Антрацит

Глава 1

На работу в московский журнал «Gintlemen’s Club» я был принят по чистой случайности. Владелец хотел найти андеграундного писателя для литературной колонки, но обязательно не из нацболов.

— Ведь нас серьёзные люди читают! — говорил он.

В редакции перебрали всех от Кормильцева до Сорокина, и каждого из них главред забраковал. Как мне рассказывали, после отбраковки Багирова корректор схватила номер «Аргументов», открыла статью о метростроевцах и назвала фамилию корреспондента. Владелец порылся в картотеке памяти, порочащих меня связей не нашёл и одобрил. Так меня нашли под землёй и вытащили в андеграунд.

Главный редактор, бывший телеведущий, курил в помещении вишнёвые сигариллы «First Mate Bones», вяло домогался до секретарши, считая это статусным поведением, и был любителем эпатажа и театральности без малейшего понимания редакционной работы. Он пытался соединить в журнале и эротику, и обзоры дорогого алкоголя, и мелкую литературку по образцу «Плейбоя», и актуальную журналистику. Надо ли говорить, что кризис 2008 года этот журнал не пережил?

В начале октября 2007 года я получил от главреда весьма расплывчатое задание — «написать про глубинку». Без лишних слов я забрал аванс и уехал на Большой Несветай. Год выдался жарким, южное «бабье лето» затянулось, преобразившись в невиданое, волшебное смешение времён года. На зелёной траве украшением лежали жёлтые листья, и запах тополей смешивался с ковылём и полынью. Дом, где я поселился, стоял недалеко от узкоколейки к террикону, и невероятный воздух той осени дополнял давно знакомый креозот.

Хозяин, высушенный работой маркшейдер на пенсии, шесть дней в неделю был добродушен и приветлив. Мальчишки, идущие рыбачить на дамбу, кричали:

— Дядь Лёш, выходи, помоги леску распутать!

Шесть дней в неделю дядя Лёша выходил, и помогал, и шутил, и смеялся в усы над незатейливыми шутками пацанят, и чинил мопеды, и давал советы. По воскресеньям же он запирался в погребе с трёмя бутылками водки и пил — страшно, горько, до бессвязных воплей, до отключения мозга. Он знал, что превращается в животное, и нарочно прятался от мира, показывая своё состояние только фотографии сына в погребе.

Сын дяди Лёши, Виктор, уехал в Москву три года назад, оставив отцу лишь проклятия. Через знакомых в милиции я узнал, что Виктор работает охранником на Черкизовском рынке и женился на молдаванке из Тирасполя. Дядя Лёша не знал и этого: за три года сын ни разу не позвонил ему.

Если вокруг дома бывшего маркшейдера трава была вытоптана, то у дома напротив, наоборот, палисадник зарос лебедой и кишел рыже-зелёными кузнечиками. Соседа дяди Лёши в городе не любили, и я не сразу понял, почему.

Однажды Максим, компьютерщик в универмаге, позвал меня на рыбалку в ночь с пятницы на субботу. По его уверениям, самый клёв на дамбе начинался в десять вечера и заканчивался в четыре утра, а ловить лучше всего на кузнечика. Мы вышли в девять, но до двух часов ночи не поймали ни единой рыбёшки. Максим рассказывал мне о перспективах виртуальной реальности — шёпотом, чтобы не спугнуть рыбу, а я слушал сверчков и ночных птиц. К трём часам он дошёл до загрузки мозга в компьютер и нейрокоммунизма, и тут же начался клёв — да такой хороший, что за полчаса мы набрали четыре полных ведра карпов-гибридов.

Около четырёх часов утра я подошёл к дому, и вдруг увидел в заросшем соседском дворе седого мужчину, чисто выбритого, в выглаженной белой рубашке и костюме-тройке. В левой руке он держал батон, правой отщипывал крошки и бросал их на землю — но не так, как обычно кормят птиц. Он выкладывал из крошек причудливые зигзаги-молнии, передвигаясь быстро, точно и механически, словно циркуль по чертежу. Это странное зрелище заворожило меня, и я застыл в неподвижности, наблюдая за неуместной и неестественной работой.

Наконец, седой мужчина заметил меня. Он остановился на несколько секунд, как будто вычисляя что-то, затем решительным циркульным шагом пошёл ко мне, беззвучно перемахнул через заборчик, схватил карпа из моего ведра и со всей силы запустил рыбу в окно своего дома.

Из дома с руганью выскочила молодая женщина в ночной рубашке. Седой смотрел на неё с видом победителя, будто инженер, чьи расчёты оказались верными.

— Опять к людям пристаёшь, Юра! Да что ж это за наказание такое! Вы простите его, он не в себе, умом повредился, — обратилась женщина ко мне, — уж извините, не уследила опять. Он тихий обычно, честное слово! Просто не выспался опять.

Она строго посмотрела на седого Юру и схватила его за локоть, подталкивая в сторону дома. Тот сразу же потерял уверенный вид, преобразившись из жёсткого циркуля в куль сена. Мария (так представилась женщина) пригласила меня на чай, чтобы извиниться за карпа. Всё ещё поражённый встречей с сумасшедшим, я пробормотал нечто нейтральное.

Карпов мы с дядей Лёшей в тот же день пожарили на мангале, и Мария с Юрой сами пришли к нам. Дневной Юра, а точнее, Юрий Иванович, оказался умным и интересным собеседником, совсем не похожим на ночного сумасшедшего, а его племянница Мария смущалась и краснела при каждом слове, хватаясь за оборки белого воздушного платья. До развала СССР Юрий Иванович был геологом, доктором наук, профессором в ленинградском Горном институте и автором многих патентов, с которых до сих пор приходили отчисления. Дядя Лёша сказал, что всё испортила перестройка, но пожилой геолог резко оборвал его:

— Не так. Гораздо раньше всё началось, ещё в семьдесят девятом травить меня начали. Моё здоровье убили новосибирские завистники и продажные агенты КГБ из отдела психотроники.

Мария сжала его локоть, и Юрий Иванович продолжил уже спокойно:

— Конечно же, это было бесполезно. Как видите, я жив, а мою теорию докембрийского антрацита хоть и не приняли, но знают и обсуждают. Вы же не геолог? — спросил он меня.

— Нет, я журналист, только пару статей про метро написал.

Геолог зло поморщился.

— Метро это зря. Нехорошо. Зря! — резко выкрикнул он, — не должно там людей быть, ещё и каждый день!

После этого внезапного всплеска он сдулся, как пробитый воздушный шар. Покрывшись испариной и тяжело опираясь на стол, Юрий Иванович извинился, сказал, что ему нехорошо и попросил зайти к нему попозже. Мария и дядя Лёша засуетились и начали помогать ему выйти. Я тоже предложил свою помощь, и Мария засмущалась так, что случайно перевернула свою тарелку с рыбой.

На следующий день, в воскресенье, дядя Лёша против обыкновения не запил, а чисто выбрился и надел парадную рубашку, облитую одеколоном «жиллет» с пряным мятным запахом. Оказалось, что сегодня будут праздновать день города, и на площади Ленина устроят большой салют, а ещё мэр обещал прикатить броневик времён войны и оркестр.

Дядя Лёша пригласил и меня, но по его лицу было ясно, что для него этот день — встреча с друзьями, и чужаков там не ждут. Я вежливо отказался и весь день работал над материалом для журнала.

Салюты грохотали весь день, но самый большой и официальный прогремел около восьми часов вечера. Я как раз сделал перерыв в работе и вышел на веранду с кружкой чая, когда на небе расцвели грохочущие звёзды фейерверка. Засмотревшись, я не сразу услышал, как меня зовёт Юрий Иванович.

— Быстрее! — крикнул он и побежал по улице в сторону дамбы. Выбежав на улицу, я увидел, что он преследует подростка. Пожилой геолог не мог за ней угнаться и быстро запыхался, я же догнал её сразу за узкоколейкой.

Девушка в чёрной майке «АрктидА» и белых джинсах шла быстрым шагом к дамбе, размазывая тушь по заплаканному лицу, и даже не пыталась убежать от меня. Выяснилось, что её бросил парень. Узнал о беременности и уехал в Ростов, и шла девушка на дамбу, чтобы утопиться и не делать аборт. Каждодневная провинциальная трагедия, как будто штампованная на станке помятым слесарем человеческих судеб. Мы с Юрием Ивановичем выяснили, что её зовут Нина, живёт она на улице Луговой, что возле закрытой шахты, и без всякого сопротивления отвели её к родителям.

Я спросил Юрия Ивановича:

— Как вы узнали, что её надо остановить?

Он поморщился и загадочно ответил:

— Поверхностные волны отображают внутренние центры напряжения.

На следующий день пришла Мария и рассказала, что Нина повесилась. Ночью она забралась на рекультивируемый террикон, привязала к суку акации автомобильный трос, прыгнула и сломала шею. Мать покойницы, учительницу начальных классов, забрали в реанимацию с сердечным приступом, отец разрывался между моргом, милицией и больницей.

Мария рассказывала это долго и с цветастыми подробностями, и даже вызвалась сводить меня на кладбище. Я отказался.

Через некоторое время Мария собралась уходить, и как бы между делом сказала:

— Юра просил вам это передать, — она достала тяжёлую кожаную папку, набитую бумагами, — говорит, вам надо это изучить.

— Что это?

— Его записи. Вы не воспринимайте всё это всерьёз, Юра больной человек. Он каждый день что-то пишет, и всегда это полный бред. Он даже предложения разучился складывать, просто выписывает слова на одну букву: Германия, геноцид, гунны, гештальт, газ, гаввах, Горловка... Он это считает научной работой. Можете и не читать.

— Спасибо, понял. И всё же просмотрю.

— Если вдруг вопросы возникнут, вы сразу мне скажите! Хорошо?

— Хорошо, Мария.

После этого она убежала, словно растворившись в полуденном воздухе вместе со своим лёгким платьем, а я принялся за изучение неожиданного материала.

Читатель может удивиться: зачем, казалось бы, читать бессвязные записки сумасшедшего, что это может дать писателю? Ответить на этот вопрос, пожалуй, не получится прямо. Прибегая же к сравнениям, можно сказать, что идея подобна молнии. В движениях миллионов тонн воздушных масс накапливаются гигантские напряжения, миллионы вольт ждут единственного события, чтобы с грохотом пролиться на землю плазменной дугой, и кто знает, что это будет за событие? Многокилометровая молния бьёт в небольшое одинокое деревце посреди поля, рядом с её размерами деревце — пылинка, но в этой пылинке концентрируются накопленные невероятные силы природы. Такой же точкой может быть всё, что существует вокруг писателя и внутри него самого. После подземелий Метростроя, московской жизни и странностей журнальной политики, для меня записки шизофреника стали даже не деревцем, а настоящей мачтой заземления.

Надо сказать, что Мария недооценила дядю. Прежде всего, бумаги были разложены в хронологическом порядке, самые ранние датировались шестидесятыми годами, в начале они были вырезаны из энциклопедий, далее — из научных изданий. В материалах кратко и сухо излагалось, что:

— антрацит это наиболее чистый и ценный вид каменного угля,

— хотя каменный уголь это осадочная порода биологического происхождения, то есть образовавшаяся из отмерших растительных и животных остатков, антрацит подвергался действию высоких температур и давлений, то есть в его формировании напрямую участвовали породы магматические,

— наиболее значимыми каменноугольными бассейнами с высоким содержанием антрацитов являются Донецкий и Дальневосточный,

— по общепринятой теории, антрацит, как и другие пласты каменного угля, сформировался в карбоновом периоде палеозойской эры, около 300 миллионов лет назад,

— по альтернативной и никем не принятой теории, которую придумал Юрий Иванович в 1978 году, антрациты Донбасса имеют совершенно иное происхождение, не связанное с пластами угля, и составлены докембрийскими отложениями.

На этом внятная информация заканчивалась, и начинались то невнятные обвинения в адрес какого-то Фельдмана, то никуда не ведущие рассуждения об инопланетной природе марксизма, то перечисления слов на одну букву: «антрацит, ангст, античеловечность, абсорбция, алогичность, Астарта, астролит, амперсанд...», «деградация, Донецк, демаркация, депопуляция, декарбонизация...»

Иногда вместо перечислений слов Юрий Иванович писал одну и ту же букву на целый лист. Особенно его больному разуму нравились буквы А, Г и Д, причём букве Г в разных написаниях он посвятил целых двенадцать листов.

Смотря на его попытки написать как-то по-новому букву Г, я вспоминал совещания с главредом в «Gintlemen’s Club», где обсуждалась редакционная политика. Никакой редакционной политики, напомню, не было, да так и не появилось до самого закрытия. И чем же мы, молодые, здоровые и циничные, отличались тогда от старого душевнобольного профессора?

Дядя Лёша сказал, что сумасшедшим надо говорить вещи, которые им нравятся, но мне не хотелось обманывать Юрия Ивановича. Перед тем, как вернуть ему папку, я твёрдо решил, что буду говорить ему только правду.

Старый геолог встретил меня с ведёрком краски и кисточкой. Вместе с Марией он красил облупившийся забор в небесно-голубой цвет.

— Прочитал? — спросил он.

— Да.

— Понял, почему докембрийский антрацит важен?

— Нет.

Юрий Иванович неожиданно ловким движением поймал кузнечика и протянул его мне:

— Видишь, какая гадость членистоногая? Вот мы животные, и они животные. А вот растения, грибы. Все появились после кембрия. А до кембрия что было?

Я напрягся и вспомнил школьную программу:

— Бактерии, простейшие, они ещё бактериальные маты образовывали.

— Нет.

Он макнул кисточку в краску, нарисовал на траве нечто похожее на трёхлопастной гребной винт и продолжил:

— Жизнь тогда была совершенно чуждая. Ни на что не похожая, ни животные, ни водоросли, ближе всего к грибам. Их всех смело кембрийским взрывом, но они жили больше миллиарда лет. В три раза дольше, чем растения существуют. И у них было сознание, совершенно чуждое, разрушительное, абсолютная океаническая тьма. Всё это отпечатывалось в геологических породах, если этот мрак высвободить, будет конец человечеству.

— А уголь здесь причём?

— Базальтовую вату перестали использовать, будто бы из-за радиоактивности. Чушь! Нет там никакой радиоактивности, выдохлась за два миллиарда лет. В базальте отпечаток сумеречного разума, это гораздо вреднее радиации. А мы антрацит добываем, сжигаем, напитываем воздух докембрийским углеродом, как тебе такое, нравится?

Я молчал.

— Всех предупреждал, с семьдесят восьмого года предупреждал: есть заговор фашистов, они хотят высвободить сумеречный разум. Надо противостоять, надо сорвать! Нельзя вести себя, как обычно. Оказалось, даже в КГБ продались германцам... Дрезден, Дюссельдорф, Дортмунд, все работают на выбросы антрацита. Они хотят оскотинить всё человечество, сделать нас одноклеточными. А мы им потворствуем. Но ещё ничего не потеряно! Мы ещё поборемся! Вот так мы их победим!

Юрий Иванович схватил кисточку, подбежал к тополю и нарисовал на дереве кривую пятиконечную звезду с точкой внутри.

— Понимаете?

Я положил папку на некрашенную скамейку у дерева и ничего не ответил.

— Терриконы это зло! — крикнул мне вслед старый геолог.

Маленький городок побурлил-посудачил несколько дней, и всё улеглось. Самоубийство Нины забыли меньше, чем за неделю. Необычно долгое бабье лето подошло, наконец, к настоящей осени, и всё чаще дул холодный северный ветер. Я почти закончил готовить материал об аварии на шахте «Западная» для журнала и готовился возвращаться в Москву. За небольшую сумму и сувенирный магнитик дядя Лёша съездил за билетом на самолёт. Но Юрий Иванович ещё успел напомнить о себе, и так напомнить, что никто этого не мог ожидать.

За четыре дня до вылета погода резко испортилась. Температура упала с двадцати градусов до пяти, ливень затапливал грунтовые дороги, и крупный град повреждал стёкла. Мы с дядей Лёшей слушали на кухне закипающий чайник под аккомпанемент грома, когда к нам ворвалась Мария с криком:

— Юра убежал!

Старый и психически больной человек, сбежавший из дома в такую погоду, это очень серьёзное происшествие. Были случаи, когда не ориентирующиеся в пространстве люди попадали в города на другом конце страны, иногда — забирались в труднодоступные места и умирали без воды и еды. Когда такое происходит, важно вовремя организовать поиски и найти человека до того, как он успеет причинить себе вред или окончательно заблудиться. Мы с дядей Лёшей не бросились сразу же на поиски, а начали стучать в двери соседям. К их чести, откликнулись на призыв все без исключения, и пьяницы-забулдыги, и надменная владелица продуктового магазина, и семья армян-католиков, и, конечно же, простые шахтёры, каждый из которых принёс по мощному фонарю. Сразу же мы выяснили, что Юрий Иванович не просто ушёл, но забрал с собой из сарая тачку, и всей группой мы пошли по следу колёс в грязи.

След привёл нас к рекультивируемому террикону. Юрий Иванович в насквозь мокром костюме-тройке и оранжевой каске стоял рядом с тем самым деревом, на котором повесилась Нина, и что-то быстро записывал в блокнот. На наши крики он не реагировал. К тому дереву вела лишь одна узкая тропинка, и я без раздумий полез наверх.

У дерева я увидел ту самую тачку: она была нагружена странным оборудованием, скорее всего — самодельным и совершенно точно очень тяжёлым. Посреди нагромождения катушек и высоковольтных конденсаторов торчал единственный стрелочный индикатор, будто бы снятый с дозиметра. Источника питания нигде не было видно, но стрелка металась во все стороны, и подсветка мерцала жёлтым светом. Старый геолог неотрывно смотрел на тачку, как будто считывая показания, и раз в несколько секунд записывал карандашом букву «Г». Посреди проливного дождя, града, молний, на шаткой породе террикона, с грудой непонятных приборов Юрий Иванович смотрелся удивительно странно и чужеродно, словно гайдаевский Шурик в «Дракуле» с Белой Лугоши. Ну какой же безумный учёный будет носить оранжевую каску с шахтёрским фонарём, правильно закреплённую согласно ТБ?

— Юрий Иванович, спускайтесь! — крикнул я, подходя к нему.

Он обеспокоенно посмотрел на меня, как на дурака с пальцем в мясорубке.

— Здесь прорыв сумеречного антрацита! Уходи! Я показания записываю, не видишь?

Что-то не позволило мне подыграть его бреду, и я прямо сказал:

— Вы записываете одну и ту же букву, там нет никаких показаний.

Не переставая записывать, геолог начал мне объяснять, как будто маленькому ребёнку:

— План фашистов, из-за них нельзя записывать правильно. Понимаешь? Фашисты хотят высвободить докембрийское сознание. Античеловеческий заговор. У них есть план, понимаешь? План рассчитан на то, что мы все будем себя вести нормально. Нормально, это значит, будто ничего не происходит. Если бы я записывал цифры как цифры, это было бы нормально. Потому записываю цифры как буквы. Понятно? А чтобы не преобразовали, буква всего одна. Если несколько букв, можно сопоставить с цифрами, и так расшифровать. Как энигма. Энигма, гамма, сигма. Фашисты убили Нину, понимаешь, почему надо так делать?

Я подошёл поближе и сказал:

— Юрий Иванович, не вернём мы Нину. Лучше вы поймите, Мария волнуется, мы все волнуемся. Посмотрите, вся улица пришла вас искать.

— И зачем пришли? Ещё и гроза эта. Мешают!

Видимо, в больном сознании бывшего профессора непогода тоже стала участником заговора.

С большим трудом я уговорил его вернуться в дом. Конечно же, спуститься было гораздо тяжелее, чем подняться, ведь рекультивированный террикон это просто свалка горной породы, где мелкие камешки кое-как скрепляются корнями растений в слабой и непрочной почве. До сих пор я уверен, что психически здоровый человек никогда бы не смог подняться туда под проливным дождём, толкая перед собой тачку с тяжёлыми приборами. Чтобы мы могли спуститься, вся группа освещала нам тропу фонарями, и всё равно я несколько раз чуть не сорвался с отвесных уклонов. Что же до старого геолога, то он шёл без всяких проблем, будто бы по паркету. Может быть, это был профессионализм горняка, может — самоуверенность безумца.

Внизу нас встретила рыдающая Мария, тут же схватившая Юрия Ивановича за локоть обеими руками, и весело матерящиеся соседи. Армяне крестились во все стороны и славили святого Григория, владелица ларька пыталась вызвать скорую помощь через розовый мобильник «Сименс».

Тут у старого геолога кончились силы, и он едва не упал в грязь. Нам пришлось нести его на руках в дом, а затем помогать Марии снимать насквозь мокрый костюм.

Перед тем, как мы пошли домой, Юрий Иванович встрепенулся, схватил меня за руку и сказал шёпотом, будто бы доверяя великую тайну:

— Ни в коем случае нельзя жить нормально. Нельзя быть нормальным. Иначе всё пропало. Запомни хоть ты... — и тут же заснул.

Когда я уезжал в Ростов на автобусе, Мария вызвалась проводить меня. В руках я держал дорожную сумку с вещами и ноутбуком, и она положила в карманы моей куртки по яблоку «на дорожку».

Красный икарус понёс меня по степям, лесополосам, скошенным полям, посёлкам, хуторам. Я подумал: сколько же людей сейчас проносятся по нашей стране, сквозь невероятных цветов закаты и рассветы, пыль и снег, и не замечают при этом её красоты, не слышат торжественных аккордов симфонии жизни, стучащей сердцами, цилиндрами и рельсами! Даже потерявший разум старик не переставал слушать эту величественную музыку, и вёл свою непредставимую, безнадёжную борьбу за жизнь, не понимая, что его враг — его собственная старость, а вовсе не мёртвые фашисты и мёртвые ископаемые. Он воображал, что защищает всё человечество от ужасных врагов, и был готов положить всё на свою безумную борьбу.

Сердце старого геолога билось ярко и строго, будто назло бесполезному усохшему мозгу. И пока бьются такие сердца, жив народ.