Армейская история

Глава 1

АРМЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ

Рассказ

1

Ефрейтор Степан Пальчевский, переминаясь с ноги на ногу, стоял у тумбочки. Сегодня он в наряде дневальным. Посмотрел на часы – стоять два часа, потом два часа свободная смена. Это значит, в течение двух часов протирать пол в казарме и туалетной комнате, отдраивать раковины и краны, стереть пыль с табуреток, подоконников, кроватных спинок. Одним словом, служба. Потом – два часа сна. Этот сон в наряде – то ли сон, то ли неизвестно что; чаще какое-то полузабытьё, в которое отключаешься и, кажется, всё слышишь, и готов вскочить по первому слову. Но таков порядок согласно Уставу внутренней службы, нарушению не подлежит.

Служить Степану осталось полгода, полгода уже позади. Он окончил факультет журналистики и до призыва в армию немного поработал в редакции областной газеты. Конечно, мечтал о большем – о работе в редакции крупного журнала, международная журналистика, ТАСС… Но это потом, после службы в армии. Благо, для солдат с высшим образованием срок службы сократили до одного года.

Из каптёрки вышел старшина Ожерельев. В звании сержанта, он был назначен к нам, в ракетный полк противовоздушной обороны, на должность старшины автомобильной роты. Его обязанность – следить за порядком в роте согласно тому же Уставу внутренней службы. Сверстник Степана, Георгий Ожерельев уже обладал солидным животом и был довольно крупным мужчиной.

Степан, как положено, подтянулся, и уже было открыл рот, чтобы подать команду: «Дежурный, на выход!» Но старшина остановил его жестом – «Не надо».

- Ты вот что, Степан. Отстоишь у тумбочки, зайди ко мне в каптёрку, поговорим. А казарму за тебя выдраят. Дам наряд вне очереди любому молодому солдату, и будет полный порядок.

Что говорить, служба у старшины не «пыльная». Распределяй солдат по нарядам – кого дневалить, кого - в караул, кого - на кухню. Потом присматривай за порядком, сиди в каптёрке, читай, пиши… Чего ещё желать в армии?

Но был один червь где-то внутри старшины, который постоянно грыз и не давал ему покоя. Здесь не было достаточно развитых образованных слушателей, которые могли бы по достоинству оценить его, Гоши Ожерельева, ум и способности.

Другое дело – ефрейтор Пальчевский. Высшее образование, к тому же не техническое, литературное. Не сегодня-завтра его ждут большие дела, известность, возможно, слава. Это достойный собеседник, не то, что серая солдатня.

Отстояв у тумбочки положенное время, Пальчевский передал штык-нож, которым вооружались дневальные, своему сменщику и пошёл в каптёрку.

- Разрешите, товарищ старшина?

- Проходи, Степан, садись. Закуривай. Старшина пододвинул к нему по столу пачку сигарет и пепельницу.

В каптёрке пахло новой одеждой – вдоль стены развешены парадные солдатские мундиры; на стеллажах сложены каски, сапёрные лопатки, походные фляжки. Отдельно - пирамида с противогазами.

- Спасибо, у меня свои. Пальчевский достал пачку «Примы», вытащил сигарету и закурил. – Слушаю вас, товарищ старшина.

- Давай на «ты», Степан. Мы с тобой ровесники, одного призыва.

- В армии я предпочитаю уставные отношения, но как будет угодно, - ответил Степан.

Старшина хотел расположить Степана к дружескому разговору, на равных.

- Хочу спросить у тебя, как у литератора, журналиста. Я всегда считал, что литераторы и поэты – самые умные люди.

- Почему ты так решил?

- Литература – это энциклопедия жизни, её квинтэссенция. Только самые умные могут заниматься таким трудом.

- Ум в литературном творчестве – не самое главное, хотя и важная составляющая. Под собственно умом подразумевается способность к рациональному мышлению. Это прерогатива научных трудов. Художественное творчество – это другое. Это, прежде всего эмоции, чувства. Любое произведение искусства, будь то живопись, скульптура, архитектура или литература, действуют на чувства людей, будят в них те или иные эмоции. Едва ли кого можно назвать умным среди персонажей Шекспира. По большому счёту они все губят друг друга, проигрывают в жизни. Какой тут ум? Но зрители в зале театра следят за развитием действия, затаив дыхание. Вот это и есть искусство – покорить чувства зрителей, заставить их выйти из театра с обновлённой душой, иногда – вытирая слёзы.

А разве, грубо говоря, не дура радистка Кэт в романе Юлиана Семёнова «Семнадцать мгновений весны»? Штирлиц предупредил её об опасности выдачи себя, а значит и всей их группы, русским языком во время родов. Предложил рожать в Швейцарии, он мог всё это устроить. Но она отказалась. В результате Штирлиц оказался на грани провала. Есть поговорка: глупый друг опасней умного врага. Ему пришлось вступить в отчаянную борьбу с Мюллером, чтобы выполнить стратегически важное задание Центра. Но мы, читая роман или просматривая фильм, переживаем за неё с замиранием сердца. Давно известно, когда шёл на экранах телевизоров этот фильм, на треть в городах сокращалась преступность. В этом талант автора.

Или взять роман Алексея Толстого «Хождение по мукам». Главные персонажи – Рощин и Телегин. Они враги. В своей борьбе руководствуются противоположными взглядами. Но нам не важно, кто из них умнее. Оба глубоко порядочные и умные люди. И мы одинаково сопереживаем обоим, следя за их борьбой на страницах романа. Даша и Катя. Это красивые интеллигентные русские женщины. Мы опять же не думаем – умны они или нет в складывающихся жизненных обстоятельствах. Мы беспокоимся за них так, будто это родные люди; или это мы сами всё переживаем вместе с ними. Автор выполнил свою главную творческую задачу – ввёл читателя в психологический аспект жизни персонажей.

- Вот почему девушки любят стихи и записывают их в тетрадки, - как-то по-своему всё это понял старшина.

- О девушках – особый вопрос. Стихи воспринимаются душой, для этого её нужно иметь. Она, конечно, есть у всех. Но, нередко, закоснелая, чёрствая, глухая к красоте и тонкости восприятия мира. Таких людей называют «душевноубогими», людьми «с человеческой недостаточностью». Девушки эмоционально более развиты. Не все одинаково, разумеется. Если ребёнок родился и рос с душевно тонкоорганизованной матерью, он вырастет настоящим человеком; если нет – душевноубогим. Мужчины менее эмоциональны. Они как были испокон веков, так и остались в основном добытчиками. Как ни крути, а детей растит женщина. Спроси у любого из нас, мужчин, кто дороже всех? Прислушавшись к себе, ответим: мать. Какое первое слово произносит ребёнок? Мама. Какое последнее кричит в смертную минуту? «Мама!»

- Э-э, пустое. Главное то, что я умею управлять людьми.

- Это как же. Если не секрет.

- А вот так. Нет такой девушки, какую бы я захотел и не мог иметь!

Старшина сказал это с таким восторгом, словно забил решающий шар в лузу. Чуть наклонившись через стол в сторону Пальчевского, старшина продолжил:

- Умные люди, вроде нас с тобой, должны иметь всё, что пожелают! - он даже привскочил от возбуждения.

- А не подавимся? - поинтересовался Степан, раздавливая в пепельнице окурок.

- Вот, смотри.

Старшина выдвинул ящик стола и вытащил оттуда ворох писем. – Да ещё чемодан у меня забит письмами. Все от девушек. Пишут со всех концов Союза. Все признаются в любви. Все мечтают о встрече. Я чувствую свою неограниченную власть над ними! Вот что значит литературное слово в руках умного человека! Это ли не способ управления людьми?! Нет, Степан, ты не прав. Писатели и поэты – умные люди. Надо только уметь использовать их ум в своих целях. И я тебя научу, хоть ты и с высшим образованием, а я нет. Возьмём, например, вот это:

Где, скажи мне, та, чью прелесть

Пел ты, в сердце уязвлённый,

Полный пламенем волшебным

Вдохновенный и влюблённый.

Какая девушка не откликнется на такие стихи? Они живут мечтой о любви и внимании. Дай им это – и ты получишь всё.

Или это:

Скорее! Ко мне на сердце,

В объятья мои навсегда!

Теперь я – всё твоё небо,

Ты лучшая в небе звезда.

Степан слушал его и думал: «Кто передо мной? Нормальный человек или псих?». Засмеялся.

- Что тут смешного? – удивился старшина.

- Нормальная девушка получит удовольствие, прочитав такие стихи, и, конечно, поймёт чувства поэта. Но при чём здесь ты? Ты знаком с ней заочно, а от заочника такие слова – просто «лапша на уши». И где ты их находишь, столько девушек?

- Да хоть где. Из газет, журналов. Все хотят, чтобы на них обратили внимание. Да не какие-нибудь неинтересные мужланы, которые двух слов связать не умеют. Да и от солдат. Мало ли у них было подружек.

- И есть?

Старшина посмотрел на Степана и промолчал.

- Это ж сколько нужно времени на такую массу писанины, - удивился Степан. – А мать – то у тебя есть?

- Конечно.

- Ты ей пишешь?

- Что ты, Стёпа, сам видишь – некогда. Девушкам не успеваю отвечать. Да и зачем?

- А, давай, старшина, обратимся к Расулу Гамзатову. Он хорошо ответил на твой вопрос - «Зачем?»

- Обращайся.

И Пальчевский стал читать по памяти.

Не аист на грядки зелёного лука

Тебя опустил и земле даровал.

Рождён ты на свет и в страданьях, и муках,

Как люди, хоть ты человеком не стал.

Старик письмоносец обходит селенье,

Приносит он в сумке другим матерям

Слова, возвращающие на мгновенье

Угасшее зренье ослабшим глазам.

Ты тратишь своё красноречие даром,

Дружкам по пирушкам оно ни к чему.

И слово твоё, кроме матери старой,

Не нужно, коль правду сказать, никому.

Мне кажется тот, чья душа очерствела,

Кто детство забыл и родимую мать,

Продаст незадорого друга и дело,

Тот с лёгкостью родину может продать.

Степан закончил и стал ждать, что скажет на это старшина.

Ожерельев помолчал, поёжился на стуле, переложил бумажки на столе и сказал:

- Ну разве это тема, Степан? Разве она интересна девушкам? Им нужно, чтобы их любили.

- А ты сам-то, старшина, кого-нибудь любишь, кроме себя? – спросил, ухмыляясь, Степан, вытаскивая из пачки очередную сигарету.

- Ну, теперь-то близко никого нет. А до армии любил. Если хочешь, расскажу о двух победах над двумя шестнадцатками сразу?

- Говори. Сейчас у меня два часа на сон, но всё равно не усну.

Старшина начал своё повествование. Степан слушал его с нарастающим чувством отвращения к этому человеку.

Но лучше передать рассказ Ожерельева так, как запомнил его журналист Степан Пальчевский.

2

Гоша Ожерельев красотой не отличался – толстый, брыластый*, с невыразительным лицом. Девушки не обращали на него внимания. Зато они для него были центром вселенной. Кроме них, он мало о чём думал. Жили они вдвоём с матерью в комнатке коммунальной квартиры. Их отношения строились до примитивности просто: всё для Гоши. Мать работала уборщицей на заводе, наводила порядок в цехе. Зарплату тратила на сына. Соседи по коммуналке говорили: - Захаровна с работы пришла. Опять накупила всего для своего любимого Гоши. А он, лоботряс, хоть бы встретил, сумки помог донести. А то всё лежит на диване, читает неизвестно что.

Мать не обременяла сына никакими заботами: ни в комнате прибрать, ни приготовить поесть что-нибудь, когда она, уставшая, приходит домой с работы. Всё делала сама. Приходя домой, готовила еду, кормила Гошеньку, а уж потом садилась есть сама, что останется. Сосед по коммуналке Капитон Макарович Брюквин, ветеран Великой Отечественной войны, в шутку называл его «маленький фюрер».

К 18-ти годам у Гоши уже были регулярные половые сношения с девушками. В таких случаях он говорил:

- Ты, мать, заночуй сегодня у подруги. Мать согласно кивала головой и ночевала у подруги. А потом и вовсе обратилась к руководству завода с просьбой о выделении ей комнаты в заводском общежитии. Просьбу удовлетворили, понимали – сын вырос, в одной комнате тесно. Домой стала приходить только для того, чтобы приготовить сыну еду, прибрать в комнате.

Постепенно Гоша уверовал – он самый лучший. В этом мире – всё для него. Особенно девушки. Они такие красивые, как игрушки на новогодней ёлке. Нередкая в жизни ситуация: ёлка одна, а игрушек много. Вот и Гоша – один, а девушек много. И все они должны быть для него.

Сейчас у него была особая цель – Майя Ивашова. Жила она неподалеку – в новом многоквартирном доме, построенном для руководства завода. Отец – инженер, работает начальником цеха, мать – в профкоме завода. Он часто встречал девушку, когда она проходила по двору мимо их обшарпанной двухэтажной «хрущёвки». Невысокого ростика, с чуть раскосыми глазами, округлым улыбчивым лицом. Зимой носила рыжую лисью шапку с длинными, свисающими на грудь, клапанами.

У Майи много поклонников. Мальчишки часто тусуются около её подъезда, играют на гитаре, поют бардовские песни. Бабушки на скамейке посмеиваются:

- Опять к Майке намылились. Майка к вам не выходит, так мы с удовольствием ваш концерт послушаем. Нам свободное время девать некуда.

(* Брыластый-толстогубый. Диалектное)

Многие мальчишки и не надеялись погулять, поговорить с девушкой. Робели от её красоты и какого-то необъяснимого обаяния. Приходили, чтобы увидеть и уйти. Бывает и так.

Гоша всё это видел и теперь собирался применить всё своё красноречие, чтобы заполучить девушку.

«Куда им до меня, этим пацанам с их примитивным умом. Не отличаюсь красотой? Конечно, мне далеко до Аполлона Бельведерского. Но это и не важно. Это мужчины любят глазами, а женщины любят ушами».

Девушки возвращались из школы и говорили о завтрашней контрольной по математике. Редкие снежинки красиво падали сверху. Майя шла со своей одноклассницей и подружкой Ритой Комаровской. К ним подошёл Гоша.

- Погуляем, девушки. День просто замечательный.

- Мы почти пришли. Сейчас нужно поесть и за уроки, завтра у нас контрольная, - ответила Рита.

- А у вас есть время гулять? – спросила Майя, лишь бы что-нибудь сказать. Неловко как-то отвернуться от парня и уйти.

-У меня для этого очень серьёзный повод!

- Какой же?

Гоша продекламировал, стараясь напустить побольше проникновенности:

Подобных Майе очень мало,

И в мире равных не бывало:

Лицо, движенья, речь и взгляд

Стальное сердце распалят.

Девушки рассмеялись.

- А меня зовут Гоша. Ваш сосед. Работаю слесарем на заводе. Без меня и завод не завод.

- Я пойду, Майя. Мама ждёт, - сказала Рита и направилась к дому.

- Это стихотворение Алексея Кольцова. Русский поэт середины девятнадцатого века. Только у него в стихотворении «Маша», а не Майя, - поправила она Гошу, - ошибся ты.

- Это не я, это поэт ошибся. Если бы он видел тебя, он бы написал по-другому.

- А ты любишь стихи?

- Люблю. И знаю много наизусть.

- Я тоже. Поэзия вводит в мир прекрасных чувств, как и музыка. Живая душа не может не откликаться на них.

- Конечно. Вот, например, замечательное олицетворение зимней природы у Есенина:

Заколдован невидимкой

Дремлет лес под сказку сна.

Словно белою косынкой

Подвязалася сосна.

Майя продолжила:

А по двору метелица

Ковром шелковым стелется,

Но больно холодна.

Воробышки игривые,

Как детки сиротливые

Прижались у окна.

Но сегодня они игривые. Вон как чирикают и скачут, - сказала Майя, кивнув на воробьёв. – Вот я и дома. Майя остановилась около своего подъезда.

- Давай встретимся в субботу вечером. Сходим в кино, - предложил Гоша.

- Не знаю. Может быть, сходим, если дома не будет ничего срочного.

В субботу они пошли в кино. Гоша купил билеты на последний ряд.

Когда погас свет, Гоша приобнял девушку и поцеловал в щёку. Майя покраснела, хорошо, что в темноте это незаметно. Ей нравилось, что за ней ухаживает такой взрослый и эрудированный парень. Гоша продолжал держать руку на её плечах, потом притянул к себе и поцеловал в губы. Майя чуть не задохнулась от этого поцелуя, отстранилась:

- Не надо, Гоша. Давай смотреть фильм. Соседи по ряду искоса поглядывали на них.

Обратно шли уже в сумерках.

- Майя, мне вспомнилось стихотворение Гейне. Я посвящаю его тебе.

Но лицо, и стан, и ножки,

Этих глаз волшебный свет,

Нет, такой прелестной крошки

Не создаст вовек поэт.

Уже месяц Майя встречалась с Гошей. Об этих встречах она рассказывала Рите Комаровской, которую считала своей самой близкой и верной подругой.

- Ты не представляешь, Рита, какой это замечательный парень! Он так чувствует поэтическое слово. Нашим мальчишкам в классе далеко до него.

- Ты думаешь, он тебя любит?

- Что ты, конечно! Я прямо загораюсь вся, когда он меня обнимает и целует.

Однажды Гоша пригласил Майю к себе:

- Посмотришь мою библиотечку. Почитаем стихи. Недавно я достал сборник стихов Саши Чёрного. У нас его не печатали – белый эмигрант, и о нём мало кто знает. А зря. Замечательный поэт. Вот послушай. Гоша открыл книгу и стал читать.

Весною всего веселей

Кричать средь зелёных полей,

С барбоской сидеть на холме

И думать о белой зиме,

Пушистые вербы ломать

И в озеро камни бросать.

А летом всего веселей

Вишнёвый обкусывать клей,

Купаясь, всплывать на волну,

Гнать белку с сосны на сосну,

Костры разжигать у реки

И в поле срывать васильки…

- Саша Чёрный писал о будничном, житейском. Но как писал! Это ожившие картины природы и жизни. Вот он даёт замечательную картину зимы тоже всего в шести строчках:

Зимою всего веселей

Сесть к печке у красных углей,

Лепёшек горячих поесть,

В сугроб с голенищами влезть,

Весь пруд на коньках обежать

И бухнуться сразу в кровать.

После этих слов Гоша повалил Майю на кровать и стал раздевать. С этого и начались у них «отношения».

Однажды, гуляя с Гошей в городском парке, Майя спросила: - Гоша, ты действительно меня любишь?

- На твой вопрос лучше ответить словами Пушкина:

Я вас любил: любовь ещё быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит…

И добавил:

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Майя не могла поверить. Он перевернул стихи совсем в другом смысле. Они теперь означали совсем не то, что сказал ими Пушкин. Они значат одно: Гоша её не любит и уже рад бы отдать её кому-нибудь другому. Майя остановилась и посмотрела ему в глаза. Гоша стоял с непроницаемым лицом. Её охватило горькое смятение. «Этого не может быть. Он любит меня, я же знаю. Он просто хочет меня подразнить. Ведь он артист по своей натуре».

- А разве можно делать то, что мы делаем в твоей квартире, без любви?

- Конечно, можно. Секс он всегда секс. Они пошли дальше, глядя на скачущих по ёлкам и берёзкам белок.

- Гоша, нужно верить в человека, правда? Об этом замечательно написал фронтовой поэт Николай Грибачёв:

Видно, в пламени перегоревший,

Тем и станет знаменит наш век,

Что, теряя любопытство к вещи,

В человека верил человек.

Эту веру в человека они завещали нам, погибшие на войне солдаты. Завещали как самое ценное и прекрасное в жизни, ради чего стоит жить и умирать. Верить в друга или подругу. Знать, что тебя не предадут. Они понимали – как жить, если такой веры нет?

Гоша ответил:

- Иногда говорят, что друг, это тот, кто ночь проспит рядом с твоей женой, повернувшись к ней спиной. Только таких друзей не бывает.

- Бывают, Гоша. Ты очень сильно ошибаешься в оценке людей.

- Пусть так. Но это моё мнение подтверждает тот же Генрих Гейне в одном из своих стихотворений:

Ужель грешит сама природа

Пороками людей в наш век?

Мне кажется, растенья, звери,

Всё в мире лжёт, как человек.

Нет правды на земле, и верность

Ушла в преданья старины,

Псы, как всегда, хвостом виляют,

Скулят, но тоже не верны.

- Моя подружка Рита, она настоящий друг, она не предаст меня ни при каких обстоятельствах.

- Я могу тебе доказать, что опять ты ошибаешься.

- Как?

- Пригласи её поехать с нами на природу с ночёвкой в палатке, и ты убедишься в этом.

- Хорошо, я приглашу. Но ничего у тебя не получится, Гоша. Рите я верю.

В выходной день все трое приехали за город к реке. На берегу, в молодом леске, поставили палатку. Гоша не преминул продекламировать стихи Есенина:

Тот, кто видел хоть однажды

Этот край и эту гладь,

Тот почти берёзке каждой

Ножку рад поцеловать.

- Девушки, накрывайте на стол, а я пока заброшу удочки.

К ним подлетел дятел, пристроился на стволе берёзы и затарабанил свою музыку.

Пока Гоша рыбачил, потом все дружно ужинали, стемнело.

- А теперь и в палатку, на покой пора. Гоша лёг посередине между девушками и продолжил читать стихи. В полной темноте палатки стихи звучали особенно впечатляюще.

Если нищий ты – не лучше ль

Для тебя навек заснуть…

Жить лишь тот имеет право –

Кто имеет что-нибудь!

- Сегодня, девочки, вы имеете меня. А это не мало, - заверил Гоша. – Я чувствую себя рыцарем из стихотворения Гейне «Русалки».

А рыцарь не взглянет, наш рыцарь умён,

Блаженствует на привале,

И рад бы лежать до скончанья времён,

Чтоб девы его целовали.

А теперь спать.

Девушки притихли. Полежав на спине, Гоша повернулся к Рите и приобнял её. Все укрыты одним одеялом, на этом настоял Гоша – будет теплее. Рита вся напряглась. Рука Гоши скользнула под бюстгальтер. Рита не знала, что думать и делать: «Вскочить? Убежать? Но куда? Ведь Майя предупреждала его о намерениях Гоши... Но он же не сделал ничего серьёзного… Может быть, это шутка? Не будет же он продолжать дальше.… И Рита молчала. Рука Гоши поползла вниз, погладила живот, и дальше, под резинку трусиков и ниже… Теперь Рита, охваченная каким-то пламенем, уже не могла закричать; как будто это происходило не с ней, и её тело было ей неподвластно. Она уже не помнила ни о Майе, ни о своей прежней решимости - «Не предать подругу».

Майя в темноте слышала и ощущала, как Гоша перевалился на Риту сверху, послышалось тяжёлое частое дыхание двоих, потом – сдавленный крик, и всё стихло. Гоша сполз с Риты. «Нет для меня и не будет недоступных девок». Он натянул на голову одеяло и вскоре послышался его храп.

Плечи Майи тряслись от рыданий. «Как он мог? Он… И она… Как она могла? Как они оба могли предать её? Её, которая их обоих любила и обоим бесконечно верила?

Любовь нельзя подвергать таким испытаниям. Все, рождённые людьми, способны на измену.

- Ну и как, Степан, тебе моя история? По-моему, получилось здорово. Я им обеим доказал, что был прав.

Пальчевский потушил в пепельнице очередную сигарету и ответил:

- Мерзавец ты, старшина, отменный. Что тут ещё можно сказать?

- Я?!- Искренне удивился Ожерельев. - А чем, скажи, та же Рита лучше меня? Я сделал то, что хотел, и она не отказала. Это же в другом стихе подтверждает и Гейне:

Ты скажешь, лилия невинна?

Взгляни на франта-мотылька:

Прильнул он к ней, вспорхнул, и что же,

Где целомудрие цветка?

Умный человек может и должен управлять другими людьми.

- Любыми способами, что ли? А ты не помнишь, как Гейне назвал своё стихотворение?

- Как–то не обратил внимания.

- А напрасно. У Гейне оно называется «Вырождение». По мысли поэта, всё, что он описал – признаки вырождения людского рода. С такими качествами люди перестают быть людьми. Гейне – немец. Не будем вдаваться в тонкости перевода с немецкого, а по-русски это звучит однозначно – выродок. Так кто ты, по мысли поэта? Ответ один. Считаешь себя умным, кем-то вроде Фантомаса, которому доступно всё, а главного в стихах не понял. Таким как ты, это, видимо, недоступно. Твой, так называемый, «ум» ещё подведёт тебя под беду. Вот такой получается силлогизм из всей каши, которую ты варишь из стихов и своего отношения к людям.

3

С 20 до 23 часов у солдат в казарме личное время. Пишут письма, пришивают подворотнички, приводят в порядок обмундирование. Освободившиеся от дел сидят вокруг гитариста Геннадия Фролова, слушают его песни. Он умел петь под свою гитару. Выводил задумчиво, с лёгкой грустью:

Вечерком, за окном,

В синем небе мерцает звезда.

Я стою и смотрю,

Как на Запад идут поезда.

Вижу в сумерках я

Эшелон для себя,

Иду по перрону

К седьмому вагону,

Прощай Красноярск навсегда.

Младший сержант Фролов – худощавый парень, с чуть вытянутым лицом. Он любимец солдат и офицеров. С тех пор, как поезд, а потом воинский автобус доставил их всех сюда, весь мир для них сузился на два года на этом пятачке ракетной части среди тайги и сопок.

Фролов отложил гитару.

- Всё, ребята. На сегодня песни окончены. Сажусь писать письмо Оксане.

В роте все знали его Оксану в лицо. Когда Геннадий Фролов садился писать письмо, он выкладывал её фотографию перед собой. Солдаты подходили, брали снимок, смотрели. На снимке молоденькая полненькая девушка; тонкие брови изогнуты дугой, большие карие выразительные глаза.

- Вот какая у меня Оксана! - говорил Фролов. – Я выбрал самую красивую девушку в Новосибирске! Она меня дождётся.

Когда новобранцы уезжают в армию, многих обещают «верно» ждать подружки. Но по факту - ждут «как получится», «как придётся». Поэтому, по большому счёту, самые счастливые те солдаты, кому никто ничего не обещал, и ни в чём не клялся. После дембеля они возвращаются домой спокойные. Но те, кому обещали, уверены в своих девушках не меньше, чем младший сержант Фролов в своей Оксане. Все считают своих девушек самыми красивыми, нежными, обаятельными. Потому что для каждого это была его девушка. Зато и трагедии в случае таких «измен» бывают тяжёлыми.

Не раз держал в руках фотографию Оксаны и старшина Ожерельев. Девушка симпатичная, ничего не скажешь. А романтичные разговоры Фролова о ней распалили воображение старшины. Солдаты не знали старой русской поговорки: «Глупый хвастает молодой женой». Это и подвело младшего сержанта. Старшина решил: «Я уведу у него эту кобылку. Куда этому невзрачному гитаристу до меня, - как всегда подумал Гоша Ожерельев. - Буду писать ей. А до дембеля уже немного. Заеду к ней в Новосибирск. Пересплю. А дальше – домой, в Пермь. Один и свободный. Оставлю гитариста с носом».

Почту в роту приносил дневальный по штабу. Для солдат-ракетчиков, которым не полагались отпуска, его приход был праздником. Получившие письма отходили в сторону, распечатывали, читали, улыбались. Это как встреча с родными и близкими людьми.

Младший сержант Геннадий Фролов перестал получать письма от своей девушки. Писала мать, иногда – отец, а от Оксаны – ни строчки.

- Тебе, Фролов, опять письма нет. Значит, пишут, - говорил почтальон расхожую фразу и уходил в штаб. Солдаты знали о его беде, сочувствовали, думали одно: «Нашла другого, не дождалась. А парню – горе. Эх, девки, девки…».

Через месяц ожиданий Фролов не выдержал и постучал в дверь канцелярии (штабная комната ротных офицеров).

- Входите.

Фролов вошёл, отдал честь по форме и обратился к командиру роты:

- Товарищ капитан, разрешите обратиться!

- Обращайтесь, младший сержант.

- Товарищ капитан, там, на родине, в Новосибирске, что-то случилось с моей девушкой. Перестали приходить письма. Я не могу спокойно служить. Понимаю, что по режиму секретности отпуск нам не полагается, но я прошу дать мне всего три дня, чтобы съездить узнать, что там случилось. Не дождаться меня она не могла. Я в ней уверен. Значит, случилась какая-то беда.

Офицеры переглянулись и каждый подумал: «Беда в таких случаях обычно бывает одна – встретила другого, показалось, что полюбила и забыла солдата. Ситуация в армии почти заурядная».

Капитан понимал, что пробить отпуск непросто. Но не разрядить ситуацию в данном случае тоже нельзя. Иначе не исключено возникновение настоящего ЧП, за которое придётся отвечать и ему, как командиру вверенного подразделения.

- Хорошо. Я обращусь к командиру полка и постараюсь решить этот вопрос. А пока отправляйтесь в расположение роты.

- Есть, товарищ капитан! – Фролов повернулся и вышел. На следующее утро младший сержант Фролов отбыл из части.

Выйдя из поезда, Фролов прошёл через здание вокзала «Новосибирск-главный» и чуть не бегом выскочил на привокзальную площадь. Вспомнилась солдатская поговорка – в родном городе, соскучившись, и камни готов целовать. Здесь поймал такси, сел в машину и назвал адрес. Дом Оксаны стоял на улице «Советская», недалеко от театра «Красный факел». Геннадий поднялся по лестнице и нажал кнопку звонка. Дверь открыла Оксана.

- Оксаночка, милая, здравствуй! – он поставил чемодан и кинулся обнять её, но Оксана отстранилась и молча смотрела на него.

- Зачем ты приехал?

- Оксана, что случилось? – в недоумении спросил Геннадий. – С тобой всё в порядке? Ты здорова?

- Я здорова. Зачем ты приехал? - повторила Оксана.

- Как зачем? Ты перестала писать. У тебя появился кто-то другой?

- Не знаю.

Фролов ничего не понимал.

- Пройти-то можно?

- Проходи.

Оба прошли на кухню. Оксана повернулась к нему.

- Если ты меня не любишь, зачем все эти твои слова, твои письма? Зачем ты меня обманывал?

- Почему ты решила, что я тебя обманывал? Я же люблю тебя, поэтому и приехал.

Оксана ушла в свою комнату и вернулась с толстой пачкой распечатанных писем.

- Вот, читай. Это написали твои друзья или кто-то из них. Они мне всё объяснили.

Фролов стал доставать и читать письма.

«…Он перед всей ротой хвастается твоей красотой. Говорит – с тобой приятно появиться в любой компании и видеть завистливые взгляды других парней. Он использует тебя как породистую лошадь для парадных выездов. Он не любит тебя».

Фролов вытащил письмо из другого конверта.

«Оксана! Я полюбил тебя сразу, как только увидел твоё лицо на фотографии. Я сразу понял – это судьба. Мы обязательно будем вместе. До конца службы осталось немного. А пока я буду писать тебе каждый день».

Фролов достал следующее письмо, стал читать и чувствовал, как оторопь охватывает его, он не верил своим глазам:

«И пусть бы то слово печали

По ветру к тебе донеслось,

И пусть бы всегда и повсюду

Оно к тебе в сердце лилось!

В следующем письме:

Радуют тайные вести,

Светятся в душу мою,

Думаю я о невесте,

Только о ней лишь пою.

- И ты получала и читала всю эту подлость?

- Да. Почти каждый день. Что я могла после этого думать?

- Какой же подлец всё это писал? – задал сам себе вопрос Геннадий.

- Не знаю. Вам там в армии видней.

Фролов осмотрел письма: ни на конвертах, ни под письмами никаких подписей не было.

- Но я узнаю. Ребята помогут разобраться. Будет подлецу и за «тайные вести», и за «невесту», и уж «слово печали» обязательно. Попечалиться ему придётся. Оксана, не верь лживым словам. Я тебя люблю. До дембеля уже недалеко. Жди.

Через сутки с небольшим, ночью Фролов уже был в полку. В казарме он разбудил нескольких друзей, прошли в красный уголок, включили свет. Здесь он высыпал из чемодана на стол ворох писем.

- Вот это, ребята, всё письма моей Оксане.

- И всё это ты написал?

- Нет. Кто-то из вас.

- Что-о? – протянул младший сержант Константин Бирюков.

- А то. Кто-то из нашей роты. Почитайте. Все стали читать, перебирая письма.

- Ведь ты же опозорен в этих письмах с ног до головы. Как прошла твоя встреча с Оксаной? Она тебя выгнала? – спросил солдат Михаил Марченко.

- Это что же за подлый крот завёлся в нашей роте, - удивился рядовой Никита Бразовский, беря очередное письмо.

- И как мы это узнаем? – задал всем вопрос Бирюков.

- Узнаем по почерку, - предложил рядовой Антон Гуляев. - Письма пишут все.

- Письма пишут все, это верно, согласился Фролов. – А вот ты, Никита, много за свою жизнь стихов прочитал?

- Ну, помню – «Однажды в студёную зимнюю пору», «У лукоморья дуб зелёный…»

- Вот то-то и оно, что «дуб зелёный». А здесь, что ни письмо, то сплошь стихи.

У нас, считай, все солдаты не больше твоего читали. Кто у нас в роте в этом разбирается?

- Может быть, Степан Пальчевский? - предположил Марченко. – У него институт за плечами.

- Он же из дивизиона артмастеров.

- Но живём мы все в одной казарме.

- С почерком мы можем и ошибиться, а стихи в письмах, да ещё в таком количестве – редкость.

- Значит, пошли к нему, - закончил разговор присоединившийся к ним ефрейтор Матвейчук.

Солдаты собрали письма и пошли в спальное помещение роты, освещаемое лампочкой дневального.

4

Степана Пальчевского разбудили. Кто-то стянул с него одеяло.

- Вставай, Степан. Степан сел, свесив ноги. Он спал на втором ярусе кроватей.

– Что случилось?

В казарме включили свет. Перед ним стояла группа солдат, все одеты по полной форме. Один держал в руках пачку писем. Одно, распечатанное письмо, протянул Степану.

- Посмотри, Стёпа, что это за стихи. Кто их написал? Ты у нас один литератор. Может быть, ты?

Степан взял письмо, стал читать:

Радуют тайные вести,

Светятся в душу мою.

Думаю я о невесте,

Только о ней лишь пою.

- Это стихи Генриха Гейне. Середина девятнадцатого века. Мне таких высот не достичь.

- Тогда кто?! – закричал Фролов.

- Чего кричишь? Да хоть кто. Том стихов у старшины в каптёрке лежит. Туда все ходят. И что плохого в том, что солдат послал своей девушке хорошие стихи в письме?

- Своей… - Как-то неопределённо бросил Михаил Марченко, и вся группа направилась в каптёрку.

В каптёрке горел свет. Старшина Георгий Ожерельев, по форме одетый, сидел за столом и писал письмо. Перед ним лежала толстая раскрытая книга с вложенными закладками. Ефрейтор Евгений Матвейчук, спортсмен, призванный с Украины, закрыл том, прочитал на обложке: - Генрих Гейне. Больше ничего не говоря, он взял у старшины письмо, которое тот писал, и положил рядом с открытым принесённым. Сержант Мирзоев, татарин, призванный, как и все солдаты первого призыва при формировании роты, из Сибири, сравнил письма:

- Смотрите, ребята, почерк один и тот же. Один в один. Тут и экспертом быть не надо.

Старшина похолодел. Лицо побледнело. Страх моментально сковал руки и ноги. Он почувствовал себя вором, схваченным на месте преступления.

Мирзоев стал читать привезённое Фроловым письмо: «Он тебя не любит. Он использует тебя как красивую кобылу для парадных выездов». А вот и стихи:

Радуют тайные вести,

Светятся в душу мою.

Думаю я о невесте,

Только о ней лишь пою.

- Теперь ты отпелся, старшина, - с угрозой сказал Фролов. – Свои «тайные вести» ты за моей спиной писал моей невесте. Моей. А не своей! Не засветились тайные вести в чёрную душу твою. А есть ли она у тебя, душа? Может быть где-то там, внутри, вместо неё - «один пар». У тебя тут много закладок. Открой это красивое стихотворение, которое не тебе бы переписывать.

Ожерельев уже почти не слышал слов. В его мозгу билось одно: «Не сработало, не сработало… Почему?! Еще ни одна не отказывала. Почему его, Гошу Ожерельева, обошла, отставила какая-то глупая девчонка?»

Трясущимися руками Ожерельев открыл страницу с этим стихотворением. В охватившем его ужасе, он машинально выполнял всё, что ему приказывали.

- Всё сошлось, - сравнил Михаил Марченко. – Гейне, страница 365.- Как же ты мог втихаря писать любовные письма невесте своего товарища за его спиной? Вставай!

Ожерельев встал. Сильный удар в челюсть отбросил его назад, он ударился головой о стену и стал оседать. Удар нанёс чемпион Винницкой области по боксу ефрейтор Евгений Матвейчук.

– Стой! Рано ещё падать. - Матвейчук приподнял его за шею и нанёс второй удар – хук справа в висок. Валяясь на полу, Гоша, укрываясь от пинков, старался заползти под стол. После очередного пинка, уже почти под столом, у него вырвалось хриплое: «Ма-а» - и Гоша отключился во тьму.

Утром в часть приехали офицеры. Дневальный подал команду:

- Дежурный, на выход!

Дежурный, младший сержант Авилов, был уже тут. Встал перед командиром роты по стойке «смирно», отдал честь и стал докладывать:

- Товарищ капитан! За время моего дежурства… И замолк, не зная, что и как докладывать.

- Что, за время твоего дежурства, младший сержант? – задал вопрос капитан Сибирцев. В его голосе слышалась нарастающая тревога.

- Т-там, - только и мог сказать дежурный по роте, показывая на каптёрку…

Командир роты со своими заместителями вошёл в каптёрку и… оторопел. «Этого не может быть». Старшины в роте больше не было. На полу лежал бывший военнослужащий Ожерельев, но старшины в роте уже нет. Это было ясно и без врача. Офицеры срочно вызвали дежурную машину и отправили пострадавшего в госпиталь.

Офицеры прошли в ротную канцелярию, и командир роты приказал дневальному пригласить младшего сержанта Авилова, дежурившего по роте.

- Рассказывай, младший сержант, что тут произошло.

- Товарищ капитан, вам нужно поговорить с младшим сержантом Фроловым. Всё началось, когда он ночью приехал из отпуска, куда отбывал в Новосибирск. Я подробностей не знаю.

- Иди. И пригласи Фролова.

- Товарищ капитан, младший сержант Фролов по вашему приказанию прибыл. В руке Фролов держал толстый, завёрнутый в газету пакет.

- В роте произошло уголовное преступление. И по всему получается, что зачинщик и главный подозреваемый – вы.

- Вот. Фролов развернул и положил на стол пакет, в котором была масса писем.

- Что это?

- Это письма моей невесте в Новосибирск. Старшина Ожерельев тайком писал ей любовные письма. Солдаты в роте не выдержали такой подлости и отомстили ему.

Капитан просмотрел несколько писем и поднял глаза на Фролова.

- Но подписи на письмах нет. Почему вы уверены, что именно он их писал?

Фролов объяснил командиру и присутствующим офицерам процесс «расследования».

- Тем не менее, совершено тяжкое воинское преступление. Солдаты, нижние чины, совершили групповое избиение, нанесли тяжкие телесные повреждения старшему по званию, своему командиру. За этим следует суд военного трибунала и дисбат на несколько лет.

- Я готов понести наказание, товарищ капитан.

- Иди, пока. Один ты не мог его так уделать. Будем разбираться.

Командир стал поочерёдно вызывать всех бойцов своей автороты и из дивизиона артмастеров, пригласив их командира, капитана Шевчука. Большинство солдат лишь пожимали плечами. Ночью они спали, и о случившемся узнали только утром, после приезда командиров.

Но не все. Несколько человек признались в содеянном. Признались, во-первых, потому что не хотели подводить невиновных, во-вторых, себя они тоже не считали виновными.

«За подлость всегда наказывают» - это было их общим убеждением.

- Рядовой Бразовский, вы участвовали в групповом избиении старшины Ожерельева?

- Никак нет, товарищ капитан.

- Это точно?

- Абсолютно, товарищ капитан. Я бил его один. Больше никого не было.

Капитан Сибирцев посмотрел на щупленькую фигурку солдата Бразовского, хмыкнул, и вызвал следующего.

- Младший сержант Бирюков, расскажите о своём участии в избиении старшины Ожерельева.

- Я бил его один, товарищ капитан. Подлость по отношению к товарищам нельзя прощать.

- Свободен. Пока свободен. Дневальный, пригласите следующего по списку личного состава роты.

- Сержант Мирзоев, вы участвовали в групповом избиении старшего по званию?

- Никого больше не было. Мы со старшиной были вдвоём.

- Свободен.

Дневальный, пригласите ефрейтора Матвейчука.

- Расскажите, ефрейтор, как происходило избиение старшины?

- Товарищ капитан, вы знаете, что я чемпион по боксу Винницкой области. Мастер спорта. Удар у меня поставлен. Помощники мне не требуются. Кроме меня, там никого не было. Я бил его один.

Все участники «экзекуции» только теперь осознали, что натворили. У каждого на душе «скребли кошки». Каждого дома ждали любимые девушки и родные люди. Отбывать срок в дисциплинарном батальоне ещё несколько лет никто не хотел.

По окончании внутреннего расследования командир роты собрал офицеров на совещание.

- Что будем делать, товарищи офицеры. ЧП в роте из ряда вон выходящее. Виновных надо предавать военному суду.

Слово взял зам. командира роты по технике лейтенант Свиридов:

- Виновник происшедшего один – из ряда вон выходящий подлец старшина Ожерельев. Я не знаю, были ли вообще в армии случаи такой подлости. Как известно, за глупость не наказывают, но за подлость – всегда. В этом солдаты правы. Другое дело – юридическая сторона вопроса.

После него поднялся зам. командира роты по ракетному топливу лейтенант Крауз.

- Я хочу обратить внимание именно на юридическую сторону дела. Драка вспыхнула спонтанно, как только солдаты узнали о поступке старшины. Страсти накалились моментально. Налицо состояние аффекта. А это снимает вину с участников. Да и как бы любой из нас по-другому отреагировал на такой поступок?

- Разрешите, товарищ капитан, - обратился зам. по противохимической защите лейтенант Аджиахметов.

– Говорите.

- Им всем самим сейчас тошно. Но держатся ребята молодцом. От трибунала и дисбата их надо ограждать. Но не доложить о случившемся командиру полка мы не можем. Во-первых, он всё равно узнает. Хотя бы от своего шофёра, так как он из нашей же транспортной роты. Во-вторых, как мы объясним «убытие» старшины? Куда он делся и кем его заменять?

- Вы забыли об особисте, - вставил реплику лейтенант Крауз. – Он главный представитель закона в полку.

На эту его реплику ответил командир роты.

- Думаю, что командованию части не нужна огласка столь позорного случая. Если штаб полка придёт к соответствующему решению, они заставят молчать и особиста. Пятно на части – это и пятно на нём, как представителе КГБ в полку, где служит и он.

В 11.00 командир роты Сибирцев пришёл в штаб полка и попросил дежурного по части передать командиру части просьбу принять его.

- Проходите, капитан, присаживайтесь, - пригласил полковник Ярковский.

Большую часть кабинета командира части занимал длинный стол для совещаний с двумя рядами стульев по бокам. Сибирцев присел.

- Я уже знаю о ЧП в вашей роте и теперь хочу услышать обстоятельный доклад от вас, как командира роты.

Сибирцев начал доклад об обстоятельствах случившегося происшествия. Ярковский слушал, ходил по кабинету, временами поглядывая на капитана Сибирцева. Когда тот закончил, полковник спросил:

- Вы понимаете, капитан, в какое дерьмо мы все вляпались?

- Так точно, понимаю, товарищ полковник.

- Меня интересует, что вы собираетесь предпринять, как командир вверенной вам роты, в сложившейся ситуации?

- Я не планирую обращаться в военную прокуратуру и «выносить сор из избы». Но решать вам, товарищ полковник.

- А как поступит потерпевший? Он не поднимет шум?

- Он облит грязью по уши, и суд только прибавит ему позора. Вряд ли в его интересах что-либо предпринимать.

- Я соберу штаб полка и всё обсудим. Можете быть свободны, капитан.

- Есть! Капитан встал, козырнул и вышел.

На душе у обоих было тяжело.

Командир собрал штаб полка в полном составе уже через час после ухода Сибирцева. Всё нужно было решать оперативно, в один день.

Замполит полка, подполковник Чигорин, доложил членам штаба о ЧП в автороте.

- Теперь нам нужно решить, что делать дальше. Давать законный ход делу или решить как-то иначе.

Карьера полковника Ярковского шла успешно. Командиром этого полка он был назначен недавно, в звании майора. Уже полковник. Впереди светила звезда генерал-майора на погонах и должность командира дивизии. Это ЧП могло здорово повредить ему. И не только ему, но и всем старшим офицерам полка. Это понимали все присутствующие.

Слово попросил зам. командира полка по строевой подготовке подполковник Чеусов.

- Говорите, подполковник.

- Совершено тяжкое воинское преступление. Подчинёнными жестоко избит старший по званию. Это прямое нарушение военной присяги. Виновных надо немедленно отдать под суд военного трибунала. Иное решение грозит развалом дисциплины в армии.

- Разрешите, товарищ полковник! – обратился зам. по тылу подполковник Ясницкий.

- Говорите.

- Прямое нарушение Присяги – это измена Родине, товарищ подполковник Чеусов. Так как присягает солдат в первую очередь на верность Родине. Всё остальное прилагается к этому пункту Присяги и регламентируется Уставами. И вряд ли из-за одного подонка развалится вся дисциплина в Советской армии.

Встал замполит Чигорин.

- Случай по своему характеру очень неоднозначен. Старшина, по сути, совершил предательство. Он предал своих товарищей, однополчан. А как рядом с таким, если придётся, идти в бой? А как такого командиру послать в разведку? Такому предать родину – раз плюнуть. Отправив виновных под трибунал, мы накажем не истинного виновника, не потенциального предателя Родины, а тех, кто вовремя раскрыл его гнилую сущность. Я против передачи дела в военный трибунал.

- Мнение большинства членов штаба мне ясно, стал подводить итоги полковник Ярковский. - Да, дело не только в нашей репутации. Дело ещё и в том, не совершим ли мы ещё большую ошибку, наказав солдат, которые менее виновны, чем потерпевший? Судебная Фемида, как известно, слепа. Но мы-то с вами – зрячие люди. Если мы отдадим этих солдат под суд военного трибунала, неизбежно встанет вопрос: а люди ли мы? Или слепые исполнители слепого закона? Как вы тогда ответите на этот вопрос, подполковник Чеусов? Подполковник Чеусов промолчал. Промолчал и представитель особого отдела армии в полку майор Реутов.

Бывший старшина Ожерельев после госпиталя был комиссован за непригодностью к дальнейшей службе в армии. Дело не получило огласки и продолжения. Все участники этих событий, каждый в своё время, демобилизовались и вернулись домой.

Полковнику Ярковскому присвоили звание генерала, назначили командиром дивизии войск ПВО во Вьетнаме, где его ракетчики и лётчики успешно сбивали американские «Фантомы» и тяжёлые бомбардировщики.

Там Ярковскому пришлось столкнуться с ещё одним предательством, но это уже была прямая измена Родине. В его дивизию входила авиационная эскадрилья войск ПВО, лётчики которой летали на новейших, секретных тогда, истребителях «МиГ-25». Один из его лётчиков, старший лейтенант Мелецкий, перегнал секретный истребитель в Японию. Японские ВВС передали его Америке, и секреты новейшего самолёта были раскрыты. За это предательство, совершённое лётчиком его дивизии, генерал Ярковский был снят с должности командира дивизии и направлен преподавать в Академию войск противовоздушной обороны. Генерал летел на военно-транспортном самолёте в Москву, к месту своего нового назначения. Внизу он видел выжженные напалмом поля и джунгли Вьетнама, вспоминал героизм вьетнамцев, не только солдат, но и всего народа, тёплое прощание с членами правительства народной республики. «Народ, который не щадит себя ради свободы, не победят никакие интервенты». Так оно и случилось. Маленькая страна в Юго-Восточной Азии вышвырнула со своей территории войска крупной империалистической державы, считавшей и считающей себя центром мировой политики и экономики, отстояла свою свободу и независимость.

Январь 2021