им.

-- Так я как раз собирался…

-- Ты куда-то уходишь? – Она обиженно надула губки. – Ладно, я тоже пойду.

-- Нет. Постой.

Одинцов как можно деликатнее придержал её за локоть. Она неожиданно прильнула к нему и рассмеялась.

-- Повёлся, да?

Он улыбнулся. Сегодня она казалась ему ещё прекраснее, чем обычно. В ней не было и намёка на фальшь или игру. Учитель чувствовал гулкие удары её сердца. Даже зрачки её глаз от волнения стали шире. Каждый её взгляд, каждая улыбка, казались искренними, прозрачными и по-детски невинными. Она как будто светилась изнутри нежностью и теплом. Виктор Петрович ощущал на себе воздействие этого сияния. Его обволакивал покой, лёгкость и беззаботность.

Он долго смотрел на своё отражение в её расширенных зрачках. Ему нравилось то, что он видел.

-- Пригласишь, или здесь постоим?

-- Входи, конечно.

Одинцов подхватил снятый Любочкой плащ, а она прошла в кухню. Осмотрелась, вернулась в прихожую, выскользнула из туфель и босиком направилась в комнату. Он беззвучно, словно тень, последовал за ней.

-- Не «Хилтон», конечно. И даже не «Метрополь», -- сказала она. – Зато кровать большая. Простыни сменишь?

-- Сейчас, -- ответил он. – Скрипит, зараза этакая.

-- Я это учту.

Учитель разобрался с постелью, замер в нерешительности и посмотрел на Любу. Она стояла посередине комнаты – ножки иксиком, руки скрещены на груди. Одна шлейка платья свободно повисла у локтя, отчего оно чуть сползло, почти обнажив правую грудь.

-- Чё-ёрный во-орон! – Послышался снизу нестройный хор пьяных голосов.

-- Я так понимаю, что другой музыки не будет? – Озорная улыбка вновь осветила её лицо.

Виктор Петрович виновато развёл руками.

-- Ну, и ладно, -- сказала Королева, стягивая вторую шлейку с плеча.

Она опустила руки, и платье бесшумно скользнуло на пол.

-- Что здесь написано? – спросил учитель, поглаживая кончиками пальцев татуировку на теле Любы. В самом низу живота, в той его части, которую обычно скрывают трусики.

-- Я подарю тебе джаз. На итальянском.

Девушка выглядела чем-то обеспокоенной, усталой и раздражённой. Её пальцы без конца трепали, мяли край простыни. Та воздушная аура лёгкости, волшебное свечение, окружавшее её совсем недавно, бесследно исчезли. Даже кожа её, казалось, побледнела. Волосы утратили блеск золота и стали цвета выгоревшей на солнце травы.

Не зная причин её тревоги, Виктор Петрович опасался, что это его вырвавшаяся на свободу похоть так измучила Королеву. И хоть в глубине души это ласкало его самолюбие и безмерно поднимало мужскую самооценку, он чувствовал себя виноватым и пытался отвлечь Любочку от тяжёлых мыслей непринуждённой беседой.

-- Откуда такая увлечённость джазом? – спросил он.

-- Оттуда же, откуда твоя страсть к звёздам! – нервно выпалила Люба.

Она отбросила руку Одинцова, укрылась простынёй и, повернувшись на бок, отвернулась от него.

Учитель был раздавлен. Разбит на тысячи осколков, словно ваза из китайского фарфора упавшая со своего постамента. Счастье больше не казалось ему огнём согревающим душу, вспыхивающим в момент угасания стремлений и желаний. Он не мог отказаться от желания успокоить Королеву. Не мог не стремиться утешить её, развеселить. Ведь его счастье, как по крупицам, складывалось из кратких мгновений, когда глаза девушки наполняла искренняя радость, когда звучал её звонкий смех.

Для Одинцова счастье превратилось в тяжёлый труд, награду за усердие и старание. Оно стало похоже на солнечный зайчик от зеркальца в руках таинственных сил, которые осеняют этой благодатью лишь самого достойного. И пусть этим силам суждено в скором времени исчезнуть вместе с Вселенной, сейчас надо было заслужить их расположение и благосклонность, а для этого следовало что-нибудь сделать.

-- Ой-ё-о-о! Ой-ё-о-о! Никто не услы-ышит!

-- Достали уже эти соседи, -- сказал Виктор Петрович, чтобы хоть как-то нарушить напряжённое молчание. – С самого утра сегодня никак не успокоятся.

-- Хочу шампанского, -- тихо сказала Люба.

-- Сейчас. Магазин прямо под домом. Я мигом!

Одинцов вскочил с кровати. «И цветы, -- напомнил он себе, запрыгивая в брюки. – В этот раз никаких георгинов, крокусов и лилий. Только розы, алые».

На лестничной клетке он остановился и прислушался, прижался ухом к стене. Вселенная пребывала в покое. Он опасался, что это может оказаться, затишьем перед бурей. Хуля испорченный лифт, он слетел по лестнице, будто ему снова было семнадцать, и выскочил на улицу.

У подъезда тарахтел милицейский «Уазик». «Видно не меня одного достал сосед, -- порадовался в мыслях учитель. – Наконец-то с ним разберутся».

Одинцовым овладела пьянящая эйфория. Чувство полноты жизни, ощущение невероятной правильности всего происходящего захлестнуло его с головой, растрогало так, что в носу защипало, и на глазах навернулись слёзы. Таинственные силы Вселенной ясно дали понять, что наблюдают за ним, симпатизируют ему. Даже его, казалось бы, безвыходное положение с Любочкой разрешилось наилучшим образом. Чтобы не потерять эту опеку, внимание могущественных покровителей, Виктор Петрович со всех ног мчался в магазин.

Лёгкий осенний ветерок шептал ему на ухо, обещал, что всё будет хорошо.

В магазине Одинцов застрял в очереди. Он злился на кассира, который слишком медленно обслуживал клиентов. Проклинал покупателей понабиравших полные корзины продуктов, словно стране угрожала война или стихийное бедствие. Он нервничал и выходил из себя в цветочном ларьке, пока скрупулёзная хозяйка, помогая себе степлером, тщательно упаковывала розы в газету. Она аргументировала это тем, что цветам, якобы, необходима защита от городского зловония и смога.

-- Неужели вы хотите, чтобы ваша дама вместо прелестного аромата этих дивных роз вдыхала запах выхлопных газов автомобилей? – удивлялась она.

-- Мне до дома три минуты!

-- Вы поймите, когда вы преподносите даме букет, она, первым делом, оценивает внешнюю красоту цветов. Потом она берёт цветы в руки, и они, волей неволей, оказываются у её носа. Поверьте мне, это происходит на подсознательном уровне. Приятие и неприятие.

-- Делайте, что хотите! Только, умоляю вас, быстрее!

Дождавшись когда цветочница, наконец, упакует букет, Виктор Петрович выскочил из ларька и помчался к дому.

Земля дрожала под ногами учителя. С разных сторон то и дело доносился какой-то скрежет и треск. Раскачивались фонарные столбы, кренились и изгибались панельные многоэтажки. По тротуарам и проезжей части кругами, словно на поверхности тихого водоёма во время дождя, прокатывались волны.

Виктор Петрович поздно среагировал на вздыбившийся у него под ногами асфальт, споткнулся и упал. Стоя на коленях и прижимая одной рукой к груди шампанское и цветы, он с ужасом взирал на творящийся вокруг хаос.

Ужас в Одинцове пробудил не обрушившийся на город катаклизм, а внезапно мелькнувшая на задворках сознания мысль. Он закрыл глаза, устало потер двумя пальцами переносицу и ещё раз осмотрелся.

Пучки света от болтающихся фонарей рыскали по поверхности земли и зданиям. Один из них выхватил из темноты старушку с двумя полными авоськами. Она ловко перешагивала через бегущие по тротуару волны и, казалось, даже не замечала их. Неподалеку дребезжала и подскакивала мусорная урна. Взъерошенный кот без тени смущения пометил её и лениво скрылся в кустах. Соседняя пятиэтажка ощутимо раскачивалась из стороны в сторону, но полный мужчина на балконе верхнего этажа, облокотившись на перила, невозмутимо дымил сигареткой.

Проанализировав свои наблюдения, Виктор Петрович сделал два вывода. Либо проблема была в окружающих, которые вследствие какого-то дефекта восприятия не замечали надвигающейся катастрофы. Либо причина была в самом учителе.

На короткий миг разумом Одинцова завладела удивительная ясность. Теплый осенний вечер был полон покоя. Шум автомобильного потока плавно пульсировал, становясь то громче, то тише – будто дыхание мирно спящей Вселенной. Шелест листьев на ветру, заблудившееся во дворе эхо детских голосов – обрывки Её снов.

Виктор Петрович увидел себя со стороны – объятый страхом маленький человечек на крохотном кусочке материи затерянной в космосе. Вселенная была совершенной, как чистый белый лист, а он -- нет. Маленький человечек, безобразный комок страстей, неизбежно проявлял себя во внешнем мире, словно чернильная клякса накрытая промокашкой.

Надвигающийся рокот вырвал Одинцова из задумчивости. Постукивая тротуарной плиткой на гребне, к нему приближалась очередная волна. Она подхватила его и бросила под растущий неподалеку куст. Затем раздался протяжный низкий звук, похожий на утробный рык огромного зверя, и всё стихло.

Виктор Петрович ещё какое-то время лежал, не шевелясь. Он страшился повторения только что произошедших событий и выжидал. Наконец, он поднялся, отряхнулся и уже не спеша двинулся к дому.

В подъезде Виктор Петрович замер в растерянности посреди лестничного пролёта. Коснулся пальцами стены, крепко сжал поручень. Некоторое время он скептически прислушивался к своим ощущениям. Ему было страшно возвращаться домой.

«А что если Любы там не будет? – подумал учитель, наконец, заставив себя сдвинуться с места. – Что если она не приходила ко мне? Или не было её в моей жизни вовсе?»

Перед квартирой Одинцов опять остановился. Вспомнил, что надо распаковать цветы. Он кое-как сложил газету и сунул в карман пиджака. Перехватил одной рукой букет и шампанское и открыл дверь.

Кто-то схватил его за свободную руку, выкрутил её за спину. Мозолистая ладонь опустилась на шею, сжала её, словно клешня, и наклонила Виктора Петровича так, что его голова оказалась почти у самых колен. В таком унизительном положении его протащили через коридор и втолкнули в комнату. Учитель во весь рост растянулся на полу.

-- Лосев, ёлки-палки! Ты что творишь?

-- Извините, товарищ капитан. Хлипкий он больно, силу не рассчитал.

-- Михалыч, Лось! Просто Михалыч. Понял?

-- Так точно, Андрей Михалыч!

-- Да ну тебя…

Застигнутый врасплох Одинцов не мог сообразить, что произошло. Его охватила паника. Он ползком добрался до стены, прижался к ней спиной и осмотрелся.

Люба сидела на кровати, поджав колени к груди и закутавшись в одеяло. Матрас и подушки были вспороты и выпотрошены. Рядом с ложем, на стуле, удобно устроился Михалыч. Лось загораживал собой выход из комнаты, а Бурак стоял у стеллажа. У его ног кучей свалены учебники и методические пособия.

Все трое, кроме девушки внимательно изучающей свои ногти, глядели на учителя. Лосев с жалостью, как будто заметил в подворотне мяукающего бездомного котёнка или хромую ущербную собачонку. Капитан с живым интересом, как филателист, которому в руки попала редкая марка, а Бурачок с презрительной ухмылкой.

-- Вот так встреча! – Сказал Михалыч. – Я ведь тебя на днях вспоминал. С коллегами в баньке парился, байки травили, как водится. Я им твой случай рассказал, так один мне и говорит, мол, ниндзя так ещё делали. Пачкали фекалиями имущество того, кого хотели оскорбить. Ты случаем не ниндзя?

Бурак захохотал, но осёкся, заметив, что капитан говорит без насмешки. Виктор Петрович молчал и, не в силах понять случившегося, выжидал.

-- Да, не… Что я, в самом деле?! Какой ты ниндзя? Ганди вылитый. Только очёчи на шнобель повесить.

Михалыч подошёл к учителю, помог подняться. Наклонился и отряхнул его колени, поправил лацканы пиджака. Было что-то пугающее в его вежливой непринуждённой манере разговора и навязчивом участии. Он словно сдувал соринки с упавшего на пол бутерброда. Капитан положил ладони на плечи Одинцову, пристально посмотрел в глаза. От этого взгляда ладони Виктора Петровича похолодели и покрылись потом.

-- Что скажешь, Бурак?

-- Нищеброд какой-то.

-- Экий ты недальновидный! Квартирка-то в самом центре… Поди пока в кухне осмотрись.

Бурак вышел. Михалыч снял руки с плеч учителя, поднял с пола букет и шампанское. Положил цветы на тумбочку и уселся на прежнее место. В кухне захлопали дверцы шкафчиков, зазвенела бьющаяся посуда, загремели кастрюли и прочая утварь.

-- Что, собственно, происходит? – наконец смог выдавить из себя Виктор Петрович.

-- Последствия того, что произошло. Как всегда, -- сказал капитан, обрывая фольгу с бутылки. – Может, познакомишь, доча? За знакомство выпьем.

Люба, а последняя фраза была адресована ей, ничего не ответила и потянулась за сумочкой. Раскрыв, стала суетно что-то искать, но Михалыч вырвал её у девушки из рук.

Одинцов в это время переварил услышанное. От сердца у него отлегло. Напряжение последних минут выплеснулось нервным заискивающим смехом.

-- Ах, вот оно что! Виктор Петрович Одинцов. Приятно познакомиться, очень рад. Честь для меня, так сказать. У меня с вашей дочерью отношения ещё не достигли той стадии, когда знакомятся с родителями и планируют будущее, но, раз уж так сложились обстоятельства, смею вас заверить, что намерения мои чисты и…

-- Насколько чисты твои намерения и как далеко зашли ваши отношения, я видел, -- перебил капитан. – Она у меня со странностями. Я переживаю, приглядываю, как могу. Камеру вот в сумочку вшил. Если хочешь, можем ещё раз вместе посмотреть. Давай! Прокомментируешь, расскажешь поподробнее о намерениях.

Учитель залился краской и умолк. Михалыч достал из сумочки паспорт.

-- А знаешь ли ты, что дочь моя, Воронцова Любовь Андреевна, ещё несовершеннолетняя? Взгляни! – он протянул документ.

-- Дай сумку, -- подала голос Люба. – Пожалуйста.

-- Вот это ищешь? – капитан извлёк пакетик с горстью розовых таблеток, потряс им.

Девушка, как голодный удав, следила за движениями отца. Чуть подразнив, он швырнул ей желаемое.

Одинцов смотрел, как Королева трясущимися руками вытащила пару таблеток, закинула в рот и разжевала. Моменты их недавней близости проносились перед его мысленным взором, переоценивались. Мнение о своих мужских способностях обрушилось ниже прежней отметки.

Из кухни вернулся Бурак.

-- Голяк, -- отчитался он.

Михалыч с хлопком открыл шампанское, надолго присосался к бутылке. Отпрянув, крякнул и утёр усы. Молча уставился Виктору Петровичу в глаза. Жутко стало учителю от этого взгляда. Он вспомнил своё первое впечатление о капитане, когда увидел его в отделении милиции и сравнил с добродушным поросёнком. Сейчас он понял, что очень сильно ошибался. Если допустить, что на каком-нибудь мясокомбинате существовал хряк с характером Михалыча, то, когда пробил бы его час, он бы не только заколол забойщика, но перебил бы весь персонал, складировал бы их тушки и, время от времени, по праздникам, использовал в качестве угощения.

-- Чем обиду мою откупать думаешь?

Голос капитана звенел, как стальной рельс под ударами тяжёлого молота. Одинцова пробил озноб. От страха его замутило.

-- Я человек маленький. Скромный доход простого учителя, -- пролепетал Виктор Петрович, борясь с приступами тошноты. – Но со своей стороны готов приложить максимум усилий для того, чтобы обеспечить Любочку, сделать её счастливой. И пусть я далеко не олигарх -- в доску расшибусь ради неё, поверьте… Пусть обстоятельства сложились неожиданно и не лучшим образом, -- совсем не так представлял знакомство с родителями -- но я всё-таки осмелюсь просить руки вашей дочери…

-- Ну, ты даёшь, как тебя там… Петрович! Как личность ты мне, конечно, импонируешь, но… Где залог благополучия моей дочурки? Гарантия благосостояния… Вот это? – Михалыч кивнул в сторону тумбочки, где прикрытая цветами лежала маленькая стопочка купюр. Остатки сбережений учителя.

Одинцов молчал. Капли пота выступили на его лбу, но он с достоинством выдержал направленный на него взгляд.

-- А что? – лицо капитана внезапно посветлело. – Коль у вас всё серьёзно и по взаимному согласию… По взаимному ведь?

Вопрос был адресован Любе. На её лице застыла блаженная улыбка. Зрачки настолько расширились, что серые глаза, стали похожи на две чёрные пуговки. Она никак не среагировала на голос отца и, казалось, чудесным образом, сквозь стены, созерцает космические дали.

-- Приход поймала? Ладно, молчание – знак согласия.

Михалыч поднялся со стула, обломал бутон одной из роз и подошёл с ним к учителю. Воткнул цветок в нагрудный карман Виктора Петровича.

-- Что скажешь, Бурак?

-- Хоть сейчас в ЗАГС!

-- Дело говоришь. Завтра, с утра пораньше, туда и отправимся, -- капитан снова выглядел довольным жизнью, этаким бесхитростным добряком. – А сейчас мне бы хотелось обсудить ещё некоторые нюансы. Мелочи, не имеющие для пылких и страстных сердец существенного значения… Однако эти детали смогли бы успокоить мою отцовскую душу, которая, честно говоря, всё ещё пребывает в некотором смятении от столь стремительного развития событий.

-- Сделаю всё, что только возможно. И даже больше, -- прижав руку к груди, пообещал учитель.

-- Больше чем возможно не надо. Квартирку на Любу отпиши, всего-то. Всё равно жить вместе будете. А для меня это было бы гарантом того, что завтра ты «заднюю» не включишь. И, кроме того, я был бы уверен, что дочурка моя, отдав лучшие годы престарелому ухажёру… Не обижайся, Петрович, но так оно и есть, и на моём месте ты поступил бы также… Так вот, чтобы дочурка моя в конце концов…

-- Боюсь, тут всё не так просто.

-- Не надо юлить, Петрович! А то я тебе мигом дельце сварганю. Совращение малолетних, с отягчающими. Как тебе? Я ведь напишу, что это не она наркоманка, а ты её на колёса подсадил. А ещё мы у тебя целый склад опасных психотропных веществ можем найти… Так что, давай. Прекращай мямлить! Будь мужиком, в конце концов. Взялся за гуж, как говорит народная мудрость…

-- А вы сами взгляните, -- Виктор Петрович кивком указал на угол, в котором валялось скомканное письмо Антонины Григорьевны.

Михалыч испытующе посмотрел на учителя. Будто пытался понять, не лукавит ли тот, не задумал ли какую-нибудь хитрость, или действительно хочет сказать что-то важное. Затем перевёл взгляд на Бурака и с нетерпением взмахнул рукой. Сержант поднял скомканный лист, старательно разгладил и только после этого подал капитану.

Нехорошее предчувствие охватило Одинцова. Счастье в очередной раз ускользало от него. Убегало, как вода сквозь пальцы. Он с обречённостью подсудимого ожидал, когда Михалыч окончит чтение. Возможность быть рядом с Любочкой зависела от его решения. И судя по тому, как менялось выражение лица капитана, решение не сулило учителю ничего хорошего.

Виктор Петрович с отчаянием смотрел на Любу. Надеялся, что девушка даст ему знак. Знак, что несмотря ни на что, они всё ещё могут быть вместе. Он жаждал, искал её взгляда. Следил за каждым движением, но внимание Королевы было сосредоточено на своих руках, которые без устали гладили, ласкали смятые простыни. Она так увлеклась этим занятием, что не заметила, как одеяло прикрывавшее грудь сползло.

Молчаливый Лосев исподлобья пялился на обнажившиеся прелести. Заметив это, Виктор Петрович с негодованием шагнул к кровати, желая защитить Любу от этого взгляда.

-- Ну, дай мне повод, -- с недоброй улыбкой сказал Бурак, встав на пути учителя. – Если б ты знал, как меня бесишь…

-- Та-а-ак, -- протянул Михалыч, скомкав письмо. – Патрончик-то холостым оказался. Подумать надо…

Лицо его с каждой секундой становилось мрачнее. На Одинцова он теперь смотрел, как на бесполезный предмет интерьера, место которому на помойке. Словно тот вдруг превратился в стул с отломанной ножкой или перекошенный шкаф с незакрывающимися дверцами.

-- Значит так, Бурак, действуем по плану. Вы везёте фрукт на склад, а я с девкой проверю, не созрело ли ещё что-нибудь.

Капитан поднялся и, наклонившись к самому уху Любочки, прокричал:

-- Алё! Гагарин!

Девушка с изумлённой улыбкой осмотрелась вокруг, будто всё сущее только что возникло из Небытия, и это чудо материализации доставило ей неимоверную радость. Взор её на мгновение коснулся Одинцова. Сердце его затрепетало от восторга. Ему вдруг очень захотелось поверить, что Королева взглянула на него, как совсем недавно на пороге его квартиры, с нежностью и желанием.

Мимолётной вспышкой возникло в голове учителя дивное видение: лазурный берег за окном; Люба в изящном зелёном платьице на балконе шикарных апартаментов; свежий средиземноморский бриз играет её волосами, обнимает гибкий стан. Сам он лежит на роскошном ложе с балдахином. И хоть Виктор Петрович никогда не был в Каннах, и даже не видел рекламных плакатов и брошюр этого курорта, в открывавшемся за окном виде он тут же узнал панораму этой французской жемчужины.

Одинцов почувствовал себя так, словно за его спиной выросли крылья. Они расправились, с нетерпением захлопали, ожидая момента, когда он даст им волю и позволит унести себя навстречу мечте. Маленькое пятнышко на солнце, зависимость Королевы от таблеток, тонуло в ослепительном сиянии новой мечты. Таяло в обещании счастья.

-- Собирайся, кататься поедем!

Девушка поднялась и обнажённой направилась в ванную. Движения её были грациозными и плавными. В то же время в них присутствовала сосредоточенность и собранность, как у кошки, идущей по хрупкому снежному насту.

Бурак заржал. Лось в смущении опустил голову, щёки его покрылись стыдливым румянцем. Он отошёл от дверей, освободив Королеве путь, и проводил таким взглядом, что Виктор Петрович буквально закипел от ревности. Лосев смотрел на Любочку не как на голую бабёнку со страниц мужских журналов, и не как на захмелевшую дамочку с коей хотелось завести интрижку, а как на женщину, с которой собирался провести всю свою жизнь. Так как смотрел на неё сам Одинцов.

Михалыч взял с тумбочки остатки сбережений учителя и протянул их Бураку.

-- Держи. Пива с Лосём выпьете.

Капитан шагнул к Одинцову, с неожиданным проворством выхватил шокер. Маленькая электрическая дуга, потрескивая, впилась в шею учителя. Содрогаясь в конвульсиях, он повалился на пол.

Дальнейшее Виктор Петрович помнил смутно и неясно. Так, проснувшись утром, вспоминает вчерашний день алкашик напившийся до беспамятства. Какие-то обрывочные размытые образы: свои ноги, волочащиеся по ступеням; мелкие мудрёные письмена чёрного и красного цвета на зелёной стене подъезда; освещённый тусклой лампой потолок с облупившейся побелкой и пыльной паутиной; и звук чьего-то тяжёлого, с хрипотцой и сильным запахом чеснока, дыхания над левым ухом.

Учитель окончательно пришёл в себя на полу в машине. Милицейский бобик подпрыгивал на ухабах, и Одинцов ударялся головой о ножку сидения. На поворотах, особенно левых, тянуло в сторону. Дикая боль вспыхивала в выкрученной и где-то зажатой ноге. Но его это не беспокоило. От удара электрошоком Виктор Петрович обделался по полной программе. Брюки были мокрыми от пояса до самых колен, а исподнее пропитано жидкой кашицей и липло к коже.

«Такой конфуз! – сгорая от стыда, убивался в мыслях учитель. – И Любочка должно быть видела меня таким…»

Когда автомобиль остановился, приклад автомата обрушился на голову Одинцова и, избавив от душевных страданий, отправил в спасительное глубокое забытьё.

Глава 3

Виктор Петрович очнулся лёжа на холодной сырой земле. Руки и ноги связаны, во рту кляп. Небольшое помещение, метра три на четыре, иллюминировалось бледным подрагивающим свечением крохотной лампочки. Под низким потолком змеилась пара ржавых чугунных труб. В спёртом воздухе витали и причудливо смешивались терпкие запахи подгнивших овощей, кошачьей мочи и собственных испражнений Одинцова.

Рослый Лосев двумя руками опирался на черенок лопаты, сутулясь, словно плиты перекрытия лежали у него на плечах. Штык его инструмента был погружён в кучу песка похожую на хребет поверженного дракона. Скудное освещение придавало лицу Лося гротеск и неповторимую художественную глубину. С него можно было бы писать картину: «Богатырь одолел последнее чудище». Воин полон печали и растерянности, поскольку сражаться уже не с кем, а делать он больше ничего не умеет. Бурак отлично вписывался в эту концепцию. Он сидел на корточках у края свежевырытой ямы и вполне сошёл бы за верного оруженосца или мудрого наставника, тонко уловившего состояние души своего подопечного и чётко осознавшего, что богатырскую удаль, и энергию нужно срочно направить в какое-нибудь полезное русло, пока тот не принялся крушить без разбора всё, что попадётся ему на пути.

-- Может ещё капнуть? – сказал Бурак. – Как-никак подвал не резиновый… Кто его знает, сколько их ещё закопать придётся?

Китель Лося на спине и под мышками пропитался потом. На лице его не отразился энтузиазм, однако он молча полез в яму.

-- Закапывать не будем, -- говорил Бурак, придерживая маленькую переносную лестницу, по которой спускался его товарищ. – Дождёмся звонка от Михалыча. Если всё хорошо, завтра к этому ещё два тельца докинем, до кучи. Как тебе, Лось? Могилку для шведской семьи роешь.

Из ямы с равными интервалами времени полетели небольшие кучки земли. Одинцов, наконец, начал понимать, что в этот раз побоями ему не отделаться. Он уже давно смирился с мыслью об исчезновении Вселенной, но никогда не задумывался о том, что в этом случае произойдёт с ним. Нет, он, конечно, размышлял об этом, но Конец Света не ассоциировался у него с собственной смертью и казался переходом к какой-то совершенно незнакомой непостижимой форме бытия. Виктор Петрович отказывался умирать. Только не сейчас, когда жизнь его снова наполнилась смыслом и заиграла яркими красками в лучах недалёкого счастья. Всё его существо протестовало против этого чудовищного акта насилия над собой.

Учитель обезумел от страха. Мышцы его непроизвольно сокращались, сжимались и разжимались. Он катался по земле, брыкался и извивался, как червяк. Из закрытого кляпом рта вырывались мычание и всхлипы.

-- Не шуми, гнида! – процедил Бурак и несколько раз пнул Одинцова.

В боку у Виктора Петровича что-то глухо щёлкнуло. Неприятное онемение медленно расползлось по левой части груди. Тело его обмякло, он затих и жалобно заскулил.

-- Чего хмурый такой, Лось? – Бурак с ухмылкой смотрел в глубину ямы. – Из-за шмары этой что ли? Запал? Так тут вопрос решённый. Засветилась она по полной. Сам знаешь.

Копошение в могиле для шведской семьи прекратилось. Оттуда вылетела последняя кучка песка, и послышалось хриплое дыхание Лося.

-- Далась мне эта… Девка, -- на последнем слове, которое Лосев с заметным усилием выдавил из себя после небольшой паузы, голос дрогнул. – Не могу больше… Я в милицию не за этим шёл!

-- Да? А зачем же? – И без того красные щёки Бурачка зардели от возмущения. – Чтоб ипотеку до конца жизни выплачивать?

-- Ты фильм «Холодное лето пятьдесят третьего» видел? После смерти Сталина амнистия большая была. Орды уголовников по стране бродили. У меня дед милиционером был, в облавах участвовал… Ему даже медаль посмертно дали.

-- Что ты мне заливаешь?! Какое лето? Какие облавы? Вся деревня знает, что твой дед пьяный в реку свалился.

-- Да? А ногу он где, по-твоему, потерял? Ранение получил, гангрена началась… А медаль ему после смерти пришла.

-- Байки про деда своего в дежурке травить будешь! Я тебя насквозь вижу. Мы ж с детства знакомы! И то, что ты у неё по ночам зависаешь – дело известное. Не отпирайся! Я помню, как ты на службу без фуражки явился. Ходил у всех клянчил… А где её потом Михалыч нашёл? Он уже давно заметил, что шмара эта тебе мозги пудрит, а ты уши развесил!

-- Ничего я не развесил!

Лосев со злостью схватился за лопату. Работа возобновилась и пошла быстрее. Его инструмент со звоном вгрызался в каменистую почву.

-- Да тише ты! Тише, -- Бурак с насмешкой улыбнулся, обнажив покрытые жёлтым налётом зубы. – Не ссы, Лось! Найдём мы тебе бабу. Без манды, но работящую. Не дури, главное. Шмару эту из головы выкинь, Михалыч уже новую присмотрел. Его держаться надо. Он мужик правильный. Голова! Возьми хотя бы этот подвальчик – сейчас в лесах, сам знаешь, то клады ищут, то побрякушки военные… А кто сюда сунется? А если и сунется, то кто знает, чей он? Висит себе замочек, да и висит…

В кармане у сержанта завибрировал телефон.

-- Михалыч. Наконец-то! Ало!.. Ало!.. Оборвалось… Подвал, гнида! – Бурак потряс телефон и глянул на экран. – Антеннок нет! Пойду на улицу выйду, перезвоню. Хорош рыть, Лось! Заканчивай тут с этой гнидой-интеллигентишкой.

Бурачок приоткрыл дверь подвала и осторожно просунул белобрысую голову в тёмный коридор. Осмотревшись, он вышел и, подсвечивая себе дорогу телефоном, направился к выходу.

Лосев вылез из ямы, подхватил Одинцова за грудки и волоком подтянул к краю могилы. «За что? За что?» -- хотел закричать Виктор Петрович, но получилось лишь замычать и всхлипнуть. Лось присел, надавив коленом на грудь жертвы. Достал нож. На его лезвии мелькнуло отражение искажённого гримасой ужаса лица Одинцова.

-- Мне твоего не надо, -- сказал Лосев и сунул во внутренний карман пиджака жертвы деньги, свою долю сбережений учителя.

-- Ты знаешь, что должен сделать?

Лосев долго смотрел в глаза Виктору Петровичу. Тяжёлый взгляд, как у Матросова собирающегося грудью прикрыть амбразуру вражеского дзота. Потом он отвернулся, и на некоторое время прислушался: чья-то неуверенная поступь в коридоре подвала, шарканье грубой ткани спецодежды по стене.

-- Останови нас! Ради Неё… Тш-ш-ш, -- горячо прошептал Лосев, перерезал верёвки стягивающие руки и ноги учителя, столкнул его в яму.

Одинцов грохнулся на дно, с трудом перетерпел боль, не издав ни звука. Услышал, как скрипнула дверь, и как Лось несколько раз воткнул нож в землю, как будто чистил от крови.

-- Всё тип-топ, Лосяра! – Бурак был в восторге. – Закончил? Закапывать не будем. Завтра у этого жмура компания появится. Давай сваливать отсюда. Жрать хочу, как собака.

Виктор Петрович не шевелился и задержал дыхание. Из ямы потянули лестницу, земля осыпалась на его голову.

-- Ещё один лох созрел! Михалыч говорит, что на нём сегодняшний промах наверстаем. Тот ей сегодня кулон с брюликами подогнал. Да и раньше не скупился, платье дорогущее купил… С картона что ли?

-- От Кардена.

-- Ложил я, от чего там оно… Лось, подержи дверь открытой – ни черта не видно, голову об эти трубы расшибить можно… Замок у тебя?

-- Да. Иди, я закрою.

Свет в помещении погас. Скрипнув ржавыми завесами, закрылась дверь.

Выждав безопасное время, Одинцов со стоном поднялся. Его избитое тело протестовало, из-за сломанного ребра каждый вдох и выдох причиняли боль в груди. В голове – тугой комок из мрачных мыслей. Ум учителя хватался за них, но боль мешала сконцентрироваться, и они рвались, как истлевшее тряпьё. Лишь эхом раздавались слова Лося: «Останови нас! Ради Неё!»

Учитель полез в карман за зажигалкой. В свете подрагивающего язычка огня он осмотрел яму: гладко стёсанные лопатой стены; край слишком высоко, чтобы до него можно было дотянуться. Единственный способ выбраться – подняться, упираясь в стены.

Виктор Петрович карабкался с отчаянным упорством. Как жук в банке удачливого энтомолога. Он упирался спиной, ногами и руками, сдирал пальцы в кровь, но раз за разом срывался на дно ямы.

Он неоднократно пытался звать помощь. Острая боль в левом боку не давала вдохнуть полной грудью – крик из него вырывался тихий и надрывный.

Выбившись из сил, Одинцов решил отдохнуть. Он подумал, что можно попробовать сделать подобие ступеней в стенах из каменистого твердого грунта. Небольшие ниши, в которые бы надёжно встала нога. Правда, для этого не помешал бы хоть какой-нибудь инструмент. В карманах он нашел лишь горстку мелочи, газету, в которую раньше был завернут букет, и зажигалку. Последняя казалась более менее годной.

Учитель попробовал дыханием согреть изодранные руки. Нащупал в темноте газету, поджёг её и протянул к огню озябшие пальцы. Через мгновение он уже неистово топтал ногами бумагу, пытаясь погасить занявшееся пламя.

Там, на горящем листе, Виктор Петрович увидел фото Любы и крупный заголовок под ним: «Внимание! Розыск!»

Сердце гулко билось в груди. Дыхание перехватило от волнения. Тлеющая бумага тихонько потрескивала под его ногами. В трубах под потолком, что-то тревожно зашуршало. Звук сливающейся воды быстро приблизился и умчался в сторону.

В горле у Одинцова пересохло, во рту растеклась вязкая горечь. Он наощупь распрямил газетный лист, чиркнул зажигалкой и прочитал.

«Внимание! Розыск!

Возбуждено уголовное дело по факту деятельности преступной группы лиц. Преступники путём вымогательства изымали у своих жертв денежные средства и материальные ценности, а также добивались переписи недвижимого имущества на одного из членов группы. В настоящее время выявлено три факта продажи квартир переоформленных на имя Воронцовой Любовь Андреевны. Документы поддельные, сделки признаны недействительными, однако злоумышленники скрылись с деньгами. Хозяева недвижимости считаются пропавшими без вести. В ходе оперативно-следственных мероприятий удалось создать фоторобот одного из подозреваемых, возможно организатора преступной группы. (см. фото) Опрос свидетелей установил, что одну из жертв последний раз видели в сопровождении работников правоохранительных органов, из чего следует, что преступники либо имеют доступ к милицейскому обмундированию, либо…»

Зажигалка обожгла пальцы учителя, и он её погасил. Где-то неподалёку, в темноте, капал конденсат. Посвистывал в вытяжках ветер. Казалось, совсем рядом, в толще земли, под весом навалившегося сверху грунта чуть слышно хрустят гниющие кости похороненных в подвале жертв.

Стало жутко. Одинцовым вновь овладели одиночество и страх, но перекрывало их, было сильнее, появившееся отвращение к себе. Невыносимый стыд за свою наивность и доверчивость. К горлу его подкатил ком, тяжёлый и угловатый, как армейский табурет.

Снова послышался приближающийся сверху шум. В этот раз в трубе что-то тревожно звенело, ударяясь о стенки. Затем над учителем что-то негромко брякнуло, и водопад из нечистот обрушился на его плечи и голову.

Виктор Петрович не думал выбираться из-под зловонной струи. Он её будто бы и не заметил. Маленький человечек внутри него разрывался от злости. Злость была бессильной и немощной, словно агония пригвождённого булавкой мотылька -- на себя, на Любочку и её подельников, на Тонечку и Ипполита, на правительство… На всю Вселенную.

«Какова шельма! Театр плачет -- такой талант пропадает… Ищу четвёртый тип, -- мысленно передразнил Любу Одинцов. – Как там Бурак говорил? Ещё один «лох» созрел? Ну, что ж, господин Четвёртый Тип, желаю вам сдохнуть прямо здесь. Вполне достойный, я бы даже сказал, блестящий финал для Вас!»

Учитель плюхнулся на дно ямы, в зловонную жижу, и закрыл глаза. Темнота проникала в его лёгкие вместе с воздухом, всасывалась в кровь и свинцовой усталостью растекалась по телу. Она лилась в сознание ласковой тишиной, растворяла беспокойные мысли и выдувала их, словно пепел из потухшего костра, оставляя после себя черноту безразличия.

-- Мужик, ты живой вообще?

Виктор Петрович открыл глаза. В помещении горел свет. На краю ямы стоял мужчина лет пятидесяти в спецодежде с маленькой надписью «ЖЭК» на груди. Строгий взгляд из-под нахмуренных бровей, выбритые до синевы щёки, две глубокие морщины от крыльев носа до подбородка. На голове чёрный беретик, какие обычно носят художники промышляющие портретами в городских парках.

Одинцов не знал, что сказать. Существовало два варианта ответа. Он сомневался и в том, и в другом. Поэтому молча смотрел на вопрошающего.

-- Ты что тут делаешь?

-- Клад ищу, -- учитель постарался вложить в голос весь сарказм, на который был только способен. Для придания большего эффекта он добавил матерное междометие.

Старший хмыкнул. Его серьёзность вмиг улетучилась.

В могилу осторожно заглянул ещё один работник ЖЭКа, совсем ещё молодой. Короткостриженый, с мальчишескими усиками и сросшимися на переносице густыми бровями. На лице его было выражение испуга: то ли от вида учителя, похожего на водяного, в яме полной нечистот, то ли присущее ему от рождения.

-- Нашёл?

-- Ага, спускайте вёдра – и вам зачерпну.

-- Вёдер у нас нет. Знал бы, что такое дело обломится – обязательно прихватил. Может тебе лучше лесенку подать? Шура!

Молодой исчез из поля зрения Одинцова и вскоре появился с лестницей. Спустил её в яму.

Учителя трясло от холода, конечности отказывались ему повиноваться. Он попытался встать и повалился на колени. На четвереньках, по локоть погружая руки в канализационную жижу, он добрался до лестницы и с трудом вскарабкался наверх.

-- Да ты совсем плох, -- констатировал старший. – Шура, дуй в кунг, возьми в моей сумке водку и закусить чего. Только перед Петровым не спались! От него потом не отвяжешься – наливать придётся.

Молодой ушёл. Старший, придерживая ногой дверь, суетился с разводным ключом возле косяка со стороны коридора.

-- Ты как попал-то сюда? – спросил он.

-- За огурчиками неудачно сходил.

У сантехника, наконец, получилось крепко зафиксировать ключ, и он с силой навалился на него. Раздался скрежет ржавого металла, и из крана на трубе потекла вода. Виктор Петрович подставил под струю руки и улыбнулся – она была тёплой. Пока он умывался, вернулся молодой.

Одинцову протянули стакан и бутерброд. Он выпил, закусил. Еда не лезла и словно крупномолотый щебень ободрала пищевод. Хотелось выпить ещё, но никто больше не предлагал.

-- Спасибо, мужики, -- сказал он.

-- И тебе не хворать, кладоискатель.

Учитель вышел в коридор. Боковое ответвление периодически озарялось мерцающим холодно-синим свечением. Виктор Петрович заглянул в него, но там был ещё один поворот. Очередная вспышка выхватила из темноты лишь обшарпанные стены и трубы под потолком.

Одинцов, как загипнотизированный, стоял в этом сиянии и смотрел на свои руки. Они были мертвенно-синего цвета. Маленький человечек внутри верещал, что надо бежать в милицию. Но чем дольше не шевелился Виктор Петрович, тем менее реальным ощущалось ему происходящее. Он повернул голову и посмотрел в дверь, из которой вышел – работники ЖЭКа уже разобрались с водкой и занялись трубой. Учителю казалось, что на самом деле он мёртв. Лежит на дне могилы, а всё, что сейчас происходит лишь иллюзия. После смертное путешествие души.

«Никакой милиции. Маленькие человечки сами разберутся со своими маленькими злодеями, -- решил учитель и направился к выходу. – Надо же им чем-то, в конце концов, заниматься».

Когда Виктор Петрович вышел из подвала, ноябрьское утро, холодное и хмурое, стелилось туманом. Глухой дворик был заставлен припаркованными автомобилями. Между ними, постреливая выхлопными газами, пытался протиснуться грузовик-мусоровоз. Стая пухлых воробьёв беспокойно шныряла меж голых ветвей одинокой яблони.

Единственный выход был по правую руку, в арку, куда и направился учитель. На стене дома он заметил табличку: «Толбухина, 22». Его с новой силой захлестнуло чувство нереальности происходящего. Словно в чужом беспокойном сне, он повернул за угол.

Под сводом арки, всего в нескольких шагах, был Петров. Он стоял на одном колене возле окна в подвал. Вспыхнула нестерпимо-яркая сварочная дуга. На противоположной стене искажённая сводом огромная черная тень сварщика угрожающе нависла над Одинцовым.

Защищаясь ладонью от ослепительного сияния, учитель осторожно приблизился к Петрову и похлопал его по спине. Сварщик прекратил работу.

-- Загулятко из магазина ещё не возвращался? – спросил Виктор Петрович.

Петров повернулся и снял маску.

Фейерверк мыслей и образов заискрился в голове Одинцова. На лице его застыла полоумная улыбка дрессированной обезьяны. Вселенная раскладывалась, как пасьянс. Карты легли на свои места.

Сварщик с недоумением смотрел на Виктора Петровича.

«Уж не напрашивается ли этот обосраный избитый бомж в собутыльники?» -- подумал Петров и спросил:

-- А тебе чего?

-- Да, вообще-то, ничего, -- ответил учитель.

Он начал в спешке рыскать по карманам. Что-то укололо палец. Роза в нагрудном кармане зацепилась шипом за ткань и чудом не потерялась во время ночных приключений. Виктор Петрович достал цветок. Растерянно повертел в руках, разглядывая, словно отброшенный сбежавшей ящерицей хвост, и уронил к ногам Петрова. Затем вынул из внутреннего кармана пиджака, того что ближе к сердцу, смятые бумажки и протянул их сварщику.

-- Вот, -- сказал он. – Мир вам, дуракам безголовым. Купите лучше водки.

Петров с сомнением помял в руках неожиданное пожертвование, просмотрел на свет. Учитель двинулся прочь, а сварщик с удивлением поглядывал то на зажатые в кулаке деньги, то на удаляющуюся фигуру.

Одинцов брёл со счастливой, чуть безумной улыбкой. Прохожие шарахались от него в стороны. Свежий утренний ветер шептал ему на ухо, обещал, что всё будет хорошо.

В голове, странным образом не нарушая общей безмятежности, вился рой беспокойных мыслей. О том, что надо срочно подыскать жильё и попросить прощения у Тонечки, чтобы она разрешила первое время пожить у неё. О том, что надо связаться с директором и попытаться вернуться на прежнее место в школу, а если тот не согласится…

Много о чём думал Виктор Петрович. Но природа Вселенной и её судьба его больше не беспокоили.