Artист

Глава 1

Ars gratia artis

Артист — не приспособленное к жизни дерьмо.

Ты можешь только клянчить кэш у сильных мира сего.

Заводы, бл*дь, стоят — одни, бл*дь, гитаристы в стране,

А ты все ноешь, как тебе трудно в этой войне.

«Закройте глаза и попробуйте представить цвет, который вы еще ни разу не видели. Но такой, который при этом объективно — независимо от того, способны ли вы мысленно нарисовать оный у себя в голове или нет, — существует в природе и теоретически вполне может быть считан, воспринят и "декодирован", то есть, проще говоря, увиден зрительным аппаратом, которым с завода снабжены другие живые существа (в том числе и инопланетные), помимо человека. Выражаясь строго научным, оптическим языком: попытайтесь вообразить, как может выглядеть какой-либо участок электромагнитного спектра за рамками видимого излучения, воспринимаемого человеческим глазом. Расшифровка для индивидуумов, альтернативно одаренных в иных, нежели физика, областях научного знания: не хроматические цвета в лице красного, оранжевого, желтого, зеленого, голубого, синего, фиолетового и не ахроматические цвета в лице белого, серого и черного, а также не все промежуточные, переходные значения между перечисленными (смешения, оттенки и полутона), а принципиально новый, доселе невиданный ни одним представителем людской расы цвет.

Ну как, получилось? Шах и мат, колористы! И даже не надо врать, что вы справились с задачей. Вот в том-то и дело. Вот она — проблема ограниченности человеческого восприятия! Вы же ведь не всерьез полагаете, что за границами видимого спектра — до красного и после фиолетового — нет и быть не может точно таких же, столь же знакомых и привычных нам, как радужная гамма, уникальных цветов, отчетливо различимых и определяемых зрительными системами нечеловеческих организмов? Кто сказал, что собственная палитра из, условно, десяти основных цветов, каждый со своим, присвоенным ему внеземной цивилизацией наименованием, не может быть обнаружена где-нибудь внутри того электромагнитного диапазона, что мы, человечество, зовем инфракрасным? Почему аналогичным образом не может обстоять дело и с противолежащей частью спектра, что в человеческой парадигме именуется ультрафиолетовой? Тем более что в этом случае за примерами в космос ходить не надо — земные пчелы, птицы и раки-богомолы не дадут соврать! Возможно, свой набор цветов присутствует даже и среди электромагнитных волн с длинами, соответствующими — опять же в людском наречении — рентгеновскому и микроволновому излучению!

"А как все это соотносится с искусством?" — спросите вы. "А никак, — отвечу я вам, — вышесказанное его напрочь обесценивает!" Все без исключения формы визуального искусства скованы примитивным устройством нашего органа зрения и, следовательно, неизбежно упираются в ограниченные возможности нашей зрительной перцепции, разбиваются об ущербность нашего с вами цветоощущения, если хотите. Все величайшие произведения изобразительного искусства, будь то картина, скульптура, сооружение или даже фотография, сводятся, таким образом, к банальной человеческой анатомии, физиологии, психологии — называйте, как угодно. Факт остается фактом: художник обречен творить, а зритель — постигать творение лишь в пределах узенькой, "великодушно" выделенной им природой полосочки электромагнитного спектра. И как сие неоспоримое обстоятельство, извольте-ка объяснить, может корреспондировать целям и задачам подлинного высокого искусства, которому, по-хорошему, надлежит иметь удобоваримый вид для всех разумных форм жизни, безотносительно к строению или вообще как таковому наличию у них тех или иных органов чувств и обусловленным этим особенностям их восприятия? С чего это вы вдруг взяли, что гипотетические, сферические инопланетяне в вакууме видят мир в той же области электромагнитного спектра, что и мы? Отчего вы вообще решили, что они мыслят такими исключительно нашенскими, сугубо человеческими категориями, как цвет и видимое излучение, а не, скажем, воспринимают реальность на каком-то самобытном, одним им только ведомом и абсолютно непостижимом для человеческого ума уровне? "Красота в глазах смотрящего". Хах, действительно… Правда, только в том случае, если у смотрящего вообще есть глаза».

Именно такие глубокофилософские мысли шизофреническим вихрем роились в голове у Николы Дупорукова, пока он, торопливо шагая, следовал к своей цели, и примерно такую обличительную речь он, достигнув места назначения, собирался толкнуть перед торжественно там собравшимися. В тот морозный январский день Дупоруков направлялся на какую-то очередную проходившую в его городе фотовыставку какого-то там именитого фотографа, где в очередной раз планировал совершить свою маленькую вероломную нападку на явившихся туда фотолюбителей и прочих деятелей изобразительного искусства, обвинив их самих и их ремесла в том, что они не заслуживают причисления к высокому творчеству.

Сам Николушка Дупоруков был молодым начинающим инсталлятором — но не тем, с помощью которого противостоявшие ему высокодаровитые творцы с врожденным талантом нажимать на кнопку спуска затвора чувством прекрасного и обостренным чутьем заваленного горизонта обычно устанавливали на свои, конечно же, макбуки с, как правило, поставленной на них виндой (месье знают толк в извращениях) пиратские версии своего любимого Adobe Photoshop, чтобы обрабатывать в оном свои высокохудожественные работы, вовсе нет. Никола был мастером инсталляции, то бишь являл собой художника, создающего замысловатые пространственные композиции из говна и палок готовых материалов и форм.

В один прекрасный день ни с того ни с сего возомнив себя незаслуженно непризнанным гением и самолично назначив себя чуть ли не единственным живущим на свете представителем истинного, совершенного и безупречного, самого что ни на есть утонченного и рафинированного искусства, наш самопровозглашенный уникум стал с тех самых пор вести непримиримую борьбу с тружениками всех иных, отличных от его собственного направлений творческого тыла, коих он мнил недостойными гордого звания «артист» и в коих оттого не желал признавать напарников по цеху, не находя им места вместе с собой в одной лодке. При этом ответом на вопрос, по какой такой загадочной причине все выставленные им в его пламенной тираде претензии и упреки в адрес визуального искусства в равной мере не распространялись и на саму инсталляцию, которая, вообще-то, представляет собой одну из его современных разновидностей и тоже воспринимается в первую очередь посредством столь, по его мнению, отсталого и ущемленного природой человеческого зрения, сей юный последователь Марселя Дюшана себя не то чтобы очень сильно утруждал, а не утруждал вообще.

Добравшись до места проведения мероприятия и в грубой манере растолкав парочку толпившихся у двери незрелых дарований от мира фотографии, которые это самое дарование от этого самого мира почему-то упрямо скрывали, Никола с шумом и гамом неуклюже ввалился внутрь. Потому как вход в фотогалерею весьма удачным для Дупорукова образом располагался в самой середине здания, он сразу же оказался не только в центре помещения, но и в центре внимания. Оторванные случившимся конфузом от созерцания фотошедевров, посетители экспозиции в одночасье затихли и в едином порыве недоумевающе уставились на осмелившегося нарушить их дружную единомышленническую фотокакофонию наглеца.

Несмотря на то что по изначальному плану он должен был произнести свой заготовленный по дороге разоблачительный монолог, на деле Никола, как обычно, все сделал, как не надо. Кое-как совладав с не на шутку разыгравшимся в нем от внезапно приковавшихся к нему суровых взглядовволнением, Дупоруков выпрямился, громко откашлялся и голосом школьного забияки, задирающего нравящуюся ему одноклассницу, противно прогнусавил:

— А Кен Роквелл и Энни Лейбовиц — никчемные бездари!

Справедливо посчитав, что озвученные им имена были известны далеко не всем присутствующим, и что его колкая эпиграмма в связи с этим могла, ускользнув от адресата, не произвести желаемого фурора и не нанести достаточный урон, нисколько не задев тончайшие струнки души и ни в коей мере не оскорбив чувства верующих в художественную мощь фотографии, Никола, малость помешкав, обежал испуганными глазами изумленную толпу и, разбив повисшую в зале тишину, в дополнение к ранее сказанному быстро протараторил:

— А Энди Уорхол, чтоб вы знали, — так и того хуже!

Вбив последний гвоздь в крышку гроба наивно полагающих, что фотография вполне заслуженно, обоснованно и правомерно занимает свое почетное место в пантеоне искусств, Дупоруков, не дожидаясь реакции обесчещенных им фотофанатиков, чьи святые реликвии, как ему думалось, он только что самым ужасным образом осквернил, развернулся и, словно стремящийся избежать возмездия за свою пакость нашкодивший первоклассник, дал деру.

— Опять этот сумасшедший! Когда его уже в «Белые вороны» положат, наконец! — крикнул кто-то вслед улепетывавшему хулигану.

— Авиагоризонт себе в говнозеркалки встройте, рукожопы! — буркнув себе под нос, со злобой ответил на это Дупоруков, чьи пятки уже сверкали метрах в пятнадцати от входа.

Ироничное, с изрядным налетом черного юмора имя «Белых ворон», надо пояснить, носила городская психиатрическая больница, куда местный плебс, в силу своего скудоумия и невежества неспособный постичь и, соответственно, по достоинству оценить прогрессивные, авангардистские идеи сумрачного гения, с завидным постоянством норовил его упечь.

Теперь, когда побочный квест был успешно завершен, путь борца с неугодными ему видами и формами искусства лежал в локацию, где ему предстояло взяться за квест основной. Отбежав от галереи на внушительное расстояние (как если бы всерьез притом полагая, что кто-то из уязвленных в самое сердце фотоэнтузиастов, желая набить хулителю фотоморали его бесстыжую морду, за ним бы погнался), поборник высокого искусства остановился и, отдышавшись, с чувством выполненного долга затопал на еще одну экспозицию — в этот раз не чуждую ему и бестолковую, а принадлежавшую его родной стихии и потому проникнутую глубоким потаенным смыслом, подлинно художественную выставку-инсталляцию.

Помимо того, что Никола, исполняя свое высшее предназначение, на постоянной основе вынужден был вести ожесточенное противостояние с внешними врагами настоящего искусства, ему, как и любому хорошему профессионалу, трудящемуся в условиях рыночной среды, так или иначе приходилось считаться с врагами внутренними, сиречь конкурентами. Самым заядлым противником, самым заклятым соперником его, практически единственной творческой фигурой в городе, кого он рассматривал в качестве достойного себе оппонента, в ком зрел опасного конкурента, усматривая реальную для собственной непревзойденности угрозу, и кого по этой причине уважал и даже, в чем ему было стыдно признаться, немного побаивался, был его собрат по ремеслу, также художник-инсталлятор, Заруб Шайзелепкин.

Как раз на премьерный показ нового порождения очумелых шайзелепкинских ручек и спешил теперь Никола, попутно в мыслях понося на чем свет стоит своего более преуспевающего и прославленного визави, коему он на самом деле втайне от самого себя завидовал.

Стоит сказать, что Дупоруков и Шайзелепкин, будучи одними из всего лишь от силы пяти городских кузнецов поп-арта, были, само собой, хорошо знакомы не только лично, но и с творчеством друг друга. История их негласной конфронтации и закулисной вражды, их остервенелого соперничества и бескомпромиссного состязания за титул первого поп-артиста на деревне насчитывала к тому моменту уже добрую пару-тройку совсем не добрых лет.

И хотя работы Николы всегда были объективно более талантливыми, изысканными и оригинальными, чем халтурные поделия Заруба, а также, в отличие от большинства шайзелепкинских тяп-ляпов, действительно сами по себе несли хоть какой-то смысл, не возлагая задачу по высасыванию его из пальца и притягиванию его за уши целиком и полностью на плечи несчастного больного СПГС созерцателя, экспозиции последнего стабильно пользовались более высокой популярностью и спросом у праздно окультуривающейся публики. Происходило сие досадное недоразумение ввиду того, что Шайзелепкин, невзирая на меньшую степень его одаренности, при всем при том был несравнимо более умелым продавцом, нежели Дупоруков, и с рождения умел как следует прорекламировать, завернуть в нужную обертку, правильно подать и, что называется, грамотно впарить плод своей бесталанности. Все это, естественно, не могло не огорчать и не печалить нашего героя, на почве чего он, то и дело разочаровываясь в жизни и впадая в депрессии из-за творческих фиаско, собственной непонятости, неоцененности и, как следствие, невостребованности, подолгу отсиживался в своей мастерской в компании с подорванной верой в человечество и алкогольным коктейлем авторской разработки, сокрушаясь по поводу несправедливости нашего бренного мира.

Так, за две недели до описываемых событий почти незаметно прошла дупоруковская выставка-инсталляция с, казалось бы, интригующим, позаимствованным у Пушкина названием «Окно в Европу». Композиция выставки была представлена единственным арт-объектом, в роли которого выступал установленный под стеклянным куполом мощный телескоп. Концепция данной импровизированной мини-обсерватории (которая, по идее, должна была открывать свои двери страждущим приобщиться к труЪ-искусству лишь в ясную безоблачную погоду, а еще лучше — ночью, но которая тем не менее была доступна для посещения вне зависимости от условий видимости звездного неба и только в дневные часы) заключалась в том, что заглядывавший в окуляр наблюдал одноименный с частью света и героиней древнегреческой мифологии галилеев спутник Юпитера. Для этих целей прибор надлежало подвергать периодической настройке, чем трепетно, с ревностной любовью и заботой собственноручно и занимался автор сия блестящего образчика вершины человеческой мысли. Тем самым, подобно тому как прорубленное Петром окно в Европу наземную должно было способствовать оцивиливанию варварского русского народа, прорубленное Николой окно в Европу космическую также призвано было повышать культурный уровень дремучего российского населения, но, в принципиальное отличие от петровского, не размеренно и постепенно, а самым кардинальным и драматическим образом — так, чтобы всякая забредшая на инсталляцию темная деревенщина, лишь всего одним глазком взглянув в аппарат (как будто в обычный монокулярный телескоп можно посмотреть как-либо иначе), тотчас же на месте образовывалась, просвещалась и выходила на улицу уже высокодуховным интеллигентом.

И несмотря на то, что щедро предоставленной Николой в общественное пользование машиной моментального просвещения, как уже было сказано, мог за умеренную плату воспользоваться любой желающий, таких желающих, к сожалению, набралось совсем немного: за все время проведения выставки мгновенную добровольную дебыдлизацию в дупоруковском изобретении прошли всего пять неотесанных мужланов и одна неотесанная мужланка.

Зато, прибыв к павильону, где демонстрировалось новейшее вытворение его коллеги по промыслу, Дупоруков тут же врезался в выстроившуюся у входа многолюдную шеренгу. Задетый за живое, он лишь титаническим усилием воли заставил себя проглотить этот еще один тяжелейший удар судьбы по самолюбию, едва удержавшись от того, чтобы не начать во весь голос покрывать матерными, отнюдь не свойственными высокой культуре словами все это полуграмотное сборище ни черта не смыслящих в качественном искусстве ценителей китча, что дружным мушиным полчищем по инерции слетелось бездумно поглазеть на очередную выпущенную в свет под распиаренным брендом ничего не стоящую пустышку.

Обиженно закусив губу, распираемый гневом от собственного бессилия Николушка за неимением лучшего вынужден был, с трудом пересилив глубокое отвращение к сплошь окружавшим его люмпен-маргиналам, смиренно занять свое место в конце быдлоколонны.

Отстояв очередь за злосчастным билетом, Дупоруков, затаив дыхание, опасливо прошествовал внутрь павильона, где его очам во всей красе предстало то, что на сей раз вышло из-под зарубовских шаловливых ручонок. Новоявленное детище шайзелепкинского гения, названное им не иначе как «Засов снаружи двери», имело вид, как ни парадоксально, самой обыкновенной выкрашенной белым лаком деревянной двери в такой же белой деревянной дверной коробке, одиноко установленной в центре круглого, тоже деревянного, но уже радикально-черного постамента; над черной дверной ручкой, опять-таки в полное оправдание наименования композиции, размещался запиравший дверь, также черный, железный засов.

Не веря своим глазам, Никола, время от времени замирая, прищуриваясь и загадочно хмыкая, несколько раз обошел арт-объект кругом, точно бы подозревая, что какие-то детали принадлежавшей топорищу Заруба галиматьи ускользают от его пытливого взора, и что он, таким образом, видит не весь архитектурный ансамбль целиком, а лишь какую-то его часть. Так, впрочем, и не прозрев по итогам наматывания шести кругов, отказывавшийся что-либо понимать Дупоруков застыл на месте и, насупившись, угрюмым взглядом вперился в дверь.

— Засов снаружи двери… Как полагаете, коллега, что хотел сказать автор? — вдруг донесся до Николы аристократический голосок стоявшего поодаль мужчины. Благородного вида джентльмен лет сорока был облачен в элегантный костюм-тройку и, судя по внешнему виду, имел дворянское происхождение. Свой вопрос он адресовал еще одному точно такому же явно голубых кровей господину, очевидно изволившему пожаловать с ним сюда в одной свите. Взяв паузу на обдумывание, второй театрально задрал нос и, придав лицу умное выражение, таким же манерным породистым голосом, что и первый, высокопарно заизлагал:

— Видите ли, мой достопочтенный друг… Сим искусным творением автор, нисколь в том не сомневаюсь, красноречиво экспонирует нам столь часто и столь опрометчиво недооцениваемую многими неискушенными обывателями значимость контекста для понимания сущности того или иного явления… Ведь что по своей глубинной сути есть засов? Конечно, когда мы произносим «засов на двери», всем нам — людям психически здоровым и рациональным — в мозгу тотчас рисуется эдакое незамысловатое запорное устройство, установленное непременно изнутри двери, то бишь со стороны какого бы то ни было помещения… Да и как, в конце концов, может быть по-иному? Кому в здравом уме, в самом деле, взбредет в голову размещать оное снаружи двери? Ради чего, скажите мне? Дабы оберегать находящегося на улице от тех угроз, что способны исходить от заключенного в пределах строения? «Абсурд!» — ответите вы и будете правы, но только лишь на первый, обманчивый взгляд…

— Прошу прощения, сударь, — вежливо прервал его спутник, — а как же прикажете быть с, скажем, конюшнями, коровниками и подобного рода вольерами, засовы на которых, насколько даже мне — человеку от сего далекому — ведомо, располагают как раз таки снаружи воротины, дабы заточенные в оных создания не соблаговолили вырваться на свободу?

— Прелестное замечание, мой проницательный товарищ! — похвалил второй интеллигент первого и, важно поправив галстук, величаво продолжил: — Но, видите ли, мой сердечный приятель, дело в том, что вы чересчур вдаетесь в частности. В плоскости обозреваемого нами экспоната совершенно очевидным, на мой скромный взгляд, представляется то, что автор имел в виду засов на двери именно обыкновенного дома, привычного нам с вами людского жилища. И именно сквозь данную призму восприятия перед нами в полный рост предстает, если позволите, отсталость и узость мышления Хомо сапиенс, выражающаяся в его слепой приверженности выработанным ранее паттернам, знакомым образам и моделям, усвоенным с раннего детства мнимым аксиомам. Простота и обыденность такой элементарной вещи, как засов, кажутся нам столь бесспорными и априорными, видятся нам настолько непреложной истиной, что, слыша словосочетание «засов на двери» без сопровождения его контекстом, наш зашоренный разум сей же миг спешит преподнести нам расположенность такового механизма внутри дома как нечто само собой разумеющееся, заведомо правильное и единственно возможное. Меж тем, однако, стоит добавить к оному сочетанию всего одно конкретизирующее обстоятельство «снаружи», как устоявшийся в общепринятом сознании шаблон немедля рвется, обнажая под собой подлинную природу вещей, что вечно скрывается от нас за связанностью наших суждений принятыми нами самими же представлениями и правилами, в кои мы себя, пускай даже сами того не сознавая, по доброй воле заковываем. Этакий непреодолимый порочный круг мыслительной деятельности человека разумного…

— И тем самым подчеркивая если не превратность, то как минимум неоднозначность той системы координат, в которой нам, как сторонним наблюдателям, волею богов суждено воспринимать и оценивать все окружающие нас предметы и феномены… — с понимающим видом кивнув, развил глубокую, как Марианская впадина, мысль компаньона первый эстет.

— Именно так! — торжествующе воскликнул второй. — Ну а пронзительный, намеренно подчеркнутый автором контраст между черными и белыми элементами, в свой черед, символизирует извечный конфликт меж холодным беспристрастным умом с одной стороны и непрестанно чинящей ему препятствия грудой ложных исходных предпосылок с другой…

— А ведь что-то в этом всем и правда есть, как бы ни хотелось мне того признавать… — вздохнув, удрученно пробормотал подслушивавший вдохновенный разговор Дупоруков.

Не желая более внимать интеллектуальной беседе двух тонких знатоков искусства и еще больше расстраиваться, Никола развернулся и, подавленный, вяло поплелся на выход.

«Неужели и у этой вульгарной бестолочи Шайзелепкина в кои-то веки удалось заложить в свою поделку годный посыл? — не переставал мысленно рвать на себе волосы Дупоруков по пути домой. — Шаблонность мышления, значит… Как там говорят англичане? To think outside the box…[1] Реально же ведь глубоко, не поспоришь… Гнусный Заруб, в который раз меня обставил и перещеголял! Ну ничего. Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

Придя домой, непревзойденный гений, которого в очередной раз превзошли, схватил из холодильника бутылку «Хеннесси», «Фанты» и «Блю Кюрасао», которые, смешанные в нужных пропорциях, как вы, думаю, поняли, и являлись компонентами того самого оригинального дупоруковского микса (наш месье, не будь дурак, тоже знал толк в извращениях), и, замотивированный ошеломительным успехом конкурирующей фирмы, безотлагательно, даже не переодевшись в рабочую одежду, проследовал к себе в мастерскую, где, вдохновленный глубинным месседжем шайзелепкинской экспозиции, проработал до поздней ночи.

Поскольку Николе Тарасовичу — так, кстати, величали нашего героя по батюшке — в целях поддержания душевного равновесия жизненно необходимо было постоянно доказывать всем вокруг ошибочность их воззрений (как говорится, не мог спать спокойно, пока в интернете кто-то был неправ) и регулярно самоутверждаться за счет одержанных в таких спорах побед, а в тот день его вера в себя, наоборот, лишь вновь пошатнулась, в ту ночь он очень долго не мог уснуть, отбиваясь от беспокойных мыслей и тревожных воспоминаний. Да и как, в конце концов, можно было безмятежно предаваться Морфею, когда в мире было столько идиотов, верящих в миф о большей успешности двоечников и троечников по сравнению с хорошистами и отличниками, считающих, что двадцать тысяч лье под водой — это глубина погружения, а не пройденное под поверхностью моря расстояние, да и вообще искренне удивляющихся, что вероятность совпадения дней рождения хотя бы у двух людей в группе, состоящей всего лишь из двадцати трех человек, превышает пятьдесят процентов?

***

«Закройте уши ладонями и попробуйте проиграть в голове звук, который вы еще ни разу не слышали. Хотя нет, стоп, подождите-ка… Здесь ведь так уже не прокатит. В случае со звуковыми волнами такая постановка задачи будет не совсем корректна: физиологически никак нельзя услышать и, следовательно, мысленно воспроизвести то, что находится за пределами диапазона слышимости, а вот представить в голове цвет, в отличие от звука, наверное, в теории все-таки можно, невзирая даже на то, что абсолютно точно так же, собственно, физиология не позволяет нам увидеть то, что находится за пределами диапазона видимости.

Хм… И как же тогда мне начать сегодня свой спич?.. Окей, зайдем с другой стороны.

Ну что, музыкантики, нот всего семь? Ой… Ну дава-айте, дава-айте — сейчас вы все тут, конечно же, дружно броситесь поправлять меня, что нот, если мы говорим про октаву, вообще-то не семь, а двенадцать, ну а уж если рассматривать целиком всю палитру нотного разнообразия на примере обычно применяемых в традиционной музыке звуков — от самого начала субконтроктавы и вплоть до самого конца пятой октавы, — то аж целых сто восемь. И это все применительно к одному лишь равномерно темперированному строю, а ведь существует еще микрохроматика с ее микроинтервалами, микротональные музыкальные инструменты и исполняемая на них микротоновая музыка, где нотоассортимент еще больше!

Хроматика, тональность, тон, полутон… Хах! Сейчас осознал, что у вас даже многие ваши фундаментальные термины внаглую сперты из родственной музыке в плане художественной неполноценности живописи. "Хрома" — это же ведь "цвет" с греческого, а тональность — изначально категория, которой оперировали художники, и которую вы уже потом у них бессовестным образом позаимствовали. Ну ладно визуальщики: у них искусство хоть и тоже априори ущербное, но они, по крайней мере, сами себе понятийный аппарат разработали. А вы, аудиальщики, даже не удосужились потрудиться над созданием собственной терминологии — пришли уже на все готовенькое, не нашли ничего лучше, чем тупо украсть у более изобретательных соседей по творческому дому. И только не надо сейчас оправдывать это откровенное воровство идеями Листа, музыкально-цветовой синестезией и неясно в чем выражающимся, якобы тесным родством музыкального и изобразительного искусств.

Но мы отвлеклись от темы. Так вот. Какая разница, сколько там у вас нот, и сколько средств музыкальной выразительности в вашем арсенале, если вся ваша музыка утрачивает всякий смысл на частотах ниже двадцати герц и выше двадцати килогерц, а равно и просто в отсутствие звукопередающей среды? Это вот такое вот у вас высокое искусство? Которое может существовать и восприниматься только в контексте окружающей слушателя упругой субстанции, способной передавать колебания, так еще и при условии, что его слуховой диапазон хотя бы приблизительно или частично соответствует нашему? А ничего, что в других гипотетически возможных мирах, населенных разумными существами, подобной среды может просто-напросто не быть? И как быть с тем, что, даже если таковая там и представлена, обитающие там индивиды могут иметь слуховую систему, настроенную на иные вибрации? К примеру, слышать в той области частотного спектра, что люди, эгоистично отталкиваясь от, прямо скажем, не слишком выдающихся способностей собственного слухового аппарата с урезанными ТТХ, высокомерно и с горделивым пренебрежением нарекли инфразвуком и ультразвуком? Вы на кой хрен на пластинку "Вояджера" своих дебильных песенок поназаписывали? Вы так уверены в том, что те, кто его обнаружат и смогут разобраться с воспроизведением, даже если это когда-нибудь все же произойдет, будут способны их услышать?

И теперь ответьте-ка мне, пожалуйста: как все формы вашего аудиального искусства, которые могут обретать свое воплощение лишь только в тепличной обстановке, при одновременном выполнении сразу нескольких ключевых условий, которые далеко не факт, что где-то еще, кроме нашей планеты, в этой случайной Вселенной встречаются, могут заявлять какие-то серьезные притязания на принадлежность к настоящему "хай арту" — обязанному обладать абсолютной универсальностью и безоговорочной транслируемостью для всех без каких-либо изъятий потенциальных потребителей, вне зависимости от заданных природой параметров среды их обитания и индивидуальных особенностей физиологии их слухового анализатора? Не кажется ли вам, дорогие аудиалисты, что порог вхождения в ваши ремесла неоправданно завышен? "Музыка — единственный всемирный язык, не требующий перевода…" Ага, конечно. Какой идиот это ляпнул? Пусть расскажет это тем, у кого нет ушей».

Со дня дерзкого налета Николы на фотовыставку и последовавшего за этим посещения им инсталляции Шайзелепкина прошло около месяца. Все это время крепко поймавший музу Дупоруков практически безвылазно просидел в мастерской, где не покладая дупорук трудился над созданием величайшего шедевра — его опуса магнум, что просто обязан был навеки войти в историю мировой культуры и многократно опередить по степени своей гениальности все прочие изваянные доселе арт-объекты, а уж тем паче пошлую зарубовскую ширпотребщину, раз и навсегда заткнув ее гнусного ваятеля за пояс и утерев ему нос, а быть может, даже и вдобавок — в случае особого успеха — заткнув его за нос и утерев ему пояс.

Как уже наверняка догадался прозорливый читатель, тем холодным февральским вечером наш бравый д'Артаньян с кичливым девизом «один против всех, и все против одного» намеревался провести свой подлый набег на базу еще одного противоборствующего лагеря. На этот раз избрав себе в качестве жертвы ничего не подозревавших протеже Эвтерпы, коих он рассчитывал застать врасплох, амбассадор тонкой эстетики снова вышел на охоту, впервые за длительное время наконец-то выбравшись из дома и не забыв прихватить с собой на дело солнцезащитные очки. Ежели оный же прозорливый читатель на этом месте вдруг задастся резонным вопросом, за каким дьяволом кому бы то ни было в здравом рассудке бессолнечным вечером могут понадобиться очки от солнца, то здесь, во-первых, надо не забывать, что человеком в здравом рассудке Никола Тарасович, очевидно, со всей определенностью не являлся, а во-вторых, стоит иметь в виду, что наш бунтарь испытывал неподдельное извращенное удовольствие, когда действовал наперекор общепринятым правилам и логике. Напяливая на себя данный неуместный в отсутствие солнца аксессуар в темное время суток на манер лирического персонажа знаменитого хита Кори Харта, сей ярый борец с системой вместе с тем вовсе не преследовал цель самообманом держать себя в блаженном неведении, сквозь пальцы поглядывая на измены возлюбленной, как это делал тот самый парень в темных очках из песни, а всего лишь навсего подчеркивал свою индивидуальность и банально самовыражался, выделяя себя из скучной серой массы, на которую он больше всего в жизни не хотел походить, — хоть бы даже для этого и приходилось слыть в глазах стада чудаком.

Дабы осуществить задуманное, Дупоруков первым делом отправился в местную филармонию, где в тот вечер опять должны были играть «Щелкунчика» Чайковского, и которая как нельзя лучше подходила на роль храма аудиальных искусств, с чьей кафедры он мог бы прочесть всем пожаловавшим на концерт инакомыслящим, иноверцам и прочим заблудшим душам противоеретическую лекцию. Подоспев за десять минут до начала мероприятия и разузнав в кассе стоимость самого дешевого билетика на еще не раскупленные места, наш настоящий, а значит, бедный и вечно голодающий художник, однако, вынужден был, браня алчных организаторов за неподъемный ценник в — лучше сядьте — семьсот пятьдесят рублей за несчастные боковые ложи, отказаться от первоначального замысла в пользу плана Б.

Вспомнив, что совсем неподалеку располагалась музыкальная школа, где тоже было полным-полно всякого рода вероотступников, и, что было гораздо более существенно, вход куда с восьми до восьми с понедельника по субботу был полностью бесплатен, совершенно свободен и абсолютно беспрепятственнен, Никола не мешкая принял решение сместить фокус грядущей атаки с безбожников зрелых и матерых на безбожников юных и начинающих.

Как раз туда-то и держал теперь свой путь отважный пастырь, мимоходом репетируя в уме текст антимузыкальной проповеди для сбившейся с праведной тропы паствы. Будь он в эти моменты не на излюбленной, столь бесспорно удобной позиции всегда только задающего вопросы, а напротив — на позиции всегда только на них отвечающего, и спроси у него кто-нибудь, например, с какой это такой стати он вдруг решил, что любому претендующему на высокое искусство продукту человеческого творчества непременно пристало характеризоваться таким неотъемлемым, с его отнюдь не скромной точки зрения, атрибутом, как безусловная межвселенская интерпретируемость, то есть пресловутой способностью быть воспринятым, осмысленным и постигнутым абсолютно всеми предположительно существующими в Универсуме разумными организмами, то ничего сколь бы то ни было убедительного и вразумительного в свою защиту апостол Никола выжать из себя, разумеется, не сумел бы.

По прибытии на место непоколебимый ортодокс (никаким православным верующим который при этом, как можно было заподозрить исходя из его убеждений, никогда в помине не являлся, а отыгрывал скорее воинствующего атеиста), не снимая солнцезащитных очков, прошел внутрь здания музыкалки. Соврав усердно бездельничавшему у себя в коморке вахтеру о цели своего визита, Дупоруков — с таким уверенным видом, как будто он в точности знал, куда ему было нужно, — пулей взлетел по лестнице на второй этаж, завернул куда-то налево и решительно засеменил по вестибюлю. Поравнявшись с первой же по ходу движения дверью, он, ни секунды не раздумывая, без стука и колебаний ворвался в учебный класс.

Пойманные с поличным за бесполезным занятием сольфеджио, маленькие нехристи оторвались от своих тетрадок и испуганно насторожились. Нехристь большой в лице педагога же, по всей видимости приняв свирепо вломившегося неадеквата в темных очках за так называемого школьного стрелка, в один миг побледнел и в ужасе отпрянул назад к учительскому столу. На счастье всех присутствовавших, Никола Тарасович стрелял исключительно лишь деньги у родителей, сигареты у прохожих, а также исполненными презрения глазами, голыми фактами и одетыми остротами, да и то большей частью либо мимо, либо вхолостую.

Промаршировав до середины помещения, грозный кунстфюрер повернулся лицом к аудитории и, внезапно поймав страх сцены, как и в прошлый раз чертовски разнервничался. Окинув растерянным взором замершую в напряженном ожидании публику, он, вместо того чтобы начать декламировать свою контракустическую пропаганду, главные тезисы коей он накидал еще на пути в филармонию, неожиданно для самого себя громогласно проверещал:

— А ваш Бетховен, между прочим, — глухой маразматик!

От этих непроизвольно вылетевших из его собственных уст слов Дупорукову стало так стыдно, что ему, чтобы не думать о своем позоре, пришлось даже прикусить язык. Если кто из вас имел сейчас смелость предположить, что борец за чистоту искусства вдруг резко осознал всю комичность и абсурдность своих баталий, то спешу огорчить: вы сильно недооценили силу духа и твердость характера нашего персонажа. В действительности терзания рьяного заступника высокой культуры спровоцировало то, что он, невзначай огласив одно распространенное заблуждение, уподобился тем самым тем самым идиотам (sic! — мы тут не жалуем этих ваших амфиболий), тупость которых мешала ему спокойно спать по ночам. Естественно, Никола прекрасно знал, что великий немецкий композитор окончательно лишился слуха только под конец жизни, а не был, как ошибочно полагали бесчисленные болваны, глухим с рождения, но, с тем чтобы побольнее ущипнуть сидевшую перед ним ораву сопливых лабухов, вынужден был в нарушение своих принципов поддержать данный миф.

Выполнив свою священную миссию, самоизбранный наместник Аполлона на Земле, посланный им направлять развитие искусства в богоугодное русло путем избавления оного от нежизнеспособных, тупиковых ветвей эволюции, устремился на выход и уже хотел было уйти с прерванного им урока, как вдруг на ходу опамятовался и, сдвинув брови, затормозил. Уже в дверях запоздало смекнув, что атакованные им малолетние особи музыкального пола если и имели знакомство с трудами последнего представителя венской тройки, то в лучшем случае лишь с «К Элизе», первой частью Пятой симфонии и первой частью Лунной сонаты, и что брошенный им в огород классика унизительный камень, как следствие, вряд ли сыскал горячий отклик в их сердцах и пятых точках, Николушка решил, пока было еще не слишком поздно, исправить ситуацию. Чуток поразмыслив, он с ненавистью просверлил глазами оцепеневших от шока адептов «коробочного» искусства (о происхождении сего термина будет поведано далее), чьи честь и достоинство, как ему показалось, были недостаточно попраны, и, для пущего устрашения противника обведя класс пальцем, вдогонку высказал то, что, как он надеялся, точно должно было нанести душевные раны музыкально одаренной молодежи:

— Ну а то, что вы, подрастающие любители безалкогольного пива и безмузыкальных песен, в топе своих чартов слушаете, это вообще не музыка, а музыкосодержащий продукт!

— Да вам, батенька, в «Белые вороны» прямая дорога! — уже в спину гаркнул оставлявшему поле жестокой битвы воину наконец оправившийся от потрясения преподаватель.

— Ага! Сколько музыкантов нужно, чтобы сыграть арию в вакууме?! — не оборачиваясь, своеобразно парировал сию ремарку эффектно удалявшийся Дупоруков и был таков.

Теперь уже на все сто процентов, в полном объеме исполнив свой сакральный долг, сумасбродный инсталлятор, который взамен полагавшегося ему по роду деятельности сооружения инсталляций почему-то предпочитал отнимать хлеб у специалистов из смежной сферы, устраивая такие вот перформансы, непринужденно выпорхнул на мороз и, ликуя от очередной одержанной им над «коробочниками» победы, с чистой душой взял курс домой.

Еще и до того, как Никола месяцем ранее имел честь побывать на шайзелепкинском «Засове», он издавна испытывал потребность и пребывал в беспрестанных поисках емкого и точного слова, метко и красноречиво описывавшего его кровных супостатов — творцов, деятельных энтузиастов и просто преданных почитателей тех низкопробных сортов искусства, которые, на его строгий взгляд, по определению не могли быть отнесены к фанатично опекаемому им «хай арту». Заслуживает ли отдельного упоминания тот факт, что это обидное прозвище обязательно должно было снабжаться явственно уничижительной коннотацией и носить смертельно оскорбительный характер в глазах тех, для кого оно предназначалось. И ровно такое, отвечающее всем запросам обозначение вспало ему на ум в результате озарения, снизошедшего на него тогда, когда он, впечатленный новой работой Заруба, вспомнил английскую идиому «To think outside the box», дословно (надмозг.) переводящуюся на русский как «думать снаружи коробки». Так как все узколобые профаны, что имели причастность к поклонению неуниверсальному и нетранслируемому творчеству, по умолчанию были наделены примитивным воображением, а стало быть, мыслили не снаружи коробки, а именно внутри нее, слово «коробка» просто идеально, как счел Дупоруков, передавало всю суть явлений, чьи лаконичные прозвания так долго прятались от него где-то на задворках сознания. С тех самых пор все искусство, не соответствовавшее, по его мнению, им самим установленным стандартам и мерилам высокого, блюститель истинной художественности язвительно окрестил «коробочным», а его приверженцев — «коробочниками».

Феномен победоносно расползшейся и пустившей, словно чума, по всему миру свои отравленные ростки «коробочности», в доктрине апологета элитарного искусства и по совместительству главного «антикоробочника», отчасти объяснялся следствием открытой им закономерности, которую он нарек «эффект внезапного обнаружения у себя музыкального дарования и немедленного становления рэп-артистом в случае установки на компьютер FL Studio при наличии дома караоке-микрофона» или же попросту «синдром кальянного рэпа». В общем виде формулировка выявленного им принципа имела следующий вид: «чем ниже порог вхождения в какую-либо сферу творчества и, следовательно, легче создание относящихся к этой сфере творений, тем больший должен содержаться в срезе соответствующего вида искусства процент второсортных и откровенно бездарных произведений, потребительский спрос на которые при всем этом в подавляющем большинстве случаев не будет связан со степенью их художественной ценности поддающейся логическому обоснованию корреляцией, а зачастую и вовсе будет состоять с ней в контринтуитивной обратно пропорциональной зависимости». Отсюда, в частности, выводилось наблюдение, названное им парадоксом Макана — Хаммали — Наваи: «чем хуже продукт, тем больше у него обожателей».

На подходе к жилищу невольник мастерской, почти целый месяц не выходивший на улицу и не успевший за время своей вылазки наверстать упущенное, подумал, что было бы неплохо вдоволь нагуляться по меньшей мере на еще один месяц вперед и, решив прислушаться к выданной учителем музыки рекомендации, загарцевал прямиком к «Белым воронам». Если кто из вас на сем моменте вновь посмел наивно допустить, что оголтелый идеолог собственнодупоручно разработанного им революционно-радикального «антикоробочного» учения вдруг резко признал факт своего умопомешательства и, размахивая белой рубашкой и белым флагом, пошел добровольно сдаваться в цепкие лапы отечественной клинической психиатрии, то должен на сей раз порадовать: вы опять-таки не приняли в расчет силу духа и твердость характера нашего далеко уже не маленького любителя экстремизма. На самом же деле выбор Николой такого маршрута был продиктован тем обстоятельством, что городская психлечебница размещалась в самом конце набережной, где не только было очень красиво и благолепно даже в зимнюю пору, но и — что для него, как для ярко выраженного социофоба, имело намного большее значение — где в силу удаленности от центра и благодаря мило приютившемуся рядом сумасшедшему дому рыскало очень мало людей.

Совершать променады по центральному району и иным точкам притяжения города, где денно и нощно шастали толпы народа, Дупоруков крайне не любил — там его все жутко раздражало. Бесили беспорядочно и безвкусно понатыканные тут и там здания и постройки, памятники и мемориалы, парки и скверики, олицетворявшие собой постылое ему «коробочное» монументальное искусство. Нервировали картинные галереи и выставочные залы, где демонстрировались мерзкие ему произведения «коробочной» живописи. Коробочили кинотеатры и театры, где соответственно показывались ненавистные им исчадия «коробочного» кинематографа и отродья столь же «коробочного» сценического искусства. Напрягали концертные залы и филармонии, где играли противные ему «коробочные» музыкальные сочинения. Вымораживали, наконец, без дела шатавшиеся по городу и бесцельно слонявшиеся по всем означенным местам тупоголовые «коробочники», даже не желавшие задумываться, к примеру, о возможности существования иных, обнаруживаемых умозрительным методом измерений сверх обыденных, эмпирически осязаемых в их лапотно-замшелом представлении о пространственно-временном континууме как о конструкции, описываемой сугубо по простенькой модели «три плюс один» («ширина, высота, глубина» плюс «время»), четырех.

Даже сейчас, ступая по заснеженной брусчатке, которой был замощен прилегавший к «Белым воронам» безлюдный участок набережной, и сталкиваясь с немногочисленными все же изредка попадавшимися ему навстречу шальными прохожими, наш закоренелый социопат не мог не терять самообладание и не заводиться при тут же навязчиво одолевавшей его в такие мгновения мысли о том, что каждый из них потенциально мог быть, а вероятнее всего, даже являлся омерзительным потомственным «коробочником» в третьем поколении.

Чтобы хоть как-то переключиться и отвлечься от терроризировавшей его паранойи, Тарасович полез в карман куртки и достал постоянно находившиеся при нем хай-фай-плеер iBasso DX180 и ничуть не менее хай-фай наушники-капельки FiiO FH7s. Воткнув последние в первый, он вставил вкладыши в уши, включил музыку и положил плеер обратно в карман.

Вопреки тем враждебным постулатам и лозунгам, что он замышлял задвинуть сегодня в своем антимузыкальном пасквиле, и тому, что он в тот день вместо этого фактически выкинул, музыку Никола всем сердцем пламенно любил. Вернее сказать, не просто любил, но и в придачу был тяжело болен неизлечимым заболеванием под названием «аудиофилия» страстным аудиофилом, то есть получал наслаждение не от самого прослушивания музыки, а от факта обладания дорогостоящей звуковоспроизводящей аппаратурой и оборудованием предъявлял строжайшие требования к качеству звучания и всячески старался добиться предельно возможных (к счастью, с учетом довольно ограниченного бюджета) его показателей.

Дупоруковским фаворитом от музыкального королевства, которое, как он был убежден, не имело никакого иного уготованного судьбою сценария, кроме как по причине патологической зависимости от сюзеренов — слухового диапазона слушателя и упругой звукопередающей среды — так до скончания веков и прозябать при феодально-пещерном строе, тем не менее был эксцентричный французский композитор Эрик Сати, своим инновационным, новаторским подходом к сочинительству на добрые полвека опередивший свое время и заложивший основы для дальнейшего развития сразу нескольких направлений в музыке.

С высоко поднятой головой вышагивая в солнцезащитных очках по тротуарам ночного города и слушая через премиальные устройства общей стоимостью порядка ста тысяч рублей спираченный с торрент-трекеров высочайшего качества Hi-Res-аудиоматериал (ясное дело, исключительно в lossless-форматах с максимальными доступными на выбор битрейтом и частотой дискретизации), наш тайный воздыхатель теплого лампового стоически утверждался в своем неоспоримом интеллектуально-духовном превосходстве и превозносился над проплывавшими мимо непритязательными, неискушенными «коробочниками», каждый первый из коих вообще понятия не имел о том, что такое кодеки, обеспечивающие сжатие аудиоданных без потерь, и рад был довольствоваться своими убогими ста двадцати восьми килобитными эмпэтришками, качнутыми с какого-нибудь условного «ВКонтакте», искренне притом веря, что его жалкие эирподсы в связке с ничуть не менее жалким айфоном или пускай даже последним айподом есть недосягаемый эталон качественного саунда.

С наушниками в ушах бороздя под покровом ночи городские просторы, Никола слышал, как под корпусом его iBasso c едва уловимым стрекотом производят свои сложнейшие вычисления и точнейшие декодирования четыре цифро-аналоговых преобразователя. Ощущал, как приятно внутри него вибрируют конденсаторы, и как сладостно шумят резисторы. На кончиках пальцев чувствовал, как чарующе текут по кабелю из посеребренной монокристаллической меди его наушников FiiO электроны. Обволакиваясь в воздушность и проваливаясь в необъятную звуковую сцену, всем нутром осязал, как нежно гудят их арматурные излучатели. А затем уже доставал плеер и запускал музыку, включая своего любимого Сати.

Проветрившись и развеявшись, дважды за время прогулки прослушавший все «Гимнопедии» и «Гноссиенны» Дупоруков ретировался с набережной и потянулся к своему уютному инсталляторскому логову. Завтра на том же месте, что и в предыдущий раз, открывалась новая выставка Шайзелепкина, куда у Николы, само собой, заранее был намечен визит.

В тот день у него, надышавшегося свежим леденящим воздухом и здорово подуставшего, не было никаких проблем с тем, чтобы быстро заснуть: стоило его голове только было коснуться подушки, как он мгновенно отрубился. Ночью ему снился очень необычный сон.

Во сне, выряженный по подобию товарища Сухова в белую фуражку, белую гимнастерку и бежевые галифе, Никола в неизменно сопутствовавших ему даже в сонном царстве темных очках путешествовал по раскаленной безжизненной пустыне в сопровождении, как ни странно, говорящей лошади. Единственное, что он, нисколько, по-видимому, не смутившись этим ее вполне рядовым для животного умением, спросил у клячи, была ее кличка, на что та меланхолично ответила, что у нее не было имени. Своей мертвенной монотонностью и молчаливой уединенностью, звенящей умиротворенностью и застывшей безмятежностью пустыня кардинально диссонировала с шумным суетливым городом, в котором Дупорукову приходилось по долгу службы чахнуть. Здесь не было ни Шайзелепкина с его халтурщиной, ни вездесущих образцов «коробочного» искусства, ни вечно докучающих «коробочников». Здесь, под палящим солнцем среди барханов, в окружении одного лишь выжженного песка, где на сотни километров вокруг не было абсолютно ничего, что могло бы его раздосадовать, и никого, кто мог бы доставить ему боль, он вдруг ощутил себя по-настоящему счастливым.

Мимолетное счастье это, впрочем, разом закончилось и, с оглушительным грохотом рухнув, вдребезги разбилось, когда ни свет ни заря — в двенадцать часов дня — предательски раздался сигнал будильника. Вернувшись из сказочного мира грез в реальный мир слез, как обычно не выспавшаяся за всего-то десятичасовой отдых творческая личность неохотно продрала глаза и, позавтракав и собравшись, выдвинулась на открытие зарубовского экспо.

Снова вытерпев тягостное стояние в одной очереди с необразованными охламонами (которым, как бы то ни было, стоило отдать должное за то, что в свете как такового проявления ими интереса к инсталляции, за которой стояло светлое будущее не только искусства, но и без преувеличения всего человечества, они заведомо не могли быть записаны в несметные ряды «коробочников»), Никола, у которого на этот раз уже не было варианта не раскошеливаться на билет, скрепя сердце распрощался со своей кровно выпрошенной тысячей и нетерпеливо влетел внутрь павильона. С боем протиснувшись сквозь сумбурно толокшиеся на выставочной площадке плотные скопища черни, что загораживали ему обзор, он наконец воочию узрел то, что представлял из себя свежевыделенный продукт шайзелепкинской жизнедеятельности. Пораженный увиденным, «антикоробочник» в замешательстве приоткрыл рот и, ошарашенно почесывая в затылке, как баран на новые ворота вылупился на экспонат.

Не претерпевшая за месяц ни единого изменения и никоим образом не трансформировавшаяся, с ровно того же самого круглого радикально-черного постамента на него в ответ насмехательски глядела ровно та же самая белая дверь в ровно той же самой белой дверной коробке; над ровно той же самой черной дверной ручкой же, как совершенно правильно подсказывает вам ваша интуиция, по-прежнему виднелся ровно тот же самый черный засов. Единственной вещью, которая с прошлого раза подверглась модификации, и вообще одной лишь единственной метаморфозой, которая с того времени произошла с арт-объектом, было его выгравированное большими белыми буквами на боковой стороне постамента название: там, где раньше красовалось и так прорывное и многозначительное «Засов снаружи двери», теперь читалось еще даже более игропереворачивающее и глубокое «Засов изнутри двери».

Возмущению Дупорукова не было предела. Крепко сжимая кулаки и стискивая зубы от переполнявшей его ярости, он из последних сил укрощал в себе животный порыв, заключавшийся в жгучем соблазне взять в руки ближайшую из ограждающих стоек, что отделяли его от этого ранее никем невиданного, впервые сегодня явленного свету шайзелепкинского шедевра, и начать неистово крушить ей капитально преобразившуюся с момента их первого рандеву композицию. С горем пополам успокоившись, никогда еще не чувствовавший себя настолько обманутым и одновременно униженным инсталлятор привел мысли в хаотичный порядок и, тяжело вздохнув, еще раз пронзил негодующим взором обновившуюся надпись.

«А че, так можно было, что ли?! Просто поменять название и во второй раз показать лохам то же самое, выставив как качественно новую работу?! Так можно же ведь точно так же тогда и фильмы одни и те же в кинотеатрах крутить круглый год, просто меняя названия каждый раз! Хотя постойте-ка… До чего-то похожего уже ведь додумался Тимур Бекмамбетов… Но ладно, хрен с ним. Почему такое ощущение, что из всех здесь присутствующих только меня что-то не устраивает? Неужели кроме меня тут нет сейчас ни одного человека, который был на первом "Засове"? На его выставки же одно и то же тупое безвкусное быдло всегда ходит. Им что, все абсолютно нормальным кажется? Ничего нигде не смущает? Никакого обмана и подвоха не чуют? Всем все нравится? Ну хорошо, их проблемы. Но я-то?! Эй, за что я заплатил косарь?! Верните мне бабки назад!» — рвал и метал про себя Никола.

Тихо обкладывая ушлого Шайзелепкина и хитро провернутую им махинацию трехэтажным матом, он в какой-то миг рассудил, что просто так это дело оставлять было никак нельзя, и даже, гневно подорвавшись, бесстрашно направился к кассам с твердым намерением поругаться и потребовать возврат впустую уплаченных денег, но на полпути струсил и передумал, отчего-то уверив себя самого в том, что Закон «О защите прав потребителей» будет в этой ситуации не на его стороне. В конце концов, Никола Тарасович был не каким-то там никчемным юристом, который не приносит обществу никакой пользы, и чья смерть проходит для человечества совершенно незамеченной, а очень даже кчемным созидателем, которому еще предстояло коренным образом изменить мир и покрыть себя вечной славой, обессмертив свое имя для потомков, поэтому разбираться в приземленных, мелочных и несущественных для судьбы людского рода мещанских правовых вопросах ему не подобало.

Покидая павильон, упершийся в спины также пробиравшихся к выходу иностранцев Дупоруков, немало удивленный и уколотый тем, что экспозиции его злейшего недруга, судя по всему, имели определенное признание и репутацию даже у зарубежных ценителей труЪ, невольно стал свидетелем — специально с этой целью грея уши — следующего их диалога:

— You know, Lenin thought that cinema was the most important of all the arts. What a big misconception… Poor dude just didn't live to see such things as installations and performance art[2].

— Lennon? Correct me if I'm wrong, but I believe he actually said that art is only a way of expressing pain… Are you sure he could think this way about cinema, considering the fact that he was a musician himself?[3]

— No, not Len-NON — Len-IN, you dummy. Not the one who got shot by Mark Chapman, but the one who got hit by Fanny Kaplan[4].

— Wait, he got hit by a fish? And what's so funny about it?[5]

«Вот же пиндосы тупорылые. Наверняка тоже глубинный смысл этого шайзелепкинского высера между собой обсуждают и выискивают, как те два сноба-псевдоинтеллектуала в смокингах», — расплывшись в сардонической улыбке, внутренне усмехнулся ни слова не понявший из подслушанных им реплик Никола, который — по аналогичным причинам, что и в случае с бездуховной юриспруденцией, — паршиво знал бездуховный английский язык.

По возвращении домой самый стреляный воробей и самый тертый калач на российском культурном фронтире, которого в очередной раз всухую перестреляли и в труху перетерли, высвободил из холодильного плена ингредиенты для своего эксклюзивного коктейля и, раздираемый кипевшей в нем лютой злостью на артистов-аферистов вроде Заруба, а еще даже большей — на тех, кто подобное их неприкрытое мошенничество поощрял вниманием и рублем, вновь прямым курсом, точно бы опаздывая на супергеройский вызов по спасению мира искусства, помчался сразу в свою инсталляторскую кузницу, где, окрыленный теперь уже не бездонным подтекстом «Засовов», а желанием раскрыть всем глаза на тотальное отсутствие у них такового и наконец-таки сорвать за счет этого с их автора по недоразумению нацепленную на него маску гениальности, опять до самого утра, не смыкая распахнувшихся после сегодняшнего очей (которые в отличие от очей остальной общественности отныне не нуждались в принудительном разомкновении), прокорпел над своей будущей жемчужиной.

Из-за того, что в тот день Дупоруков по своему обыкновению разочаровался в жизни, ничего и никому не доказав и даже не предприняв к тому ни единой попытки, в то утро он, снедаемый чувством вины перед Аполлоном, чьи надежды и высокое доверие он в который раз уже не оправдал, снова без конца ерзал в постели, безуспешно сражаясь с бессонницей. Да и как, в самом деле, мог он завалиться на боковую и, тотчас же отключившись, забыться беззаботным сном, когда на планете проживало столько кретинов, принимающих за чистую монету миф о том, что люди используют потенциал своего мозга лишь не более чем на десять процентов, всецело убежденных, что взаимное расположение небесных тел и их позиция относительно тех или иных зодиакальных созвездий в момент рождения человека предопределяют его темперамент и характер и в дальнейшем оказывают непосредственное влияние на его поступки, поведение и судьбу, да и вообще не знающих, как пользоваться тремя ракушками из «Разрушителя» функциями памяти «MRC», «M+» и «M−» на калькуляторе?

***

«Закройте… Так, подождите. А что вам закрыть-то?.. Хм… Значит, так. Закройте рот и слушайте сюда. Ставлю перед вами следующую нетривиальную задачу: сперва мысленно прочувствуйте, а потом опишите всем нам — так, чтобы все без исключения здесь присутствующие, однозначным и недвусмысленным образом истолковав ваши слова, ясно и четко определили, что имеется в виду, и, ни на миллиметр не разойдясь во мнениях, единогласно пришли бы к общему консенсусу, а еще лучше даже — сами ощутили бы то же самое у себя на языках, — фундаментально новый, пока неизведанный никем, за исключением вас, вкус. Поясню: не тот, который укладывался бы в такие понятные и хорошо знакомые всем с раннего детства базовые вкусовые категории, как "соленый", "сладкий", "кислый" и "горький", а равно не тот, который можно было бы охарактеризовать при помощи производных от них вкусовых оттенков и привкусов наподобие "острый", "терпкий" или "металлический", а такой, для передачи сути которого ни в одном языке мира не существует подходящих лексических единиц. Первому справившемуся публично обязуюсь выплатить миллион долларов!

Уже слышу, как откуда-то с задних рядов раздается: "Некорректная постановка вопроса! Заведомо невыполнимая задача!" Ну ладно, без проблем. Давайте перейдем от вкуса к еще одному неотчуждаемому компоненту, еще одной неотделимой составляющей вашего, как вы все тут, понятное дело, считаете, высокого искусства — запаху. Раз уж не вышло со вкусами, то, быть может, вам удастся проделать ту же манипуляцию с запахами? Как насчет попробовать вообразить радикально новый, не нюханный до вас ни одним представителем вида Хомо сапиенс аромат и словесно обрисовать его другим в столь красочной и детальной манере, что они после вашей наводки и сами отчетливо учуют его у себя в носах? Опять же напоминаю важное условие: нафантазированный вами аромат не вписывается ни в одну из существующих концепций дескрипции запахов, так что эпитеты и сравнения по типу "древесный", "цитрусовый", "цветочный", "ванильный", "хвойный", "мускусный" или что бы вы там еще ни привели в пример не помогут ни вам — донести до нас, ни нам — вас уразуметь. Азарта ради размер вознаграждения за первое успешное выполнение задания удваивается!

Ну что, восторженные поклонники Юлии Высоцкой? А-а-а… Дайте угадаю: и вновь вам, фан-базе Косте Ивлева, совершенно непонятно, к чему я всю дорогу веду, и вновь вам, целевой аудитории Макаревича и Урганта, все требуется, как маленьким, разжевать и в рот положить, да? Ну что ж поделать… Ну о каком, скажите мне, бога ради, высоком искусстве вообще может идти речь, когда вся ваша кулинария завязана на изначально несовместимых с ним, в корне противоречащих всему его существу вкусоощущении и обонянии? И причем если такие же непригодные для этих целей светоощущение и звукоощущение хотя бы могут похвастать наличием у них основанной на вполне реальных и конкретных реперных точках системы объективных ориентиров и каких-никаких критериев — условно, это точно черное, а это точно белое, это точно до-диез, а это точно си-бемоль, то хеморецепция же, на которой зиждется ваше псевдоискусство, от начала и до конца субъективна и сугубо индивидуальна, опирается на максимально размытые и неопределенные параметры и зависит от огромного количества факторов, начиная от психофизиологических и заканчивая социокультурными. То есть даже если допустить, что гипотетические внеземные гуманоиды обладают органами чувств, схожими с нашим языком и носом, мы все равно ни за что не найдем с ними общий язык — и нос! — и точки соприкосновения в вопросах оценки восприятия вкусов и запахов. И это все что, по-вашему, безошибочный отличительный признак аутентичного "хай арта", любые ипостаси коего, на минуточку, должны получать плюс-минус одинаковый отклик в сердцах всех наделенных разумом существ, независимо от их персональных предпочтений?

Ну а ежели у неведомых пришельцев нет как таковых вкусовых и обонятельных анализаторов? Почему вами принимается за безусловную данность то, что в результате эволюционного процесса, на протяжении многих миллионов лет происходившего на их планетах, у них обязательно должны были сформироваться сенсорные системы, аналогичные нашим? Откуда такая уверенность в этом? Что, если гости из космоса попросту физически не смогут отведать приготовленное вами блюдо и насладиться его божественными ароматами по причине банального отсутствия у них нужных рецепторов? Об этом вы, конечно же, не думали?

Да уж, братья гурманы! Если что меньше гастрономии и заслуживает маркироваться лейблом "высокохудожественное творчество", то, наверное, разве что только порнография. Ну а коли искусство — это общий дом для нас всех, то я съезжаю из вашей грязной коммуналки! Ищите меня в моем отдельном, особо охраняемом от вас всех роскошном особняке! "О вкусах не спорят". "На вкус и цвет товарищей нет". Хах, круто подмечено! Сложновато, должно быть, спорить о вкусах с товарищем, чьей физиологической конструкцией рецепция таковых в принципе не предусмотрена, не правда ли? Арс лонга, вита брэвис, нетоварищи!»

Дупоруков самодовольно улыбнулся. Сегодня очередной его «антикоробочный» манифест получился как никогда сильным и проникновенным. «Ну все. Хватит. Напросились. Чаша терпения преисполнена. В этот раз стопудово не очкану и изложу все точь-в-точь как по пути в голове набросал», — твердо заключил Никола и решительно дернул на себя дверь.

Каково же было изумление верховного «антикоробочника» всея «коробочной» Руси (у которого, как и всегда, не было ответов на собственные же вопросы, и который при этом почему-то гораздо больше беспокоился о возможности постижения земного искусства инопланетянами, нежели самими землянами), когда, бесцеремонно вторгшись в помещение посреди какого-то важного мероприятия, он не обнаружил внутри ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего кулинарный мастер-класс, который, по имевшейся у Дупорукова оперативной информации, должен был здесь в это время проводиться, и на безрассудный одиночный штурм которого он, собственно говоря, так уверенно в тот день и шел в рамках выполнения ежемесячного, ставившегося ему лично Аполлоном кипиай по борьбе с «коробочниками».

Вместо аппетитных благовоний фруктов, специй и жареного мяса или пленительных ноток свежеприготовленных яств, кушаний и десертов, что должны были витать в здешнем воздухе, в ноздри Николе ударил насыщенный фимиам не то ванильного, не то лавандового рафа на безлактозном соевом молоке и стойкое амбре гремучей смеси из безмерно богатого внутреннего мира и тонкой, как юмор рассказчика лезвие кинжала, душевной организации. Вместо кухонных столов, за которыми должны были заниматься готовкой ребята-поварята, вдоль стен, вздымаясь стройными рядами, громоздились столики письменные, за которыми задумчиво восседали юные натуры с одухотворенными лицами и возвышенными идеалами. Вместо того чтобы, вооружившись вручную заточенным, безупречно острым ножом Samura и разделочной доской, старательно нарезать овощи, между делом помешивая томящийся на плите суп, сидевшие в аудитории высоконравственные судари и сударыни, экипировавшись идеологически верными макбуками и айфонами, активно что-то выстукивали на клавиатурах своих девайсов, периодически потягивая из кофе-стаканчиков источавшие те самые ванильно-лавандовые букеты напитки. На столиках перед юношами и юношессами бледными со взорами горящими вместо книг рецептов лежала, судя по обложкам, одна лишь художественная литература. В дальнем конце аудитории, вместо шеф-повара в белом кителе и колпаке, маячил, очевидно, пытавшийся вести какой-то семинар лектор в строгом костюмчике, которого Дупоруков своим беспардонным появлением самым нахальным образом перебил.

Обескураженный несовпадением ожиданий с реальностью, Аполлонов помазанник в неверии помотал башкой и, на всякий случай проморгавшись, внимательно присмотрелся к висевшей позади дырявившего его укоризненным взглядом лектора интерактивной доске. Все еще не теряя надежды, что на проецировавшемся на нее изображении он сейчас увидит нечто вроде «Секреты приготовления идеального том-яма» или «Как сделать классический капкейк в домашних условиях», наш наивный инсталлятор, однако же, в реальности прочел там совсем другой, окончательно подтвердивший его догадки и расставивший все по своим местам заголовок. Как он ни вглядывался, сколько он ни моргал и ни жмурился, непреклонные буквы в верхней части слайда, к его превеликому неудовольствию, раз за разом упрямо складывались в одно и то же сочетание «Десять советов начинающим поэтам и писателям».

— А-а-а… — озадаченно протянул Никола, в голове у которого все никак, в отличие от ловко собиравшихся в неугодные ему слова букв на слайде, не складывался воедино пазл.

Несмотря на свое искреннее смятение, строгий ревнитель высокого штиля уже прекрасно представлял, куда его угораздило занести, — на подобного рода собраниях ему, как человеку искусства, неоднократно доводилось бывать ранее. В таких местах читали Кафку с Кастанедой и боготворили Бродского с Мандельштамом. Здесь было заведено поголовно увлекаться психологией (разумеется, не серьезной научной, а псевдонаучной популярной) и перманентно желать выйти из зоны комфорта. Тут обретали свое пристанище многообещающие, но чаще всего в итоге не сдерживавшие обещания молодые стихоплеты и восходящие, но чаще всего в итоге пинком под зад кубарем скатывавшиеся молодые графоманы. В зависимости от количества пройденных тренингов личностного роста и, соответственно, достигнутой стадии просветления здесь предписывалось хронически пребывать — неукоснительно отчитываясь об изменении своего в той или иной мере не располагающего к продуктивной работе агрегатного состояния — то не в потоке, то не в ресурсе, то не в моменте. В целях регулярного повышения высоты и чистоты духовных помыслов тут полагалось не реже одного раза в год ездить на отдых в Дубай или, на худой конец, навещать культурную столицу, непременно оповещая о том весь свет посредством размещения в соцсетях типовых снимков на фоне одних и тех же достопримечательностей (иначе зачем вообще нужны были путешествия, если как не для того, чтобы держать о них в курсе все свое окружение?).

Общались между собой в этих приютах убогого писаки и обителях модных рифмачей исключительно на смешении английского с нижегородским. По барабанным перепонкам в данных локациях отовсюду стучала такая исконно русская, ласкающая слух лексика, как «вайб», «хайп», «трэш», «кринж», «изи», «токсик», «френдли», «чиллить» и «хейтить». По местному информационному пространству безостановочно и невпопад циркулировали «абьюз», «буллинг», «газлайтинг», «редфлаг», «софт скиллс» и «тайм-менеджмент». Вместо того чтобы смеяться, здесь рофлили, вместо того чтобы злиться — триггерились. Здесь не проверяли, а чекали, не использовали, а юзали. Взамен «легкий» тут надо было говорить «лайтовый», взамен «классный», «крутой» или «клевый» — «топовый». Упаси вас господь сказать тут «поделись мнением» или просто «прокомментируй», а не «предоставь фидбэк» или хотя бы «дай обратную связь», не подумавши брякнуть «пугающий», а не «криповый», или сгоряча ляпнуть «удобный», а не «комфортабельный». Употребление в речи «продвигать» взамен «форсить» или «опыт» взамен «экспириенс» здесь хоть и не возбранялось, но расценивалось самое малое как моветон. Отваживавшийся же оперировать тут допотопной и несуразной конструкцией сродни, тьфу-тьфу, «найти общий язык» вместо продвинутого и разнопланового «наладить коннект», или, того хуже, безнадежно устаревшей и резавшей ухо «крайний срок выполнения» вместо идущего в ногу со временем и куда как более благозвучного «дедлайн» не только рисковал быть просто-напросто непонятым, но и автоматически подписывался на присвоение себе внеочередного звания лейма или душного деда.

Без дальнейших церемоний, или, как выражаются чопорные англичане (и как никогда не выразились бы описанные выше топорные нижегородцы), without further ado, Дупоруков, о чем вы и без лишних пояснений смекнули, находился среди типичных представителей цвета современной российской нации на заседании какого-то литературного кружка.

— Молодой человек, вы что-то хотели? — привел остолбеневшего Николу в чувство недовольный голос лектора.

Вслед за прозвучавшим вопросом на заглянувшего не на тот огонек стража высоких жанров любопытствующе обернулась теперь уже вся разношерстная литераторская фауна, включая ту ее поглощенную думами о великом часть, что до того момента его не замечала.

— А-а-а… А где тут кулинарный мастер-класс? — с некой обидой и даже претензией промычал Дупоруков, еще раз пробежавшись недоуменными глазами по лекционному залу.

— Кулинарный мастер-класс? — удивленно переспросил лектор. — Вы видите тут…

— Так он здесь уже пару дней назад прошел, мне кажется. Вы опоздали, — на полуслове оборвав мужчину, робко подсказал кто-то из желторотых служителей поэзии и прозы.

Огорошенный, Никола стоял и, не находя что сказать, молча хлопал ресницами. «Не может быть. Неужели я дату перепутал? Или его уже после на другую перенесли? А может, этот недо-Достоевский гонит, и я просто аудиторией ошибся?» — лихорадочно перебирал он в уме версии, отказываясь верить в то, что он мог допустить такую глупую оплошность.

— Еще что-то? — уже с нескрываемым раздражением огрызнулся лектор и, скрестив на груди руки, нетерпеливо поторопил: — Молодой человек, вы мешаете мне вести занятие.

Тарасовичу срочно требовалось что-то предпринять. Раз уж нелегкая ненароком привела его сюда, пусть и не совсем на то действо, куда он первоначально снаряжался, упускать такой отличный шанс отвесить увесистую правдоматочную оплеуху «коробочникам» было так или иначе неразумно и даже, принимая во внимание его статус «главантикоробочника», конкретно в его персональном случае преступно, поэтому оставлять своих заклятых неприятелей нетронутыми наш герой не имел никакого морального права — тем более что литература, справедливости ради, была ничуть не менее «коробочной», чем кулинария, а братия пишущая, следовательно, заслуживала наказания ничуть не меньше, чем братия готовящая.

Стесненный жесткими временными рамками, судорожно соображавший Дупоруков пару раз разинул рот в потерпевших неудачу попытках выдавить из себя пышущий пафосом антилитературный экспромт и, в конце концов не придумав ничего лучше, злобно выпалил:

— Ну что, подножье литературного олимпа, уроки на завтра сделали?

Выждав эффектную паузу, дабы до награжденных природной способностью марать бумагу в полной мере дошел издевательский подтекст его слов, он с ухмылкой продолжил:

— Ну, граждане беллетристы, графоманы, виршеписцы? Кто хочет написать Тотальный диктант? Вы же здесь уже прошли русский язык без сейвов на сложности «Розенталь»?

— У-у-у… — мрачно протянул лектор. — А по пациенту-то «Белые вороны» плачут.

— Ладно! Мне пора вызволять мировую культуру из трясины и носить солнцезащитные очки! И солнцезащитные очки у меня кончились… Счастливо оставаться в вашем трехмерном «коробочном» мирке, «коробочники»! — откланялся беспощадный порицатель недоискусства и, в нарушение устава приложив руку к пустой голове, выскочил из аудитории.

— Кто-нибудь, заприте за этим чокнутым изнутри, пока он не вздумал вернуться! — уже в коридоре настиг его чей-то глухо донесшийся с той стороны призыв.

— Ага! Засов снаружи двери себе лучше повесьте! Шайзелепкинские прихлебатели! Зарубовские прихвостни! — с ненавистью прокричал в ответ Николушка.

— Давайте быстрее, он там орет, что нас повесит! — вновь послышалось из-за двери.

— I-I-I-I-I-I-I-I'm the ma-a-a-a-a-a-a-an out the box![6] — малость переиначив авторскую версию, где в оригинале вместо «out» значилось «in», мимо всех нот жизнерадостно пропел нанесший «коробочникам» очередное сокрушительное поражение и оттого ощущавший теперь пьянящую эйфорию «антикоробочник». Испытавшая недюжинный прилив жизненных сил, его оседлавшая волну позитива душа просила затянуть и вторую строчку данной песни, однако непреодолимым препятствием на пути к удовлетворению сей потребности стало то, что плохо учивший в школе инглиш инсталлятор ее, к сожалению, попросту не знал. А если бы и знал, то ее значение, скорее всего, по его мурлыкавшей душе не очень-то бы пришлось.

Вылетев наружу, человек вне коробки в приподнятом расположении духа поскакал в принадлежавшую ему на праве собственности укромную бетонную коробку, где ему какое-то время все-таки предстояло технически побыть человеком в коробке. Следуя домой, Дупоруков походя размышлял: «И все же — как же так? Как я мог так опростоволоситься? Это ж надо было так на несколько дней промахнуться с этим кулинарным мастер-классом. Неужто я и впрямь так заработался, что попутал даты? Хотя чему, собственно, удивляться. Вообще не мудрено — у меня уже давно день сурка сплошной. Каждый новый день в точности похож на предыдущий. Каждый новый день в точности похож на предыдущий. Здесь нет места любви и нет места боли. Каждый новый день в точности похож на предыдущий».

После организованного Николой «антикоробочного» рейда по вражеским музыкальным тылам и нанесенного им на следующий день визита невежливости шайзелепкинскому «Засову 2.0» миновал еще приблизительно месяц, в течение которого он, одержимый идеей фикс создать совершенное, безукоризненно идеальное и абсолютно бесподобное, эталонное произведение искусства, которое должно было на веки вечные вписать его имя в скрижали истории, все так же сутками напролет как каторжник самозабвенно вкалывал в мастерской, планомерно и методично, капля за каплей приближая наступление заветного дня икс, когда он наконец-то бы смог явить плод своих бессонных ночей и многомесячных мучений миру.

В то пока еще, несмотря на формальное пришествие весны, зимнее мартовское утро ударивший «антикоробочным» культпросветом по «коробочной» бездуховности и закрывший таким макаром свой ключевой показатель эффективности Дупоруков теперь поторапливался — куда бы вы думали? Правильно — на новую, еще одну выставку Шайзелепкина. Прежде чем отправиться туда, ему, как бы то ни было, обязательно необходимо было зайти домой: во-первых, чтобы взять солнцезащитные очки, которые у него, естественно, никуда на самом деле не подевались, а в которые он иногда элементарно забывал облачаться перед выходом, а во-вторых, чтобы зацепить с собой на открытие тот самый оставшийся не у дел по прошествии его «Окна в Европу» телескоп, без дела пылившийся с тех времен в чулане.

Для чего же мудрому чукче могло вдруг приспичить таранить на премьерный показ инсталляции телескоп? — уже, вероятно, успел опешить благоразумный читатель. Ответ на этот экзотический вопрос, надо признаться, лежал не на поверхности и был ни разу не прозаичным, вследствие чего советую даже не пытаться разгадать данный казус своим здравым умом. Приведшая к появлению этой светлой мысли логическая цепочка в уме определенно нездоровом же, в свою очередь, выстраивалась следующим весьма неординарным образом.

Как только наученный прошлым опытом и заведомо чуявший подвох Никола узнал, что зарубовская экспозиция уже в третий раз подряд будет проходить в том же самом павильоне, он сразу же убедился в своих опасениях и заподозрил неладное. Поняв, что, выложив за билет очередную взятую взаймы тысячу и зайдя внутрь, он почти наверняка застанет там не что иное, как еще одну итерацию «Засова», не хотевший дважды наступать на одни и те же грабли нищий артист решил, что искусство, конечно, требовало жертв, но явно не таких. Не имея ни малейшего желания отдавать столь сильно бившую по его и так всегда пустому карману сумму за возможность в очередной раз улицезреть все ту же белую дверь с все тем же черным засовом, Дупоруков принял железное решение действовать другими методами.

Еще в свое первое пребывание на территории павильона наблюдательный художник приметил, что в верхней части дугообразной конструкции сооружения, по обоим скатам его арочной крыши, с одинаковым интервалом тянулись мансардные окна, предназначавшиеся для попадания внутрь дневного света. Само собой, окна специально были расположены под самым куполом, на приличной высоте от пола, дабы околачивавшийся снаружи хитрозадый эстет не мог на халяву, без какой бы то ни было необходимости платить за билет и попадать в павильон, насладиться размещавшимся внутри последнего зрелищем, задарма удовлетворив имманентно присущие (а вот это ваше стремление скрыть отсутствие мысли за умными, витиеватыми словечками эту вашу тавтологию мы тут, наоборот, очень даже приветствуем) ему духовные потребности в прекрасном, что занимали один из верхних уровней пирамиды Маслоу. В то же время сам павильон был развернут в центре затерявшегося где-то на самой окраине города обширного пустыря, до которого еще почему-то не успела дотянуться длинная и вездесущая, нечистая и загребущая рука вечно ненасытного застройщика. На краешке пустыря же, метрах в двухстах от павильона, в гордом одиночестве росла высоченная сосна.

На тот случай, если вы до сих пор не сумели сложить в голове два плюс два: жадюга, не собиравшийся башлять косарь ни за что, планировал залезть на дерево и, используя телескоп в качестве подзорной трубы, за бесплатно высмотреть через кровельные окошки то чадо неисцелимой творческой импотенции, что уродилось у его непримиримого соперника на этот раз. Коли уж за счет шайзелепкинской кустарщины истинному ценителю изящного невозможно было погасить свои возвышенные аппетиты к познаванию красоты прямиком с верхушки пирамиды Маслоу, Никола, таким образом, рассчитывал хотя бы утолить свою низменную жажду к отслеживанию деятельности конкурента прямиком с верхушки сосны.

Посему, накинув на спину сумку с телескопом и надев на глаза темные очки, «guy in shades»[7] отчалил из дома и поплыл к пустырю претворять в жизнь свой изощренный коварный план. Спускаясь по подъезду, он вдруг на мгновение застопорился у украшавшей стену одной из лестничных площадок «Мона Лизы», которую сюда додумался повесить какой-то его «коробочный» сосед с целью, как ему, надо думать, виделось, облагораживания и окультуривания общедомового пространства. Джоконда, как обычно, загадочно улыбалась. Одарив бесспорно гениальное, но все ж таки при всем этом, как ни крути, «коробочное» творение кисти легендарного да Винчи не менее таинственной улыбкой, чем та, коей героиня его всемирно известной ныне картины начиная с середины девятнадцатого века внезапно, сама того не ведая, с легкой руки Готье стала одаривать смотрителя, Дупоруков надменно изрек:

— Ты прекрасна, спору нет… Но, как пел Дядьмиша Паттонович, без меня ты — это всего лишь ты. Э-ге-гей, падающее дерево в лесу, поберегись — к тебе идет мое чуткое ухо! Кот Шредингера, заранее, если тебе не повезет, извиняюсь — коллапс волновой функции в этой случайной Вселенной сам по себе без моего участия не случится, сам ведь понимаешь!

Спустя сорок минут филигранно поставивший зарвавшееся, давно нарывавшееся полотно на место поноситель живописи да и не только уже болтался на верхотуре и, отчаянно сопротивляясь шквалистым порывам бушевавшего на высоте ветра, то и дело норовившего свалить его с дерева наземь, пытливо водил хоботком своего импровизированного подглядывающего устройства по павильонным иллюминаторам в поисках новорожденной жертвы шайзелепкинского аборта. Детекция и последующая молниеносная идентификация оной не заставили себя долго ждать: всего через десяток секунд после того, как выставочный вуайерист, заняв более-менее устойчивую позицию на суку и приловчившись управлять инструментом, инициировал процедуру розыска, объектив прибора благополучно наткнулся на то самое, что Никола, в принципе, и ожидал, заранее морально себя к тому готовя, разглядеть.

Даже в непривычном перевернутом отображении, в каком его глазу подавалась улавливавшаяся линзой картинка, охотник за зарубовскими сокровищами, как он и предполагал, незамедлительно опознал все ту же прежнюю, до оскомины надоевшую и приевшуюся, уже в третий раз под разным соусом подававшуюся неразборчивому взору честного люда белую дверь с черным засовом. Незначительная разница со второй вариацией артефакта сводилась к тому, что в этот раз Шайзелепкин — по всей вероятности рассудив, что трижды выпускать в продакшн в неизменном виде тот же самый продукт было совсем уж запредельной дерзостью, — изволил подвергнуть переосмыслению и внести соответствующие правки не в одно лишь только заглавие работы: так, в глаза Дупорукову тут же бросилось то, что давший имя первым двум композициям засов у новой версии был установлен не параллельно поверхности земли, как, в общем-то, и принято было его устанавливать в кругу адекватных людей, а был теперь повернут на девяносто градусов и смотрел вертикально, перпендикулярно полу. Направив ствол своего фоторужья на боковину все того же радикально-черного постамента, на коем были смонтированы все три, безусловно, совершенно разных, нисколечко не похожих друг на друга арт-объекта, затаившийся на макушке сосны экспозиционный папарацци не без труда, символ за символ отзеркаливая в мозгу выведенную гигантскими белыми буквами надпись, дешифровал, что «Засов» ревизии 3.0 именовался «Революционный дизайн».

— Ну Шайзелепкин, ну разумист! Стив Джобс вонючий! — в пылу ярости вырвалось у Тарасовича. — «Революционный дизайн», мать твою… Тим Кук бы тобою гордился!.. Ну а что? Правильно все делает, впрочем-то… Слабоумные зарубовцы, как обычно, схавают…

В приступе вмиг охватившего его бешенства древолаз так крепко и кровожадно сжал в руке телескоп, что в кульминационный момент, на пике накала страстей, тот, не выдержав прикладывавшихся к нему чрезмерных усилий и не сдюжив посылавшиеся ему лучи добра, подло выскользнул из удерживавшей его потной ладошки и, собирая на своем пути ветви и сучья, стремглав полетел к земле, по столкновении с которой вероломно самоуничтожился. Это досадное происшествие, к несчастью, оказалось не последней и единственной жертвой, которую жрецу «хай арта» в тот ранний час пришлось принести во имя высокого искусства. Слезая с сосны, Никола умудрился в нескольких местах изорвать свой новехонький, только недавно приобретенный пуховик. Пока он, цепляясь за кору, карабкался вниз по стволу, его кисти и запястья покрылись множественными ссадинами и царапинами, а ногти ободрались и истерлись. Спрыгивая на еще не до конца растаявший, тонким ковром укрывавший голый грунт снег, он каким-то чудом исхитрился подвернуть ногу. Когда же он наконец, осмотрев все повреждения и отряхнувшись, полез в карман пострадавшего пуховика за солнцезащитными очками, которые он туда перед восхождением поместил, он с горечью обнаружил, что жертвой безжалостного искусства пал не только астрономически дорогой астрономический телескоп, но еще и другой оптический прибор подешевле в лице его любимого, умышленно и нарочно использовавшегося им не по назначению и вопреки здравому смыслу аксессуара.

С грустью взглянув напоследок на нечаянно переломленные им в процессе подъема темные очки, Дупоруков тяжко вздохнул и, прямо как Том Круз в «Миссия невыполнима», картинно запустил их в воздух. «Фух! Ну что ж. Бывает и хуже. Отделался малой кровью», — заверил себя авантюрист. Эти мысли, однако, были наглой самоуспокоительной ложью. Никогда еще искусство не требовало так много в обмен на сэкономленную тысячу рублей.

Воротившись домой, снова чувствовавший себя жутко оплеванным и всенародно посрамленным блистательный инсталлятор, чей редкостный талант в очередной раз проиграл раскрученной бездарности, затарился сырьем для изготовления своего зажигательного коктейля Дупорукова и, подстегнутый вопиющей несправедливостью артистической жизни, по уже сложившейся традиции в экстренном порядке, спеша на вызволение мировой культуры из трясины, побежал в свое маленькое, но очень гордое инсталляторское ателье, где, распаленный профессиональной завистью вкупе с сокровенной мечтой доказать всему «коробочному» свету свое превосходство и исключительность, со свежими силами принялся за дело. С головой уйдя в работу по сотворению труда всей его жизни, наш художественный фашист всю оставшуюся часть дня провел за приданием материальной формы своему грандиозному проекту и, изможденный и опустошенный, выполз из каморки лишь уже далеко за полночь.

И хоть в то утро ему удалось устроить вполне успешную карательную акцию против мирного «коробочного» населения, выполнить со своей стороны все условия заключенного им божественного завета у чудо-самородка из недр инсталляции, уж который раз кряду безропотно уступавшего пальму инсталляторского первенства самому обыкновенному шарлатану, все равно со всей очевидностью не вышло, отчего на протяжении всей той ночи доверенное лицо Аполлона, гложимое угрызениями совести, плохо спало, каждые полчаса вскакивая с кровати в холодном поту и коря себя за то, что оно опять подвело своего доверителя. Да и разве можно было, отбросив все заботы и напасти, впасть в беспечные грезы младенца, когда на свете существовало столько недоумков, бездумно принимавших на веру миф о почасовой ценности сна и наибольшей полезности оного в определенные «золотые» периоды, писавших устойчивые сочетания «в общем» и «в принципе» как «вообщем» и «впринцепи», а производные предлоги «в течение» и «вследствие» — как «втечении» и «в следствии», да и вообще свято уверенных в том, что город Днепропетровск назвали в честь Петра Первого?

***

Со знаменательной даты победы Николы над литературно-творческим кружком «коробочников» и далеко не во всех отношениях удачного покорения им наблюдательно-сосновой вышки пролетело девять месяцев. На дворе теперь стоял небывало суровый декабрь. Все эти чудовищно долгие и несносно гнетущие девять месяцев наш не то чтобы дюже плодовитый инсталлятор, забеременевший от собственных навязчивых идей и мании величия, бережно и терпеливо вынашивал одного-единственного ненаглядного ребенка, на коего он возлагал последние свои надежды по спасению повально погрязшего в «коробочности» человеческого вида и коего потому пуще зеницы ока холил и лелеял, — и вот наконец родил.

Окончательно помешавшись на создании высшего достижения инсталляторского искусства, какое во что бы то ни стало обязано было с триумфом выйти в свет именно из ворот студии Николы Дупорукова, а не чьих-либо еще (и уж ни в коем случае не сойти с конвейера завода шлака имени Заруба Шайзелепкина), свихнувшийся художник-идефикс превратился в самого настоящего затворника. За все девять месяцев творческого самозаточения Тарасович, целыми днями без устали конструировавший свой инструмент «антикоробочного» возмездия, покинул пределы своей кельи ровно девять раз — и то лишь для того, чтобы выкинуть мешками накапливавшийся за месяц мусор, когда он своим благоуханием уже начинал всерьез подрывать продуктивную рабочую атмосферу и чинить помехи плодотворной мыслительной деятельности. Целиком посвятив себя своему великому аполлоноугодному делу, полностью сконцентрировавшееся и бросившее все производственные мощности на разработку оружия массового поражения «коробочников» ОКБ им. Н. Т. Дупорукова, прикрываясь грифом несуществующей секретности и ореолом напускной таинственности, залегло на дно и, разорвав контакты с внешним миром, практически перестало выходить на связь. Безраздельно отдавший себя предприятию, его одичавший главный конструктор же, прекратив следить за собой и полноценно питаться в угоду реализации амбициозного лозунга «Пятилетку за год!», зарос неопрятными патлами, отпустил длинную бороду и порядком исхудал.

В один самый заурядный, ничем не примечательный и ничего не предвещавший декабрьский вечер, спустя почти что год ежедневных изнурительных трудов, проделавший за это время колоссальные объемы поистине героической работы Никола, который был теперь мало похож на себя образца начала года, и в котором было сейчас сложно узнать прежнего неутомимого, постоянно бодрого и полного неиссякаемой энергии творца, неожиданно соблаговолил разродиться. Внеся финальный штрих в то, чему предначертано было стать общепризнанным шедевром инсталляции, он, не веря в то, что это в конце концов свершилось, поставил официальную точку в растянувшемся на одиннадцать месяцев производственном цикле. Наконец разрешившись от своего тягостного бремени, Аполлоновым мечом висевшего над ним с того злополучного январского дня, когда он посетил самый первый «Засов», духовно истощившийся и физически измотавшийся зодчий, который последние девять месяцев спал в лучшем случае по пять часов в сутки, и под чьими очами по этой причине ныне вырисовывались серые круги, с невыразимым облегчением, какое он еще ни разу дотоле не испытывал, побрел в койку, где в полном изнеможении немедля захрапел мертвецким сном.

Наутро, сгорая от нетерпения поскорее выставить свой эпический долгострой на показ и поделиться крупицей своей гениальности с вообще-то не заслуживавшей такой почести «коробочной» общественностью, в мгновение ока приободрившийся и по щелчку пальцев экзальтировавшийся опосля затяжной элегии демиург заказал грузовую машину и повез венец своего творения в то же место, где до этого столь помпезно зародился и столь позорно завершился его предшествующий арт-ивент «Окно в Европу». Осторожно разгрузив апогей своего мастерства, параноик, боявшийся, что кто-нибудь увидит его искусное произведение прежде положенного времени, закрылся на замок изнутри двери и, на всякий случай дополнительно забаррикадировав вход, под завесой строжайшей секретности приступил к возведению арт-объекта. Когда с установкой всех элементов композиции было покончено, Дупоруков быстренько порешал все необходимые организационные вопросы и решил перед уходом на прощание заглянуть в величественную залу, где уже с завтрашнего дня должна была феерично открыться его личная ВДНХ — Выставка достижений николовского хенд-мейда.

Растворив врата эстетического эдема, в каковой сию же секунду преобразилось одно из демонстрационных помещений арт-центра, лишь только его порог пересек предмет дупоруковской гордости, невероятно довольный собой культурный мессия, ниспосланный избавить богоизбранный народ от проклятых семян «коробочной» скверны, на несколько минут окаменел в проеме, с трепетным благоговением и восторженным пиететом в самоупоенном восхищении рассматривая то, ради чего он на целый год самоотверженно возложил себя на алтарь высокого искусства. Сполна налюбовавшись, обомлевший от неописуемого великолепия своего детища нарцисс напыщенно ухмыльнулся, вытащил свои навороченные iBasso DX180 и FiiO FH7s, запустил свою любимую «Гимнопедию № 1» и, очарованный собственным необычайным гением, на крыльях пока что непризнанного таланта запорхал по направлению к своему холостяцкому гнездышку, предвкушая если уж не всемирную, то во всяком случае всероссийскую славу, что неминуемо должна была на него в самом скором будущем обрушиться. Дома Николу дожидался непочатый край самых разных дел: перед завтрашним вернисажем, на котором ему, как автору, надлежало присутствовать, не хотевшему показываться на публике в образе поросшего растительностью бирюка артисту еще надо было привести себя в порядок, выстирать и нагладить вещи, а также заготовить торжественную речь. Послезавтра ему, перевернувшему своей работой мир, предстояло проснуться знаменитым.

«Так что же, в самом деле, такого поразительного, экстраординарного и феноменального понаваял сей Дедал?! — уже, верно, ворчливо ропщете вы, пылая неуемным любопытством. — Сколько, в конце концов, можно, упражняясь в словесной эквилибристике, истязать бедного читателя этими длиннющими, запутанными и тяжелыми для восприятия "многабукаффными" предложениями вместо того, чтобы наконец перейти к самому главному?!»

Ну что же. Камера, плавно выплывая из-под ног удаляющегося прочь главного героя, медленно ползет вдоль холла и, пролетая сквозь замочную скважину, оказывается внутри…

…внутри абсолютно пустой комнатки, где нет решительно ничего, не считая небольшого деревянного, вусмерть зашлифованного и скрупулезно отполированного до кристального блеска, но при всем при этом даже не покрашенного и не покрытого лаком совершенно голого квадратного пьедестала и одиноко стоящей рядом с ним металлической таблички на ножке. Вытравленный на ней шрифтом Courier лапидарный текст многозначительно гласит:

«Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ — ОН ДУПОРУКОТВОРНЫЙ»

ДО ИНФРАКРАСНОГО И ПОСЛЕ УЛЬТРАФИОЛЕТОВОГО

НИЖЕ ИНФРАЗВУКА И ВЫШЕ УЛЬТРАЗВУКА

ЗА ПРЕДЕЛАМИ ВКУСООЩУЩЕНИЯ,

ОБОНЯНИЯ И ОСЯЗАНИЯ

ЗА ГОРИЗОНТОМ СОБЫТИЙ

ВЕРШИНА ПИРАМИДЫ МАСЛОУ

ГЛАВНАЯ ДИЛЕММА МЕТАФИЗИКИ

ПОДЛИННОЕ ВЫСОКОЕ ИСКУССТВО

АБСОЛЮТНАЯ ТРАНСЦЕНДЕНТНОСТЬ

КВИНТЭССЕНЦИЯ АНТИКОРОБОЧНОСТИ

Как всегда, все гениальное было просто — просто чертовски сложно для понимания.

***

С судьбоносного дня открытия долгожданной дупоруковской экспозиции, наименование для коей ее скромный единоличный устроитель, ощущая свою персону в равной мере значимым и уникальным явлением для неблагодарной русской культуры, вновь (на сей раз, правда, слегка видоизменив) без спроса одолжил у «нашего всего™», утек в небытие месяц. За окном снова лютовала студеная январская пора. Никола был в отчаянии. Шла уже третья неделя, как он, от апатии опять заделавшись отшельником, пребывал в беспробудном запое. За месяц его гениальную инсталляцию, вопреки его оптимистическим надеждам и наивным ожиданиям, посетил ровно один человек, да и то по большей части из спортивного интереса и в дань уважения оппоненту. Этим человеком был Альберт Эйнштейн Заруб Шайзелепкин.

Сказать, что ранимая душа художника была удручена и опечалена данным нерадостным для нее обстоятельством, значит не сказать ничего. Психологически сломленный и морально подавленный, убитый горем своей артистической невостребованности инсталлятор, чья выставка оказалась начисто не нужной еще пока не готовому проникнуться ее гениальной сущностью социуму, всецело поддался недугу то ли английского сплина, то ли русской хандры и, утратив всякий вкус к жизни, в порядке сублимации обрел вкус к зеленому змию, начав запивать невзгоды спиртным. Наголову разгромленный вереницей последовательных ударов фатума, последний и тяжелейший из которых окончательно подорвал его боевой дух и бесповоротно вверг его в траур, угнетенный злоключениями судьбины Николушка, как и любой творческий человек подверженный зависимости, стал находить отдушину в бутылке. Фатальный провал лучшего его произведения обернулся для него, вложившего в свое изделие столько крови, пота, слез и сделавшего на него огромную ставку, трагедией всей жизни. У каждого Наполеона есть свое Ватерлоо. У каждого Дупорукова же есть свой «Памятник».

Мрачный, угрюмый и понурый, погрузившийся в состояние глубочайшей депрессии мастер день за днем в одиночестве просиживал в своей плотницкой, где он, изолировавшись от внешних раздражителей, на протяжении без мала всего прошедшего года фанатично обрабатывал напильником и яростно надраивал шкуркой «Деревянный квадрат» Дупорукова. Бокал за бокалом заливая беду своим фирменным попурри из «Хеннесси», «Фанты» и «Блю Кюрасао», что призван был заглушать душевную боль и облегчать нравственные страдания, но вместо этого лишь заметнее обострял боль телесную и усугублял страдания физические, он часами недвижно смотрел в одну точку пустым, безжизненным взглядом и, беспрерывно всхлипывая и рыдая от тоскливой безысходности, вволю предавался заунывным раздумьям.

«Один! Один гребаный человек за месяц! Целый год я, значит, пахал как папа Карло, прорабатывал концепцию, не спал ночами, угробил себе за это время всю нервную систему, и все это ради того, чтобы на результат моих титанических трудов и невыносимых терзаний соизволил прийти поглядеть какой-то один несчастный забулдыга, который вообще, наверное, на самом деле заблудился и просто дверью ошибся? И за что мне это все, скажите? Что я такого плохого в этой жизни натворил, чтобы заслужить такой итог? Почему на ущербных выставках этого бесталанного прощелыги Шайзелепкина всегда стабильно полный аншлаг, а на моих гениальных — никого нет? Где вы, мои преданные николовцы? — томно вздыхая и вытирая заплаканные глаза, гневно вопрошал небеса деятель подлинного высокого искусства, выставивший в качестве экспоната пустоту. — Да ладно уж николовцы — где хотя бы те безмозглые "коробочники", которые полагают, что посещение театров, музеев, выставок и подобных культмероприятий само по себе автоматически делает тебя высококультурным человеком, и потому без разбору шляются где попало, лишь только бы место, куда они идут, имело соответствующее название? Хотя бы парочка таких вот, даже по теории вероятности, должна же ведь была ко мне припереться? Что за показательный демарш против меня устроили? Есть хоть какие-то призрачные зачатки эстетического вкуса у населяющих этот дикарский край созданий? Как можно табунами шарахаться по всякой дрянной, нелепой зарубовщине и наглухо игнорировать действительно качественную, добротную николовщину? Кто вся эта шушера, что тащится по вшивому шайзелепкинскому масскульту и не приемлет образцовый дупоруковский элиткульт? Вообще, все проблемы в этой стране от того, что здесь слишком много таких, как они, и слишком мало таких, как я», — горько резюмировал узник собственной мануфактуры и, скорбно цокнув языком, залпом опрокинул очередной стакан.

— И вот я тут. Наедине с самим собой, в полном одиночестве… Готовый выстрелить себе в голову!! — ни с того ни с сего вдруг во все горло возопил от беспросветной безнадеги отчаявшийся артист, во внезапно накатившей на него вспышке неконтролируемой агрессии что есть мочи запустив только что осушенный сосуд и разбив его о стену. — Мне так больно внутри! Если бы вы только могли увидеть мир моими глазами… Каждый день одно и то же. Я лишь хочу снова смеяться… Я лишь хочу снова смеяться… Я лишь хочу снова смеяться…

Закончив в таком ключе один из вечеров в бесконечном калейдоскопе однообразных унылых дней, переживший нервный срыв алкоголик, чье и так шаткое психоэмоциональное состояние с каждым часом непрекращающегося пьянства все более и более расшатывалось, а и так растоптанное эго — все более и более растаптывалось, рывком вскочил из-за барной стойки, в которую три недели тому назад грациозно перевоплотился его столярный верстак, и, даже не став прибирать разлетевшиеся по полу в результате его эмоционального всплеска осколки стекла, сокрушенно заковылял к своему аккуратно неубранному ложу. Продолжать сольную коктейльную вечеринку, позволяя ей закономерно перетечь в безудержный кутеж, Николе сегодня было непозволительно — завтра стартовала какая-то новая, по-особенному широко и громко на этот раз разрекламированная шайзелепкинская экспозиция, которую ее горячо воспевавший себя из каждого утюга самовлюбленный организатор позиционировал как баснословно сенсационную и по-настоящему первопроходческую, поэтому пропускать по причине загула столь масштабное событие, невзирая даже на всю затруднительность его нынешнего положения и всю плачевность его текущей кондиции, нашему падшему творцу, уже давно не проводившему мониторинг основного своего конкурента, крайне не хотелось. Плюс ко всему грядущую умопомрачительную инсталляцию, в кои-то веки переместившуюся из павильона в другое месторасположение, должен был в день открытия почтить своим присутствием сам преподобный Заруб, в связи с чем Дупоруков, который еще с «засовных» времен порывался повидаться с антагонистом для того, чтобы составить разговор тет-а-тет, не мог пренебречь такой благоприятной возможностью реализовать давнишнее намерение.

Спозаранку пробудившись в одиннадцать часов с дичайшего бодуна, толком не протрезвевший за ночь колдырь, превозмогая себя, поднялся на все еще хмельные ноги, оделся и, основательно подкрепившись на завтрак единственным оставшимся в опустевшем холодильнике вялым яблоком, обратил ватные, еле гребущие стопы в сторону выхода. Нарядившись в свой изодранный пуховик, который он так и не удосужился за все это время залатать, Никола уже было собирался отбыть из квартиры, когда в последний миг неожиданно вспомнил, что стоявшая перед ним, как перед тайным Аполлоновым агентом, вроде бы несложная задача по проникновению на вражеский объект была существенно осложнена наличием отсутствия у него двух вещей: а) входного билета; б) денег на его покупку. С неудовольствием осознав, что никакими иными шпионскими путями, помимо как банальным легальным, обозреть стопятьсотый по счету прорывной креатив Шайзелепкина никоим образом не удастся, смирившийся с необходимостью выпотрошить закрома голодранец тщательно прошерстил свои заначки и, худо-бедно наскребав нужную сумму, теперь уже точно выступил в дорогу.

Продвигаясь по городским улицам к пункту назначения, длительное время не выбиравшийся в публичное пространство и отвыкший от людей хикикомори, который последние десять месяцев ввиду чрезвычайной занятости над недопонятым шедевром даже вынужден был временно завязать со своими специальными «антикоробочными» операциями, с неприкрытым отвращением и неприязнью глазел на встречавшихся ему на пути «коробочников». «И ведь вот эта вот "не такая, как все", я более чем уверен, по-любому слепо верит в расхожую байку о том, что Хемингуэй является автором самого короткого в истории душещипательного рассказа про детские ботиночки, — с презрительным отторжением подумал невозмутимо щеголявший по бульварам и проспектам в драном пухане высокомерный лидер "антикоробочной" секты, брезгливо озирая какую-то молоденькую "коробочницу", которой не посчастливилось шагать ему навстречу. — Так, ладно… Спокойно. Сегодня тот день, когда мы попытаемся жить. Так что ловим момент, жмем на курок, отпускаем лезвие и наблюдаем за тем, как катятся "коробочные" головы. Пусть даже для этого придется самому изваляться в грязи со всеми остальными "коробочными" свиньями. Ну-ка, еще раз! У меня получится!»

Явившись на место торжества и храбро притулившись в самом хвосте традиционно длинного каравана из вставших в дружный строй у кассы шайзелепкинских прихлебателей и зарубовских прихвостней, Дупоруков нехотя расстался со своими кровными сбережениями и, обзаведясь необоснованно дорогим документом, предоставляющим почетное право нахождения на неприятельской территории, завороженно продефилировал внутрь ярмарки шайзелепкинского тщеславия. Окруженный, но не сломленный ордами бескультурного отребья, взбудораженный родоначальник «антикоробочного» течения с беспокойством пробирался через анфиладу галерей одного из городских выставочных центров, взволнованно гадая, что же такое воистину шокирующее, фантастическое и сногсшибательное в этот раз приготовил передовик инсталляционного производства. Слева и справа от него суматошно сновали стада невежественных зарубовских баранов, что, путаясь под ногами, не переставая преграждали его неуклонное движение к залу в самом конце, где экспонировалась хваленая шайзелепкинская нетленка, из-за чего выставочный турист, жадно вожделевший как можно быстрее узреть цель своей экспедиции, неустанно подпрыгивал и, приподымаясь на цыпочки, изо всех сил тянул шею, тщетно стараясь высмотреть что-либо за нескончаемым потоком мелькавшими перед ним и заслонявшими ему вид дегенеративными зарубовцами.

Прорвав эшелонированную оборону противника, плотным кольцом сомкнувшегося вокруг арт-объекта, Никола Тарасович наконец-таки добрался до того, ради чего сюда шел. Добрался и, ахнув, обмер. Все внутри него в одно мгновение резко оборвалось. На всей его жизни в одночасье поставили жирный крест. Дальнейшее существование в этой случайной Вселенной для него одним махом потеряло всякий смысл. Оторопев от изумления, лишившийся дара речи маэстро впал в ступор, упорно отказываясь поверить в реальность происходящего. Недоверчиво изучая открывшееся его взору зрелище, он даже в какой-то момент невольно поймал себя на полукрамольной мысли, что больше всего на свете ему сейчас бы хотелось, чтобы все это в итоге оказалось не более чем проявлением алкогольного галлюциноза, начавшегося у него на фоне трехнедельного злоупотребления коньяком и ликером.

Впрочем, как бы сильно того ни желал наш герой, а суровая действительность была, как водится, неумолима, ибо никаким таким пьяным видением сия неправдоподобная картина, увы, не являлась. Пред очами выпавшего в осадок инсталлятора и вправду, как нельзя более всамделишно лежала, считай, точная копия его гениального «Памятника», бесстыже сплагиаченная и почти один в один повторенная его беспринципным партнером по артели. Отличие жалкой шайзелепкинской подделки от неповторимого дупоруковского оригинала состояло только в основании инсталляции, в качестве коего в убогой реплике вместо квадратного пьедестала был задействован все тот же неизменный и непреходящий круглый постамент радикально-черного цвета, только теперь уже без какой бы то ни было нанесенной на его борт надписи (и, соответственно, водруженной на него белой двери с черным засовом), а также в немного отредактированном, адаптированном вором под собственные цели тексте на табличке: так, альтруистичное и беззаветное название оригинальной композиции у грубого зарубовского «Ctrl+C, Ctrl+V» сменилось на псевдобескорыстное и самохвалебное «Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ДЛЯ ВАС ВОЗДВИГ — ОН БОГОЛЕПКИНСКИЙ», в то время как важнейшая и, по сути дела, краеугольная заключительная строка аутентичной «памятниковой» эпитафии про квинтэссенцию «антикоробочности» (чье определяющее значение проклятым расхитителем интеллектуальной собственности, само собой разумеется, попросту не было понято) в дешевой имитации заносчивого плагиатора, прямо в заголовке своей незаконной репродукции без зазрения совести приравнявшего себя к ни много ни мало самому Никите Михалкову Богу, была самым что ни на есть безбожным образом исключена.

— Гнида шайзелепкинская! Сволочь! Тварь! Подонок! Мразь! — в сердцах тихонько пробубнил интеллектуально ограбленный правообладатель. — Новатор-плагиатор сраный! Пионер отечественного копипаста, твою мать! Так вот, значит, кто тот единственный за все время посетитель моей выставки! — путем нехитрых логических вычислений догадался он.

Кратковременно отвлечь бурлившего праведным негодованием артиста от беснования смогла лишь откуда ни возьмись возникшая в противоположной части помещения фигура. Осаждаемый назойливыми поклонниками, в зале невесть каким чудом материализовался сам отец русской инсталляции собственной персоной. Искрясь счастьем и лучезарно улыбаясь, беззастенчиво присвоивший себе чужое авторство аферист горделиво ступал по красному ковролину и, едва успевая раздавать автографы, неспешно приближался к клону дупоруковского «Памятника», нагло выданному жуликом за свое авторское произведение.

Лишь завидев самонареченного первооткрывателя современного российского искусства, безвозвратно утративший над собой контроль Никола в ту же секунду в точности знал, что надо делать. Зашедшему в безвыходный тупик и капитулировавшему под неудержимым натиском превосходящих сил жестокой судьбы, ему, заочно себя уже похоронившему, было совершенно нечего терять. Не так страшен черт, как его малюют, — так страшен художник, которому сказали, что он не умеет малевать. А ровным счетом это, в сущности, практически прямым текстом и сказал нашему легко обижаемому художнику надменный бомонд, когда, пренебрежительно отвернувшись от его неподражаемого подлинника, вместо этого разухабистой гурьбой повалил набивать карманы мошенника, голосуя рублем за воссозданную им по краденым лекалам фальшивку, дубликатом бесценного груза подрезанную идейным карманником из дупоруковских широких штанин. «Ах так? Уже, выходит, списали Николу Тарасовича со счетов? Коллективно приговорили и подвергли остракизму? Предали анафеме? Так вот — в этой темной дыре настоятельно рекомендую вам не планировать мои похороны прежде, чем умрет мое тело! Хрен вам! Не дождетесь! Ну, сейчас я вам тут устрою культуру отмены!» — пригрозил про себя изгой и, со злостью стиснув зубы, уже вслух проскрежетал:

— Ну что, сотворил овечку Долли, демиург поганый? Божеством себя возомнил, Македонский недоделанный? Решил, что тебе все можно, и что твой плагиат сойдет тебе с рук, Тимати штопаный? А чужой памятник себе на могилку ты украсть не забыл, памятникокрад паскудный? А ну иди сюда, ублюдок, мать твою. Пора тебе узнать, как трудно быть богом…

С этими словами вконец потерявший голову Дупоруков в беспамятном неистовстве рванул к еще при входе запримеченному им пожарному щиту на дальней от него стене зала и, без малейших колебаний разбив кулаком стекло на оберегавшей его содержимое дверце, порезанной окровавленной рукой извлек наружу мирно висевший внутри шкафчика топор. Со всех сторон тотчас же послышались испуганные крики и посыпались возмущенные ругательства, но Николе было на них глубоко наплевать. Он художник, он так видел — видел только лишь цель и не видел препятствий. «Ну что. Кажется, самое время тебе отправиться к праотцам в МОБУ[8]», — мысленно вынес свой окончательный и не подлежащий обжалованию вердикт затеявший бессмысленный и беспощадный самосуд Аполлонов прокуратор и, взведя над головой орудие своей страшной творческой мести, в сценическом образе тронувшегося умом больного психопата, напоминающем нечто среднее между Родионом Раскольниковым, Джеком Торренсом и Патриком Бейтманом, с ужасающим, нечеловеческим воплем ринулся сквозь в панике расступающуюся толпу к мэтру российской инсталляции.

— ТЫ ЗАРУБИЛ МОЕ ВЫСОКОЕ ИСКУССТВО, ЗАРУБ, — ТЕПЕРЬ Я ЗАРУБЛЮ ТЕБЯ!!! — истошно заорал артист, охваченный необузданной ненавистью к разрушившему всю его жизнь Шайзелепкину. Не помня себя, он в исступлении занес топор, и все заверте…

***

Смеркалось. На пустынной набережной буйствовала метель. Обессиленно опустившись на заснеженное крыльцо, ведущее к парадному входу в «Белые вороны», Дупоруков, не иначе как вдохновленный финальным эпизодом «Бегущего по лезвию 2049» с участием Райана Гослинга (который, к сведению, «да не умер!» в конце не только одного «Драйва»), расстегнул свой дырявый пуховик и, философски подняв глаза к запорошенному звездами зимнему небу, со странным наслаждением умиротворенно откинулся спиной на холодные бетонные ступени. На улице стоял жуткий тридцатиградусный мороз и свирепствовал пронизывающий ветер, но более не страшившемуся ни смерти, ни болезней, ни тем более превратностей погоды инсталлятору было на это абсолютно все равно. Давно затерявшийся во времени и пространстве, Никола не мог сказать, как он вдруг очутился в столь поздний час у городской психбольницы. Равным образом испещренная пробелами память и затуманенный рассудок затруднялись ответить на вопрос, с какой стороны их заплутавший по жизни хозяин вообще ступил на лестницу. Да и какое, в конце концов, это теперь имело значение?

Приглядевшись к небосводу, расслабленно разлегшийся на ступеньках желтого дома романтик стал с безразличной отрешенностью наблюдать за тем, как ночное полотно прямо на его глазах стремительно заливается непередаваемой красоты северным сиянием, увидеть какое в условиях городской засветки, по правде говоря, обычно есть весьма редкое везение.

— Аврора Бореалис появляется в поле зрения… Аврора появляется в поле зрения… И я побежал… Я побежал далеко прочь… — в равнодушном бреду пролепетал Дупоруков.

— Дупоруков! Что вы делаете?! — раздался откуда-то сзади чей-то сердитый голос.

Никола, однако же, даже не слышал, что к нему обращались, — в ушах у него на всю громкость, с частотой дискретизации 5 644 800 герц и с битрейтом 11 290 килобит в секунду играл Эрик Сати. А кабы даже и слышал, то это в любом случае вряд ли что-то бы изменило.

— Хм… Кто дизайнер неба? Какова его цена? Что есть красота, ведь только я ее ЦА? — снова выдал бессмысленный набор фраз словно бы находившийся в состоянии алкогольного делирия спятивший философ, любуясь развернувшимся над ним природным явлением.

— Дупоруков, сейчас же встаньте! — настойчиво потребовал приближавшийся глас.

— Ни страны, ни погоста не хочу выбирать… К «Белым воронам» я приду умирать…

— Вы же сейчас себе все почки отморозите, Дупоруков! А ну вставайте немедленно!

— Морриконе никогда в жизни не сочинял «Одинокого пастуха» — точно так же как Элвис никогда в жизни не исполнял «Only You», непробиваемые вы «коробочные» олухи…

— Совсем до чертиков уже допился, алкаш позорный… Ну ладно, бери его. Понесли.

— Художник погибает, но не сдается!! — в отчаянии взвыл Никола Тарасович и, по-своему противясь схватившим и куда-то потащившим его рукам, что есть сил сомкнул веки.

Дупоруков не знал, сколько времени он провел так с закрытыми глазами. В какое-то мгновение его лицо неожиданно опалило теплыми лучами, а леденящий холод вокруг резко уступил испепеляющей жаре. Заинтригованный случившимся, Никола боязливо приоткрыл веки. В глаза ему тут же ударил яркий ослепительный свет, вынудив его с непривычки зажмуриться. Сбрендивший творец по-прежнему занимал горизонтальное положение и смотрел вверх, но вместо усыпанной созвездиями небесной тверди, залитой лунным и полярным сиянием, над ним теперь вовсю расстилалось усеянное облаками солнечное небо. Когда его зрение успешно адаптировалось к внезапно переменившемуся освещению, он с удивлением обнаружил, что лежал связанным на спине той самой безымянной говорящей лошади из его чудного сна годовалой давности, а место пустынной набережной, что до недавнего времени его окружала, занимала несоизмеримо более пустынная пустыня из все того же сновидения.

«Как хорошо… Ни единой "коробочной" души кругом, которая считает, что Аляску американцам продала Екатерина Вторая…» — умиленно вздохнув, с отрадой подумал наш страдалец, чье лицо при этой мысли озарилось столь же блаженной, как и он сам, улыбкой.

— Ты знаешь, — вдруг взяла слово куда-то его лениво везшая кобыла, — я бесцельно скиталась по бескрайним пескам… Я таращилась прямо на солнце… И все же я ума не приложу, почему ты умираешь задолго до того, как твое время пришло… Твое время пришло…

— Я правда не понимаю, что ты имеешь в виду… — искренне отвечал ей опутанный веревками пленник. — Видимо, избавление возможно только лишь во сне… Я чую, как моя злоба растет все сильней… Неужели этот мир реально настолько грустный, каким кажется? Зачем вы делаете это со мной? Я что, не оправдываю возложенных на меня надежд? Почему во мне кипит вся эта враждебность? Я думаю, что вы все должны передо мной извиниться…

Никак не прокомментировав данное туманное высказывание (или же «не дав по нему обратной связи», чтобы вам было яснее), кляча лишь замедлила ход и, нежданно-негаданно встав на дыбы, скинула слишком много разговаривавшую и умничавшую ношу на знойный песок. Сделав пару оборотов вокруг своей оси, бренное тело артиста стукнулось о бесплодную песчаную почву и, по инерции еще чуть прокатившись по земле, остановилось на боку. То, что предстало взору неисправимого метафизика после того, как его тленная материальная оболочка наконец перестала кружиться, заставило его, в ужасе поежившись, взвизгнуть. Прямо в лицо Дупорукову смертью дышали наваленные друг на друга человеческие черепа. С трудом приподнявшись на колени, он, скованный по рукам и ногам, в страхе отполз назад.

Кое-как отдалившись на дистанцию, достаточную для того, чтобы охватить взглядом весь кошмарный натюрморт целиком, нешуточно струхнувший пьяный мастер припомнил, что нечто подобное он уже видел ранее: очень похожая пирамида из черепов, кажется, была запечатлена на полотне какого-то «коробочного» живописца. Если Дупоруков не ошибался, этот художник еще почему-то был в одном фильме вместе с тем персонажем, в чьем легкоузнаваемом стиле он сам сейчас вновь, равно как и в первый раз, был одет в белую фуражку, белую гимнастерку и бежевые галифе. Или же он что-то напутал? Это было уже совершенно неважно. Наиболее парадоксальная деталь во всей этой сюрреалистической картине заключалась в том, что под горкой насыпанными черепными коробками, наверняка принадлежавшими в свое время «коробочникам», виднелся непонятно как здесь оказавшийся многострадальный радикально-черный постамент за авторством одного некогда виртуозного негодяя. Уже на автомате сразу же покосившись на его грань, Никола с замиранием сердца прочитал:

ПОСВЯЩАЕТСЯ ВСЕМ ВЕЛИКИМ ИНСТАЛЛЯТОРАМ —

ПРОШЕДШИМ, НАСТОЯЩИМ И БУДУЩИМ

Утомленный белым солнцем пустыни, Тарасович в бессилии опрокинулся навзничь:

— Я верю в то, что среди этих черепов есть и мой… Некоторые говорят, мы рождены затем, чтобы отправиться в могилу… Время платить по счетам — кошмар становится явью: я, бесследно умерший, лежу под алым небом… Я чувствую себя таким одиноким — в итоге окончу жизнь такой же большой грудой старых костей… А-а-а-а! А-а-а-а!! А-А-А-А-А-А!!!

Это был апофеоз «антикоробочной» войны.

Так умирало подлинное высокое искусство.

Призрак дупоруковщины бродит по России.

O art, art! wherefore art thou art?

P. S.: В соответствии с пп. 1 п. 1 ст. 1274 Гражданского кодекса Российской Федерации допускается без согласия автора или иного правообладателя и без выплаты вознаграждения, но с обязательным указанием имени автора, произведение которого используется, и источника заимствования цитирование в оригинале и в переводе в научных, полемических, критических, информационных, учебных целях, в целях раскрытия творческого замысла автора правомерно обнародованных произведений в объеме, оправданном целью цитирования, включая воспроизведение отрывков из газетных и журнальных статей в форме обзоров печати.

Как не до конца законопослушный гражданин, исполняю волю законодателя:

Noize MC (feat. Staisha) — Артист (composed by Алексеев Иван Александрович)

А? Что? А разве были еще какие-то другие? Не придумывайте. Вам показалось.

P. S. S.: Данный рассказ, если что, ваш покорный слуга писал, пребывая в абсолютно трезвом, неизмененном состоянии сознания. Imagine what I can do while being high or drunk[9].

[1] Мыслить нестандартно.

[2] Ты знаешь, Ленин думал, что из всех искусств важнейшим является кино. Какое большое заблуждение… Бедняга просто не дожил до того момента, чтобы увидеть такие вещи, как инсталляции и перформансы.

[3] Леннон? Поправь меня, если я не прав, но мне кажется, он на самом деле говорил, что искусство — это всего лишь способ выразить боль… Ты уверен, что он мог так думать про кино, учитывая тот факт, что он сам был музыкантом?

[4] Нет, не Лен-НОН — Лен-ИН, тупица. Не тот, кого застрелил Марк Чепмен, а тот, кого ранила Фанни Каплан.

[5] Подожди, его ранила рыба? И что в ней было такого смешного? (непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений)

[6] Я человек вне коробки.

[7] Парень в темных очках.

[8] англ. Museumof Bad Art (MOBA) — Музей плохого искусства, американский частный музей.

[9] Ну и для кого ты здесь это пишешь. Твое произведение кончилось давным-давно. Успокойся уже. Даже если кто-нибудь с чего-то вдруг захочет узнать перевод твоей остроумной шуточки, он его и сам загуглить сможет. Ах да. Коли уж на то пошло, то ты реально полагаешь, что у кого-то хватило сил и терпения дочитать до этого момента? О sancta simplicitas! Мне бы твой уровень самоуверенности… Да и с кем ты вообще разговариваешь? Ты же ведь сейчас один в пустой комнате сидишь, тут нет никого. Хотя только что при этом вроде как заверял, что не балуешься вредными для здоровья стимуляторами творческого процесса… Похоже, пора тебе все-таки завязывать, братец. По крайней мере с тяжелой наркотой. Шучу. Don't do drugs, kids. So there'll be more for me.