Апельсин

Глава 1

За окном, в холодной новогодней ночи убывающей цитрусовой корочкой желтела луна. Одинокая и величественная среди звезд, как блистательная королева в окружении свиты, она устало глядела вниз, на людскую землю, царственно безмолвствовала и рассеянно заливала лимонным бледным светом поселок с простым и незапоминающимся названием, небольшую узкую улочку, пожилой, но крепкий, широкий в плечах домик и маленькую, плотно обставленную старой, но ладной мебелью комнатку в домике.

В комнатке этой, тихой и уютной, равноудаленой ото всех остальных комнат, вот уже с десяток лет жила Майя Владимировна - баба Майя для двоих внучек и правнука, Майечка для единственного и любимого сына. Некогда подвижная, веселая, с огромными карими, живыми, но печальными глазами, пухлогубая, круглолощекая и крутобедрая, красивая девушка, сейчас заметно сдувшаяся, ссохшаяся, но по-прежнему красивая особой старческой благообразной красотой старушка.

Доживая свой нелегкий век, она с каждым годом все больше ослабевала, все меньше двигалась и все реже выходила из комнатки. Она любила сидеть у окна в старом, продавленном кресле с деревянными подлокотниками и смотреть на тихий сад, который своими руками посадил и вырастил ее покойный муж... От молодости остались у нее только глаза — как и когда-то живые, но отчего-то по-прежнему печальные, подернутые поволокой старческой слепоты. Этими огромными глазами смотрела она на мир за своим окном с грустной радостью обреченного на смерть грешника, которого медленно, слишком отчего-то медленно ведут к неизбежному эшафоту. Она не звала смерти, не приманивала ее, но она не могла о ней не думать, и потому думала, и думала часто, много и обстоятельно.

Очередную новогоднюю ночь она готовилась встретить так, как полюбила она встречать смену календарных дат, так широко празднуемую человечеством, в последние годы — у любимого окна, наедине с собой, загадывая одно-единственное желание.

Майя Владимировна потянулась к стоящим на тумбочке возле кровати часам. Стрелки показывали половину двенадцатого. Поохав над тяжестью в суставах, она встала с постели, заправила покрывало и открыла шкаф. С верхней полки, из-под аккуратно сложенного белья достала прямоугольную жестяную коробочку. Когда-то эта коробочка служила ей шкатулкой для хранения сокровищ рачительной хозяйки — пуговиц, ножниц, иголок, булавок и прочих швейных мелочей. Постояв немного и погладив гладкую холодную крышку с нарисованной Спасской башней и салютом, она прижала коробочку к сердцу и села в любимое кресло.

С большой, монохромной фотографии в широкой самодельной раме, стоявшей на покрытом кружевной скатертью столе, на Майю Владимировну взирал широколицый добрый мужчина с жесткими «хозяйственными» усами и строгим взглядом прищуренных глаз.

- Прости меня, Степан Иваныч, - привычно, но с искренним чувством сказала Майя Владимировна портрету, и взгляд ее сам собою переместился влево, туда, где на стене висела старая, хранящая молчание тысячи спетых под нее слов рыжая потертая гитара с белым бантом на грифе.

В комнату заглянул сын Сергей — точная копия мужчины на фотографии, только живой, цветной и более веселый — все-таки праздник на носу.

- Мам, ну что ты как не родная в самом деле? Пойдем к нам... Вместе встретим Новый год и уйдешь, если уж неймется тебе в одиночестве сидеть... Мам... Катя стол накрыла. Лена с Машкой суетятся. Вовка орет, бабу потерял.

- Встречайте без меня, - в сотый, наверное, раз за день ответила Майя Владимировна, - Я тут посижу. А Вовке спать пора. Что за мода — ребенка мучить полуночничаньем? Лену саму напороть надо, тоже мне мать.

- Ты плохо себя чувствуешь?

- Нет, я чувствую себя как обычно.

- Тогда я не понимаю... Мы как будто бы чужие тебе, ты отгораживаешься от нас, как от соседей. Это твой дом, а ты ведешь себя как нелюдимый квартирант.

- Сереженька, я не отгораживаюсь, я мешать не хочу...

- Да ты никому не мешаешь! С ума сошла?

Майя Владимировна вздохнула и сказала тверже, так, как может сказать только мать и сын не станет спорить:

- Сереженька, я тут посижу.

Сергей укоризненно посмотрел на мать, но спорить и впрямь больше не стал. Только спросил:

- Что тебе принести? Может быть хочешь чего-нибудь?

Майя Владимировна подумала, погладила сухими пальцами красную звезду на Спасской башне и улыбнулась:

- Принеси мне апельсин.

- Апельсин? Один?

- Да, один. Холодный.

- На кухне есть дольками порезанный, я сейчас!

- Нет-нет. Резать не надо, и не чисти ни в коем случае. И непременно холодный, из холодильника!

Сергей озадаченно покачал головой, но причуду матери выполнил, принес ей пышущий холодом большой оранжевый как южное солнце апельсин.

Майя Владимировна поцеловала сына в широкий красный лоб:

- Мальчик мой милый... Будь счастлив в Новом году... Всегда.

- Мальчику уж полвека стукнуло давно. Ну что ты как я не знаю, Майечка...- сказал Сергей обыкновенное, чтобы проглотить трогательный комок в горле, и улыбнулся: - С Наступающим, мама.

- С Наступающим, Сережа.

Скрипнула дверь, открылась, впустив в комнату отдаленный и отделенный прочными стенами веселый разговор невестки, переливчатый смех правнука Володи и знакомую фразу из старого советского фильма, идущего по громко включенному телевизору. Тихо хлопнул расшатанный косяк, принимая дверь в свои объятия. Майя Владимировна осталась наедине с собой.

Она поднесла к лицу апельсин, вдохнула его холодный, морозный, пусть искусственно, не по-настоящему ледяной, но дурманящий аромат праздника, жизни и любви. Бережно положила таящий в своем нутре миллионы брызг счастья яркий плод между коленей, на подол. Дрожащими пальцами подняла крышку с салютом.

Любопытная луна сверкнула лимонным глазом и высветила лежащий на дне коробочки порыжевший от времени конверт.

Одну за другой Майя Владимировна вытащила из конверта четыре фотографии — застывшие кадры ушедшей юности. Молодые и веселые ребята — ее дворовые друзья, и она, единственная девчонка в их мужской компании. Ее любили, оберегали и по-джентльменски прощали ей все ее девчоночьи обиды и слабости.

Первая фотография — групповая. Почти все, кроме Левы Ловкачева, сына корреспондента городской газеты, притащившего на их крышу фотоаппарат и снимавшего один день их счастливой предвоенной юности до тех пор, пока не закончилась пленка... Сам он так и остался там, за кадром. Ужасно обидно. Его Майя Владимировна помнила хуже всех. Черты лица стерлись из памяти, остался только образ: низенький, чернявый, бровастый...

Справа крайний - вихрастый Коська Кочинов, задира и хохмач. Он широким щедрым объятием обнимает за плечи очкастого и худого Митю Огородникова, книгочея, пятерочника и главного своего товарища по розыгрышам. Дальше стоит застенчивый Гоша Пельц с белой голубкой в руках — главный голубятник района, немногословный и простодушный мальчишка. Плечом к нему прислонилась кареокая задорная девчонка в белых бантах на бубликах черных косиц — Майя. Майка, как звали ее друзья. А рядом, конечно, он. Нил. Нилка. Как всегда рядом, как всегда улыбается хитрой, но доброй полуулыбкой, как всегда расхристанный, всклокоченный, в парусиновых ботинках и светлых штанах, с гитарой на плече.

Другая фотография — Гоша целует свою белую, с махровым хвостом голубку, ласково касаясь губами ее крошечного тонкого клювика. Кажется, только с голубками он и целовался за всю свою короткую жизнь.

На третьем снимке Лева запечатлел Майку, когда та расправив руки что крылья, стояла на краю крыши и то ли пыталась взлететь, то ли старалась не сверзнуться вниз... А этажей-то в доме было четыре, далеконько падать.

Последнее фото Майя Владимировна разглядывала особенно пристально. Крупным планом Нил, гитара через плечо на ремне, загорелые руки, пальцы с коротко, под самый корень состриженными ногтями, перебирающие тонкие, туго натянутые струны. Нил что-то пел, точнее напевал, без слов. Но вот что? Она так и не могла вспомнить, как ни пыталась. Столько лет, и каждый раз почти до слез. Какая-то простенькая мелодия, но такая близкая, сердечная,тонкая, кружевная, как морозный узор на окне, отзывающаяся в сердце тоской и счастьем... Вот, кажется, сейчас, да, вот она! Ухватить за кончик да потянуть... Вот, вот, сейчас... Нет... вновь упущено... В голову лезет что-то постороннее и пустое, не относящиеся к сердцевине жизни, а так, по боку идущее.

Все, до мельчайших деталей, помнила Майя Владимировна в том далеком июньском дне, а самое главное — мелодию — вспомнить не могла...

...Как это было заведено между ними по старой коммунальной традиции, Нил, свежий и розовый лицом после бриться, зашел за Майей в их с матерью комнату в десять утра воскресенья, но в этот раз застал ее врасплох. Майя бессовестным образом проспала.

- Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало, что оно горящим светом где-то там затрепетало... - ласково пропел он, возникая в дверном проеме с гитарой наперевес.

- По листам, - сердито буркнула Майя, выдирая из волос сбившийся за ночь колтун. Она была не причесана и злилась, что он явился раньше, чем она успела привести себя в порядок.

- Что? - Нил не уловил недружелюбного посыла.

- По листам, балбес. По листам оно затрепетало.

- О, сударыня нынче не в духе? - рассмеялся Нил, закинул гитару на плечо и по-старорежимному расшаркался, - Тогда я подожду сударыню в парадном.

Хлопнул дверью и был таков.

Когда они забрались на крышу, Майя все еще угрюмая, а Нил как всегда беззаботный и легкий, острослов Коська крикнул:

- О, жених и невеста пожаловали!

Нил воспринял такое обращение невозмутимо, со своей бессовестной полуулыбочкой, как будто не услышал ничего особенного, как будто так и надо, а Майя запунцовела и мигом вскипела:

- Да больно нужен такой жених! Балбес! Ни одного стихотворения до конца не знает!

Коська как услышал, аж подпрыгнул от восторга. Провоцировать Майку было его любимым занятием.

- А ты полагаешь, что девки парней за стихи любят? Так я тебе скажу нет, не за стихи.

Митька по-профессорски значительно поправил и без того прочно сидящие на переносице очки и поддакнул:

- Да, не в стихах счастье.

Майя легко поддавалась на провокации и потом сама себе удивлялась. Поддалась и в этот раз.

- А в чем тогда? - спросила она простодушно.

Мальчишки переглянулись и засмеялись. Нил тоже улыбнулся, но вступился за «невесту»:

- Хорош. Майка у нас девушка серьезная, ей о замужестве думать некогда. Она следует заветам товарища Ленина: учится, учится, и еще раз учится. Ей получше вашего известно кто кого за что любит. Правда, Майка?

- Дурак! - окончательно обиделась Майя и ушла к голубятне, где в одиночестве возился труженик Гоша, редко участвующий в общих сходках.

- Если парень балбес с ним ни одна приличная девушка гулять не станет! - добавила она, оборачиваясь.

Коська хотел ответить что-то колкое на эту реплику, но захлебнулся на полузвуке, поскольку получил ощутимый тычок в бок от Нила. Майя увидела это краем глаза, почему-то, сама не зная почему, улыбнулась и внутренне сразу же простила Нилу все его утренние прегрешения. Только вслух прощать конечно же не торопилась. Пускай помучается, почувствует свою вину.

- Голуби моногамны, - в который раз рассказывал Майе тихоня Гоша, совсем по-птичьи воркуя со своими питомцами, - Они находят себе пару один раз и на всю жизнь...

Майя тихо вздыхала, восхищаясь верностью и силой этих прекрасных крылатых существ и изредка бросала мимолетные взгляды в сторону Нила — что он, смотрит на нее? Ждет?

Он ждал.

Смеялся над шуточками друзей, что-то резкое и задорное говорил сам, размахивал гитарой словно лаптой, но взгляд его то и дело замирал на ней — на мгновение-два, но замирал.

Он ждал.

Вернулась к ним она только когда на крыше юрко возник Лева. На груди он нес отцовский «ФЭД».

- Ты что, опять фотоаппарат свистнул? - поприветствовал его Митька, - Достанется же тебе от бати!

- Нет, он мне сам дал. Разрешил всю пленку использовать, так что геть в очередь, хлопцы! Сегодня на Крыше Мира работает фотоателье «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»

- С чего вдруг такое счастье? - удивился Коська, восхищенно, с благоговением трогая хрупкий аппарат.

- За пятерку по контрольной по математике!

- Это за ту контрольную, которую ты у меня списал? - хмыкнул Митька.

- Ну да...

- Тогда меня вне очереди!

Майя разглядывала блестящий оптикой «ФЭД» и чувствовала на своих волосах, за затылке теплое Нилкино дыхание. В какой-то момент его голая, в густой поросли пушистых волос рука коснулась ее руки, и у нее перехватило дыхание, и сердце забилось учащенно.

- Рассказать, что отовсюду

На меня весельем веет,

Что не знаю сам что буду

Петь — но только песня зреет... - почти беззвучно, одними лишь губами — но она услышала - прошептал он ей на ухо. - Видишь, помню.

Она оглянулась, но посмотреть Нилу в лицо не смогла; испугалась, замерла в полуобороте, почти физически, всею кожей ощущая на себе его взгляд, наглый и в то же время нежный.

...Что же Нил тогда играл? Нет, не вспомнить, не угадать. Прошло, испарилось, исчезло.

Майя Владимировна собрала фотографии в конверт и закрыла коробочку. На ее крышке снова взвился к небесам победный салют.

...Нил ушел на фронт в самом начале июля 1941 года. Все случилось как-то споро и суетливо, Майя даже не успела как следует с ним попрощаться. Уходил и весь их класс — все двенадцать мальчишек. Спустя четыре года живыми вернулись лишь двое. «Крыша мира» опустела в один день и навсегда.

Первое время непривычно было проходить мимо комнат, где жили Нил с матерью и тремя младшими братьями, и не слышать гитарного смеха, полета мелодии, легкого напева... Хоть какого-то звука из тех, которые стали частью ее жизни.

Однажды из комнаты раздался бравый вздрызг струн. Майя, только пришедшая из университета, подумала, что вернулся Нил, бросилась на этот звон как на пожар, ворвалась в комнатку... За столом сидел Пашка — один из братьев Нила и неумело брал аккорды. Майя от отчаянья разрыдалась.

Майя не любила зиму. Вся она от кончиков волос до пальцев ног, ясная и звучная, рожденная в самый чудесный весенний месяц и названная в честь него, протестовала против существования морозов и метелей. Но Новый год... Новый год был особым праздником. Только он, пожалуй, с его елочными огнями, ощущением волшебства и запахом хвои, примирял ее с зимой. В чудеса она, как истинная комсомолка не верила, но как настоящая девочка, мечтательная и сентиментальная, всегда хотела, чтобы чудо, хоть какое-нибудь маленькое, все-таки случилось... И загадывала свои желания. Всегда дожидалась полночи и под бой курантов произносила самое заветное. Заветное часто исполнялось, но это не были чудеса.

Не всякое желание тянет на то, чтобы делать из него чудо, вот что Майя поняла со временем.

Она знала, что именно нужно загадать при наступлении нового, 1942-го года, и это желание соответствовало чуду, которое должно было произойти. Она хотела загадать, чтобы под бой часов или (ну хорошо!) чуть позже открылась дверь и в их изрядно притихшую и обезлюдевшую с наступлением войны коммуналку вернулся Нил — живой и невредимый. Чтобы он улыбнулся и сказал: «Я пришел к тебе с приветом...». А она бы ни за что не стала бы его поправлять или ругать за то, что он не удосужился доучить строфу... Только бы вернулся!

Это желание она так и не загадала. Не случилось.

Вечером 31 декабря в дверь их коммунальной квартиры постучались. Женщины, собиравшие на кухне небогатый, но все-таки праздничный стол, как по команде замерли. Открывать отправили Майю.

Сама не своя, на ватных ногах Майя побрела к двери. Для почтальона было поздновато, может соседи? Хоть бы соседи...

На пороге стоял Нил. В запорошенной снегом шинели, с заиндевелыми бровями, с горящими глазами и синими губами, растянутыми в робкую радостную полуулыбку.

Майя бросилась ему на шею с криком, прижалась горячей щекой к его, холодной, родной, любимой. С кухни прибежали соседки, прильнула к сыну счастливая мать.

В ноябре Нила серьезно ранило, об этом он писал еще из госпиталя. Но оказывается, после поправки его отпустили на несколько дней домой, повидаться со своими...

Такого Нового года никто не ждал. Нил выложил на стол свой небогатый солдатский паек. Вместе с тем, что насобирали женщины, выходил целый пир! Столько восторга принес в дом один парнишка, выживший в войне, пусть ненадолго, на побывку всего лишь, но вернувшийся домой... Все обнимались и плакали, потом смеялись и снова плакали, вспоминая про своих, тех кто не вернулся уже и не вернется еще...

В самый разгар толкотни, когда про героя торжества немного подзабыли, Нил позвал Майю в коридор. Из кармана шинели он достал огромный неприлично яркий в серости военной зимы веснушчатый апельсин.

- Это тебе, Майка...

Майя подставила ладони и Нил уронил в них апельсин. Холодный, морозный, солнечный, дышащий снежной стужей и душевным теплом, пахнущий любимыми заботливыми руками, хранившими и лелеявшими этот плод для нее. Майя вдыхала его резкий как взрыв фейерверка цитрусовый аромат и не могла надышаться, ласкала пальцами твердую шершавую кожицу... и замирала от восторга. Как? Откуда? При нынешнем-то дефиците... Настоящее чудо земное.

Она подняла на Нила глаза и прочла в них то же, что чувствовала сама.

- Нилка...

Чтобы не расплакаться она ткнулась лицом в его гимнастерку и почувствовала на своих плечах его руки — еще не отогревшиеся, но самые теплые на свете руки.

Майя Владимировна прижала апельсин к щеке, поводила шершавым по шершавому, улыбнулась странному ощущению схожести своей старческой кожи с молодой кожурой апельсина.

Разругались они как-то по-детски.

Сидели вечером вдвоем. Тихо шипела черная тарелка радиоточки, передавая последние сводки с фронта. Нервно помаргивало электричество, с которым случались перебои. Майя метала кайму на рукавчики старого платья и озабоченно поглядывала на мерцающую лампочку. Нил в расстегнутой гимнастерке собирал вещмешок. Больше никого в комнате не было, Майкина мать ушла в ночную смену.

Как-то незаметно они оказались рядом. Нил спросил что-то, Майя ответила. Несущественным на несущественное. А потом его глаза оказались опасно близко. Нил наклонился и сделал попытку ее поцеловать.

Майя вздрогнула, как от неожиданно вылитого ушата холодной воды, отпрянула и влепила ему пощечину — несильную, но звучную. Испуганно отбежала к окну, удерживая слезы. И непонятно чего больше испугалась — его поцелуя или своей пощечины.

Нил в гробовом молчании закрыл вещмешок и вышел из комнаты, бросив напоследок:

- Дурочка.

И нет бы кинуться за ним, извиниться... Упала на кровать и заплакала.

На следующее утро собралась в университет и к Нилу попрощаться не зашла . Тихой сапой, полностью уверенная в своей обиде побежала из дома прочь. Но на учебу не пошла, села в парке на скамеечку и снова принялась плакать.

Когда опомнилась, домой было уже поздно. Поспешила на вокзал. Насилу нашла нужный поезд, бегала вдоль состава, выкрикивая имя Нила и всматриваясь в отбывающих бойцов, но любимого лица так и не увидела. Слышал ли он ее, видел ли он ее, хотел ли он, чтобы она его провожала...

Похоронка пришла накануне другого праздника — Международного женского дня. Будто в насмешку: получите подарочек, распишитесь. «В бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит... похоронен в братской могиле...».

Узнав о смерти Нила, Майя упала в обморок. В течение нескольких последующих дней она не произнесла ни слова, почти не двигалась, только сидела на кровати и тихо плакала, пугая бедную мать своим каменным, серым, лишенным всякого чувства и красок лицом. Ноги ее не слушались, а повода для того, чтобы заставить их ходить у нее не было. Так и сидела. Есть тоже отказывалась, только иногда матери удавалось влить в нее пол кружки горячей воды или чая. Едва не дошло до того, чтобы вызывать врача.

В конце концов Майя пришла в себя и стала возвращаться к привычному укладу жизни. Было это непросто. В коммунальной квартире, в которой они росли вместе с Нилом, любая мелочь напоминала о нем. А еще каменным цветком разбухало в груди чувство вины — что оттолкнула, не простила вовремя, не остановила, не проводила...

Через много лет, когда расселяли коммуналку, Майя выпросила у матери Нила гитару. На память. Потерявшая сына мать не смогла отказать ей. Именно тогда на грифе появился белый бант. Майя повязала на гитару ленту, которой подвязывала косы — словно приодела покойницу в белую фату...

Эта гитара сопровождала Майю по жизни как талисман, как оберег, как напоминание о детстве и юности, о том, кого она любила. Она не умела играть, но иногда брала гитару на руки, усаживала ее на колени, как ребенка и трогала струны. От неумелых прикосновений звуки получались нестройными и притушенными, падающими на самом взлете.

Майя Владимировна снова оглянулась на портрет мужа. Прошептала, покяянно сложив руки на груди:

- Прости меня, Степан Иваныч... Если бы ты только знал, как я его любила...Так один раз в жизни любят. Но хорошо, что ты не знал. Ни к чему тебе это было.Ладно мы с тобой жили, дружно. И полюбила я тебя... Полюбила. Не так, конечно, как его, но уж как смогла.

Портрет хранил суровое понимающее молчание.

Замуж Майя вышла поздно, спустя десять лет после окончания войны. К тому моменту она уже окончила университет и работала на крупном заводе. За ней стал ухаживать главный инженер — серьезный мужчина старше ее на шесть лет, ветеран войны, кавалер Ордена Красного знамени. Подступал к ней долго и обстоятельно. Чутко подметив какой-то ее внутренний надлом, действовал аккуратно и бережно, не форсируя события. Майя эти чуткость и бережность оценила, и спустя время решилась довериться кому-то первый раз за всю жизнь. И никогда не жалела о том, что решилась. Степан Иванович был таким мужем, о котором можно только мечтать. Не замирало при нем сердце, это правда, но и горя с ним она не увидела, вырастила сына, поставила на ноги внучек, а когда умер — искренне и глубоко переживала потерю.

Но Нила не забывала и забыть не могла. Поминала его под каждый Новый год, втайне ото всех. И каждый раз, с самого первого Нового года без него загадывала одно лишь желание... Сначала думалось — а вдруг та похоронка по ошибке пришла? Бывают ведь ошибки. Напишут, что умер человек, а он живой. Потом перестала терзать себе сердце почем зря, смирилась, усилием воли притупила боль. Но желание все равно загадывала.

- Хочу его увидеть, - попросила Майя Владимировна у бесстрастно взирающей на нее луны, и закрыла усталые, блестящие глаза. Апельсин она крепко сжала в руке и поднесла к лицу, чтобы вдохнуть его запах еще раз...

Где-то вдалеке куранты заиграли радостный полночный бой.

Расплавленное оранжевое солнце, утомленно медленно ползло к линии горизонта, геометрически исчерченного силуэтами городских зданий. В розовой вышине майского неба шуршали крыльями два белых голубя.

Нил сидел на изъеденном ржой хребте крыши, свесив вдоль железного листа длинные ноги в светлых штанах и парусиновых ботинках. Рядом лежала гитара.

Майя постояла немного, с замиранием сердца всматриваясь в его затылок.

Потом примостилась рядом. Он как будто бы не удивился ее появлению.

- Привет.

- Привет.

- Ты ждал меня?

- Всегда, - улыбнулся Нил, с нежностьющурясь на огненную полосу заката, и продекламировал:

- Рассказать, что с той же страстью,

Как вчера, пришел я снова,

Что душа все так же счастью

И тебе служить готова.

Майя засмеялась, догадываясь:

- Ты же всегда знал его наизусть!

Нил едва улыбнулся:

- Конечно.

- Дурак... - Майя покачала головой, помолчала. Вспомнив, вынула из складок платья апельсин: - А это для тебя. Холодный.

Нил взял из ее руки апельсин, поднес к лицу:

- Он не так холодный. Надо чтобы был морозный. Это не одно и то же.

- Я знаю. Но уж как получилось.

- Хорошо получилось, - утешил Майю Нил и вложил апельсин обратно в ее ладонь, но своей руки не убрал. Так и держали его вдвоем.

Майя склонила голову на его плечо.

- Прости меня, Нил.

- За что?

- За то, что пощечину влепила... Я ведь была на вокзале, только тебя не нашла...

- Я знаю.

- Ты меня видел?

- Нет. Но я знаю. Знал, что ты была там. Прости и ты меня тоже.

- Тебя-то за что?

- За робость, за деликатность что ли. По-другому надо было, может и вышло бы чего. Если б я тебе признался, а не полез сразу...

- Да я и так знала. Вот мне надо было признаться...

- Да, себе самой для начала.

- Для начала... А если бы я сказала тебе, что люблю, что-нибудь изменилось бы?

- Конечно. Умирать было бы больнее.

- Не надо больнее!

- Дурочка. Больнее — лучше! Слаще...Как объяснить? Так у меня была моя любовь к тебе. С твоей любовью к себе я был бы счастливее. А счастливым умирать хоть и больнее, но легче. Понимаешь?

- Нет...

- Ну ничего, поймешь еще.

- Нил?

- Да?

- Это правда ты? Или ты только плод моего воображения?

Нил замолчал, изобразил глубокомысленную задумчивость.

- Меня нет, но я есть. Я — это ты, часть тебя, часть твоей памяти, да ты и сама это знаешь. Ведь знаешь? Я жив, пока жива ты. Благодаря тебе я прожил очень долгую жизнь. Неизвестно, прожил бы я столько, если бы не умер в 42-ом.

- А что было бы, если бы ты не умер в 42-ом?

- Полагаю, все то же самое, что и у всех.

Майя уткнулась носом в его шею, как ищущий заботы котенок. Улыбнулась:

- Звучит как приговор. Или как сказка.

- Я ни о чем не жалею.

- Нил?

- Да?

- А ты помнишь какую мелодию ты играл в тот день, на крыше?

- Конечно.

- Сыграешь мне ее еще раз?

Нил с готовностью потянулся за гитарой. Майя, не ожидавшая такой порывистости (она, кажется, уже забыла живость его движений), покачнулась вслед за его ушедшим в сторону плечом. Апельсин выскользнул из их рук и погрохотал под уклон по железной звучной крыше.

- Это все? - спросила Майка испуганно.

- Все, - ответил Нил спокойно.

Их маленькое оранжевое солнышко докатилось до края крыши и, замерев на мгновение будто в задумчивости — падать или нет? - ухнуло вниз.

...Апельсин выскользнул из ослабшей руки. Неслышно покатился по полу, вдоль лунной дорожки, под уклон старого, покосившегося от времени дома. Под последний бой курантов он ударился о стену и замер. Висящая на стене гитара с белым бантом вздрогнула, завыла протяжно, издавая последний вздох. Напряженная верхняя струна лопнула, вскрикнув.

На безжизненном лице Майи сумеречно меркла ясная, теплая полуулыбка. В этот момент она была счастлива.

Рядом, за стеной, играла чья-то другая, новая музыка.