Античка гречка

Предисловие

Сторге

Филия

Фило-матор φιλομάτωρ

Фило-патор φιλοπάτωρ

Фило-пес φιλοπαίσ

Фила-дельфия

Эрос

Фило-софия

Агапи

Я чувствую эти слова. Я переживаю стоящие за ними понятия. Я ощущаю, как исчезают они, когда просто короткими значками без вкуса, цвета и запаха ложатся на бумагу. Возможно, вам знакомы некоторые из них во всей полноте. Если нет, то пойдемте дальше.

Глава 1. Число Пятигорского

ЧИСЛО ПЯТИГОРСКОГО

Я еще не отошла от нервной дрожи пропажи билетов в аэропорту Шарля де Голля, на руках лежала трехмесячная загадка-дочка, рядом наматывал круги огнеупорный старший – когда муж сказал торжественно – «я хочу повезти вас в Грецию!» и подмигнул философски.

Греция – густонаселенная страна – Одиссея, Тесея и Ясона, неистово читающей свои стихи Сафо и неразгаданной Психеи, играющих в переплетении деревьев нимф, оливковых рощ, в которых… Сократа! Платона! Пифагора! Страна, которая приняла младенца Иисуса…

Можно ли что-либо любить больше?

Может ли такое быть? В нашей двухкомнатной квартире в Перми, впрочем, Греция поселилась накрепко – в одной комнате (рабочей) прочно обосновались Платон с Сократом – постоянные собеседники мужа, а в другой – спальне-детской – герои читаемых каждый вечер греческих мифов. Она, юная философичная дева, приближалась к нам медленно и вдруг приблизилась на расстояние вытянутой руки – на экране компьютера горит красным официальное приглашение от университета Зографу.

Любовь, между тем, как связь всеобъемлющая, всегда создает следующие связи. У кого-то это любовь давно проросла, дав сильный ствол и от него уже пошло множество ответвлений, и большие ветви разделились на мелкие, и мелкие – на еще более маленькие, и в конце каждого маленького отростка еще и зачатки будущих деревьев спрятались в проклюнувшиеся листочки. А у кого-то только-только из-под земли пробился стебелек, и он такой чахлый и крошечный, как растения, растущие на северной стороне. Но сейчас уже и про землю становится неудобно как-то говорить, скорее, речь следует вести об асфальте, и хотя согласно известной метафоре, сквозь асфальт пробьется только очень жизнеспособный росток, но он все-таки чахл.

Поэтому я не стала отрывать от мультиков невеликое дитя, не затаптывая крошечные росточки привязанности.

***

Мама сказала по скайпу – «такая сложная комбинация невозможна!», но засела искать билеты.

В ее словах был свой резон: как совместить работу и отдых, и людей из двух отдаленных стран на территории третьего, доселе не изведанного государства. Сведения о котором у нас несколько устарели… Все известные нам места разрушены пару тысячелетий назад. Уже и пыль успела осесть…

Но муж возразил: «Человек – это тот, кто творит невозможное!»

Пить яд этой жизни по капле – вот и все, что нам остается делать. Продолжать дело Сократа добровольно. Чтобы прийти к нектару.

Хотя, конечно, некоторым малодушным постоянно хочется спрятаться в кусты ну и принять там чего-нибудь, чтобы быть не в состоянии - чтобы было алиби - что болели, когда спросят. Ну не готовы они (то есть мы) (то есть я) к настоящему яду. Зато вполне готовы пить его заменители. И, в общем-то, как говаривал оставивший тело четыре года назад философ Пятигорский, которого муж успел-таки привезти на конгресс в Пермь, - «99 % людей на Земле клинические идиоты», и, если развивать эту мысль, не впадая в обиды и другие детские реакции, то число Пятигорского наверняка совпадает с числом людей, предпочетших яду – его имитации. В нашем дворе таких предпочетших – за каждым углом и в каждой квартире. И за собой они оставляют разные следы: бутылочек из-под боярышника, шприцов, запаха дешевых химикатов, именуемых духами, банок из-под пива, пакетиков от нашпигованных заменителями чипсов…

Ох, как хочется попасть в этот один процент!

Каждый раз, когда становится страшно, рука тянется к какому-нибудь суррогату, и продлевает момент до следующего приступа страха. Бедные испуганные папуасы уже сожрали все пампасы, и теперь приходится производить искусственные пальмы.

Продолжает быть актуален философ, родившийся в семье инженера-сталелитейщика, и бывший в эвакуации совсем рядом с нами – в Нижнем Тагиле. Снарядный завод, такие же чадящие трубы посреди города. Недавно в районе, где мы живем, построили новую дамбу – и за ней как раз стали видны подпирающие низкое небо железные колоссы, а над ними периодически возникает огромная черная туча, которая рассеивается сама.

Человек – получивший столь много при рождении – речь, способность трудиться, создавать прекрасное – так мало этим доволен. И так мало пользуется этими дарами.

---

«Может, один съездишь на конгресс?» - спросила я, пасуя перед стеной надвигающихся задач, в народе именуемых трудностями. Сидеть дома, смотреть на образовавшуюся тучу и воображать Грецию намного проще. Экономнее, так сказать. При мысли, что придется подняться и куда-то резко свернуть, внутри начинала образовываться пустота. Нужно было срочно закрыть этот метафизический провал вполне физическими булочками. Сдобные плюшки в такие дни улетают со стола в невероятных количествах.

Хотя главный бастион – перевод доклада – был взят одновременно с родами. А вот мелочь - карта Афин никак не хотела переводиться на русский язык – вывела из себя, да и расстояния между районами были по-прежнему туманны.

«А поищи-ка Академию Платона, прогуляемся, когда время будет».

Википедия выдала бесстрастную информацию: академия давно разрушена, восстановление не проводилось, поглядеть на развалины можно в любое время. Что ж, восемьсот лет просуществовала, и это само по себе удивительно. Одни развалины там что ли вообще… и равнодушные к языческим святыням ортодоксы. Ну почему нельзя сохранить то, что наработали предыдущие поколения – ведь с таким трудом дается каждый шажок вперед! И вдруг в какой-то момент всё обнуляется, и пошло-поехало по-новой…

– «Мы как-нибудь без моря проживем! Ну, далось нам это море!» - в досаде бросила я.

…

«Чего-то мне без вас неуютно», - бодро ответил муж, поедая груши и явно радуясь при виде стены. У него в голове уже был готов список срочных безотлагательных дел.

«Что ж, - рассудила я, на время отложив булочку. – У нас есть капитан, пусть он и ведет корабль куда надо. А старший помощник, он же боцман, он же повар, займется настроением экипажа и пассажиров».

И началась грандиозная подготовка! Не все части ее были мне видны… Пока суть да дело, мы с сыном читали перед сном троянский цикл:

«Скажи мне, коварный, - обратилась к Зевсу Гера, - с кем из бессмертных ты имел тайный совет? Всегда скрываешь ты от меня свои помыслы и думы.

- Гера, - ответил ей Зевс, - ты не рассчитывай, что когда-либо будешь знать все, о чем я думаю. Что можно знать, то ты будешь знать раньше всех богов, но всех тайн моих не пытайся узнать и не спрашивай о них!»

Занавес.

Если бы мне дали выбирать, я бы выбрала спокойствие – и никогда бы не увидела то, что увидела, и никогда бы не испытала то, что испытала, и никогда бы не поучаствовала в приключениях, которые с нами произошли. И хотя я всю жизнь пытаюсь бегать от того, к чему предназначена, но иногда мне удается взять себя в руки и быть там, где мне быть дОлжно.

Второе заведомо видимое осложнение – количество реальных участников событий. Об этом прекрасно знали древние самые развитые греки – и поделились своей находкой с остальными: количество наличествующих физических тел не равно количеству душ, присутствующих при произошедшем. Боги и герои, бессмертные и смертные – всё требует внимательного рассмотрения.

Многое зависит от того, насколько тонко мы настроены. Большую часть жизни кажется, что ровным счетом ничего не происходит – и поэтому мы начинаем устраивать себе гонки и скачки с препятствиями. Но ведь каждый миг происходит вполне определенная вещь – выбор. И попытка его игнорировать с благостной улыбкой на лице или с мордой кирпичом приводит к уплыванию от собственной жизни.

И третье – как описать типичного, в общем-то, понятно. Но вот как рассказать о несравненном?

…

Накануне отъезда по нашему небу пролетел метеор - позвонила знакомая по генеалогическим делам:

- Я в городе, нашла документы, что наши предки были кумовьями.

Родственников у меня немного – мама да тетя, да троюродные сестры, поэтому каждый кровник на счету. Это если полправды сказать. А вторая половина – это ощущение, что все мы родня, поэтому я чувствую родными и подруг, и их детей, а если честнее – то и всех, кого получше знаю.

С другой стороны, идти вглубь истории логичнее начинать со своих ближайших родственников. И с ними-то как раз полный швах.

Во-первых, мужская линия у нас довольно кособокая: один спился, другой пропал без вести, третий вообще только потомка оставил, а сам в семью не вошел… И эти варианты повторяются в разных людях.

Во-вторых, женская половина в этой кадрили тоже выставляется не при параде – мамы-кукушки детей спихивали на тетушек и дядюшек, оставляли в голодные годы у третьероюродных бабушек, а то и вовсе замуж из пятерых сестер ни одна не выходила – и фамилия прекращала свое существование.

Я всегда мечтала о большой семье и придумывала разные фантастические варианты ее увеличения. Но самый реальный вариант – вот он, генеалогическое древо…

О, этот вечно страдающий счастливчик Байрон, бросающийся спасать свободолюбивую Грецию! У него есть и родители, и сестра со множеством детишек, и друзья юности, с которыми можно податься хоть куда, и умудренная опытом женщина его круга, которой можно раскрыть душу… И богатая генеалогия. Потомок шотландских королей, человек без белых пятен, не страдающий витилиго. Когда все понятно с собой, можно заняться другими.

---

Моя предполагаемая родственница приехала из Москвы – и за три минуты до встречи всплыло из глубины небольшое опасение, что она окажется из породы тех, кто к глянцевому гардеробу добавляет глянцевое лицо – но опасение длилось минуты две, ведь такой человек вряд ли бы увлекся собственной историей. И да – она оказалась причастна к кругу несколько туманно, но представляемых нами «старых москвичей» - сама архитектор, с мужем – реставратором икон. В доме детства больше всего, пожалуй, значил для меня правый книжный шкаф – выплеск всеобщего интеллигентского увлечения русскими древностями (на волне этого интереса появились «Страсти по Андрею»), а там – альбомы по русскому деревянному и каменному зодчеству, Кижи – построенные без единого гвоздя, Новгородские белокаменные палаты… Многие-многие минуты я провела рядом с ним в упоении тем, что для кого-то стало возможным – а для меня пока было только плоским изображением, однако, более значимым, чем для некоторых эти постройки, находящиеся на расстоянии вытянутой руки. В каком-то смысле для меня фотографии были наполнены объемом, тогда как для равнодушного, не желающего уделить им внимание очевидца сами постройки остаются двухмерными. Иногда странное – пока не понято – восприятие окружающего мира как картонной поделки, посещает меня. Оно длится несколько секунд и вскоре исчезает. Как-то оно настигло в березовой роще – объем словно бы пропал, и с ним пропало знание о том, что деревья живые, имеют корни и вершины, и что и там, и там происходит движение, рост, утрата, изменение и прибавление – тогда мир замер, я замерла, остановилась, оглушенная. Секунду спустя вИдение поменялось на привычное.

От книжного шкафа я переместилась в местную художественную галерею, расположенную в здании бывшего кафедрального собора - еще в конце восьмидесятых там школьникам с придыханием рассказывали о символике цвета в русской иконе. Голубой – цвет небесной бесконечности, символ иного, неизвестного нам мира. Синий цвет – цвет Богоматери, соединившей в себе земное и небесное. Мы сидим пятиклашками в какой-то маленькой полуподвальной клетушке, где раньше, наверняка, были соборные хозяйственные помещения, и нам показывают слайды с непонятной женщиной, на руках у которой ребенок.

- У вас есть дети? – захотелось мне спросить.

- Да, два сына. Замечательные ребята, один пошел по моим стопам.

Золотым светом в иконе возвещается радость. Солнечное золото как будто поглощает зло мира и затмевает его. Золотой цвет обозначал самого Бога. В небесном царстве никогда не бывает ночи…

До того как рисовать фигуры и лики, золотится фон — это свет, который выводит пространство иконы из мира тьмы и преображает его в божественный мир.

Осиянный красотой небесного Огня, выходит из тьмы человек.

А мир человеческого настоящего – тоже вроде освещенного пространства, питаемого корнями временнОй тьмы. Что там, никто не знает. Что толку вглядываться в тьму? Ведь то, на что упал хотя бы отраженный свет, уже становится освещенным.

- Вот, смотрите, - гостья выкладывает на стол Макдональдса бумаги, - мне дали в архиве документ, что он был надворным советником… это такое звание, которое дает право на личное дворянство.

- Да, я знаю об этом с восьми лет… он хотел, наверное, чтобы его потомки получили дворянское звание, старался ради этого… только одно звание от него и осталось – ни писем, ни дневников. Ради чего он старался? К нынешнему времени на месте разрушенного государства уже сменилось второе.

- А вот его брат по крещению, мой прадед – он получил хорошую профессию, работал на заводе – вот на фотографии он справа, на фоне снарядов.

Я смотрю на собеседницу с большой приязнью – она, как видится со стороны, не витает в романтических представлениях о прошлом, а пытается скрупулезно воспроизвести подлинные детали – хочет восстановить по крупицам, как после смерти родителей ее прадед, 14-летний сын прусского подданного и женщины с немецким именем и девичьей латвийской фамилией, оказался на попечении моего 28-летнего прапрадеда и его матери и был ими из евангелическо-лютеранского вероисповедания присоединен к православию. То есть крещен. Случилось это событие 14 июня 1892 года в старейшей пермской церкви – соборе Петра и Павла – который был построен еще до официального учреждения самого города. Она предполагает, что семьи до крещения были знакомы, а, возможно, и имели родственные связи, и что сироту крестные забрали в свою семью до момента получения им профессии. Прошло 120 лет, и вот мы – потомки двух породнившихся в том июне людей – встретились на какой-то краткий миг, чтобы потом разойтись и переписываться по электронной почте. Могли ли это предположить те, дореволюционные люди, привыкшие жить вместе и стремившиеся к воссоединению семей и заполнению пустот? Наши пустоты поистине исключительны.

----

- Доченька, звоню из агентства, – в трубке трещит, а в кабинете зубного врача не менее шумно. - На какой день обратно билеты брать?

- Хорошо бы вы остались с нами до конца конгресса. Я боюсь не справиться одна с двумя малышами! – аааа! – истошно кричит старший, - нет, только не укооооооооооооол!

- Нет, солнышко, не получится. Четыре дня, а выйдет на 200 евро дороже. Решай сейчас, что делать.

- Мама, я не хочу его выдираааать!

- Мам, ладно, берите что есть.

Нас будет – шестеро! Большой стресс для тех, кто привык жить поодиночке. Как все-таки изменились мы. Большинство моих знакомых считает, что родители должны быть как можно дальше, и встречаться с ними лучше не очень часто – это поможет не испортить отношения окончательно. Родители мужа/жены вообще позитивных эмоций не вызывают, и на меня смотрят с большим недоверием, когда я радостно заявляю, что хотела бы жить со старшим поколением под одной крышей. Они уверены, что это от незнания.

Но жизнь сама смеется над нами. Над каждым по-своему. Потому что старшее поколение нашей с мужем семьи прочно отдалено от нас огромными расстояниями – свыше трех тысяч километров на юг и на юго-запад.

Вот такое у нас громадное личное пространство – но почему оно должно пустовать? Вот вопрос.

Только мысль умеет его преодолеть. Или не умеет? Чувствуют ли они, как за них кто-то молится? Нам всем хочется думать, что мы всемогущи. Что знаем, в чем заключено счастье для других. Что мы можем на что-то существенно влиять – хоть деньгами, хоть положением, хоть даже вещами метафизическими. Распространить вокруг себя собственное представление о счастье – разбросать его семена в землю, пригоршнями влить счастье в открытые рты страждущих, фейерверком взорвать в темноте чужих жизней. А рядом такие же, как мы – только со своим рецептом, с фейерверком другого цвета. И тоже жаждут поделиться. Мы все нежадные – хотим навязать своё добро.

- Да, - звонит в последний момент перед отъездом подруга, - мы с семейством тоже собрались в Грецию, только на север. Есть там такой маленький городок Уранополи, близкий к Афону… Планируем провести отпуск с родителями.

Уранополис….

Машу тебе рукой, идущий сквозь дымку Алексарх… Что у тебя в парфенонах разума? Кем ты себя воображаешь? Реформатор, преобразователь – желающий изменить форму мира… Была, там, наверное, и женщина, строящая маленькие макеты у себя в голове… И ее амбиции раздули твои амбиции, и она твоими руками создала город на несколько лет…

Как за Александром стоял Аристотель, и кто стал чьими руками… Такие люди, как Аристотель, в то время неохотно ехали в Македонию из Эллады – ведь там, считалось, люди живут диковатые. Но отец Аристотеля служил врачом при дворе одного из местных царей, и сын в какой-то момент вернулся туда же – правда, всего на три года.

В 315 году до нашей эры Алексарх, брат македонского правителя Кассандра, выпросил у сорокалетнего брата кусок земли, чтобы что? Основать город и воплотить идею идеального государства. Так теперь пишут. Сколько тогда было самому Алексарху? В общем-то, неважно, потому что реальный возраст был явно не написан у него на лбу. А сколько оставалось? Ну, лет примерно пять. И вот какая история: представим, что это условный Алексарх. Ну, такое упражнение для ума, любопытная задачка. И условный Кассандр. И условная Македония. Потому что мы все равно не понимаем, что это была за страна. Мы про только что рухнувший Союз не можем прийти к единому мнению, потому что оно – мнение большинства. А что такое мнение большинства, как не одна огромная больная голова, вроде головы того великана, которого встретил Руслан по пути за Людмилой? Но мнение одного знающего человека – это голова той головы больше.

«Голова, голова, умная головка…» - приговаривает мама одной нашей знакомой девочки, поглаживая ее по русым волосам.

Умная голова Сократ несколькими десятилетиями ранее порыва Алексарха отказался ехать в Македонию по приглашению царя Архелая, заявив, что все едут смотреть не на самого царя, а на дворец, в который он вложил огромные суммы, в то время как на свое образование не потратил ни копейки. Попозже ученик Сократа Платон уточнил, что Архелай, сын царя от связи с рабыней его брата, начал свою «карьеру» весьма примитивно, но решительно: напоив и убив сначала своего дядю и его сына, почти своего ровесника. «Совершив такую несправедливость, - заметил Платон, - он даже не заметил, что стал несчастнейшим из людей, и никакого раскаяния не испытывал, а немного спустя не пожелал стать счастливым, потому что не воспитал в согласии со справедливостью своего брата, мальчика лет семи, законного сына Пердикки, и не передал ему власть, которая тому принадлежала по справедливости, но утопил ребенка в колодце, матери же его, Клеопатре, объявил, что тот гонялся за гусем, упал в воду и захлебнулся».

Кассандр, брат Алексарха, в конце своего правления поступит также. После скоропостижной смерти Александра Великого в Вавилоне от руки Кассандра в Эдессе, в итоге, падут мать Александра, умудренная в кознях Олимпиада, вдова Александра Роксана и законный наследник 14-летний Александр IV. Падет и сводный брат Александра Арридей, слабоумный, сын танцовщицы – от руки Олимпиады, и внебрачный сын Александра Геракл – по наущению Кассандара. Среди этих противоборствующих сторон, занятых грызней и клеветой, Алексарх, должно быть, остро чувствует бессмысленность происходящего. Что же он предпринимает? Каков его выбор? Бегство. Он бежит из Эдессы после убийства Олимпиады, пока еще живы наследники Александра. Бежит, чтобы больше никогда не видеть этих людей – когда-то составлявших его семью. Бежит, значит, чувствует себя слабее? Чему он поверил, какие ветры бродили в его голове? Какие слова стали для него священными?

Объединение? Равенство? Единство языков? В какие часы придумывал он для жителей Небесного Города уранический язык, разочарованно глядя на окружающую его Македонию? Корни языка – восточные, а окончания и грамматика – западные. Рабы, пожелавшие стать свободными, могли присоединиться к сынам неба. Гераклид Лемб, собиратель разных анекдотов из античной жизни, насмехается над беднягой Алексархом – «Основав Уранополь, Алексарх принялся насаждать в нем особую речь, называя петуха с-утра-криком, цирюльника людостригом, драхму серебрянкой, глашатая выгонялой, копье — противобросом, свинью — иакхом. — Иакх, как и Вакх — мистическое имя Диониса, производится от глагола ι̉άχω — «вопить». Однажды он послал правителям, назначенным Кассандром, письмо следующего содержания: «Алексарх передовым Сородного [желает] хорошеть! Считая мне известным о солнцебаранах, властвующих оставленными делами держателей, назначенных роком подземельным богам, натеревших маслом себя и горних стражей…»

Он не хочет сражаться, равнодушно глядя на кажущиеся ему бессмысленными распри, не желает участвовать в той неразберихе, в которой по какой-то нелепой случайности он исхитрился родиться. Он хочет исправить случайность – уйти с этой шахматной доски. Пока Александр тянет на себя персидское одеяло, сам потихоньку превращаясь в перса, Алексарх строит свою империю по-другому. Но персы не оповещены о том, насколько великое задумано Алексархом, и спустя несколько лет Уранополис, удаленно-идеальный, исчезает под копытами персидских коней…

Глава 2. Потерянные в аэропорту

«Опять я почувствовал себя посреди человеческого стада,

чего никогда не испытывал в Париже,

за исключением времени неудавшейся революции»

(Генри Миллер. Колосс Маруссийский*)

ПОТЕРЯННЫЕ В АЭРОПОРТУ

Он собирался быстро – чемодан с книгами и чемодан с одеждой – а остальное возьмем мы с сыном, когда полетим следующим рейсом. В том числе и гречку, по которой в далеком зарубежье скучает моя мама.

«Успею сделать пару дел в Москве, и в три часа за вами заеду».

Было восемь утра – звонок из Москвы – «я добрался, все хорошо!» Мой голос дрожал: «мы не договорились, где встретимся… Шереметьево большое…»

«Ждите меня в комнате матери и ребенка. Я быстро за вами приду».

Вжавшись в ручки кресла, я благословляла пилотов. 1,5 часа от Перми до Москвы пролетели благополучно. Хотя, никто не знает, что этому способствовало – может, в этом же самолете летел какой-нибудь невероятный везунчик, или просто в тот день звезды расположились для пассажиров благоприятно.

- Да валить надо отсюда, - громко беседовали две молодые женщины у нас за спиной, явно стараясь привлечь мужское внимание. – Вон, в Саудовской Аравии каждый житель процент от нефти получает. А у нас – только эти, с раздутыми кошельками. Те, кто поближе…

- Да, и Швеции тоже, и на Аляске делят между народом доходы от природных ресурсов… Построили-таки социализм. Но не у нас. Везде хорошо, где нас нет! Так ведь?

Сосед-спортсмен, летевший на соревнования, закрыл глаза и отключился, не вступив в разговор.

--------------------------

* книга о Греции накануне войны.

В очередной раз избежав гибели, мы с сыном бодро докатили коляску до условленного места, где у входа расположились еще несколько разноцветных средств передвижения малышей, и детские рюкзаки и сумки. Перед нами закрывала обзор женщина с двумя разновозрастными пацанятами в одинаковых соломенных шляпах с полосатыми ленточками. Пацанята были грустны.

- Что за порядки! – раздраженным московским тоном говорила женщина. – Еще и справки от врача! Да у них самолет через час!

- Через час – так идите на контроль, - урезонивал ее женский голос.

- Ну и фигли вам! – обратилась женщина к пацанятам, и тут же проговорила в телефон – Да вот, заплатили мне за сопровождение, сейчас сдам в самолет и приеду, сладенький! Ну, живо за мной! – снова повернулась она к мальчишкам. Старший ухватил оставленную кем-то тележку, младший молниеносно забрался внутрь и они все втроем, вихляя, удалились.

Перед нами открылось большое помещение, полное мам с детьми. За стойкой сидела женщина-администратор.

- Вам надо к врачу, убедиться, что дети здоровы, - сказала она. – Врач внизу, увидите по указателям.

- Мам, я устал, - захныкал сынок. Но мы пошли вниз, прямо, направо, на лифт, налево из лифта, снова налево, и направо. Внизу было безлюдно, и огромное пустое пространство, лишенное цвета, навевало тоску. Человек, молчаливо занятый починкой проводки, только усугублял это впечатление. Никого нам по дороге не встретилось – ни в лифте, ни в поворачивающих коридорах. После ряда пустых помещений в кабинете обнаружилась врач. Она была бодра, но безрадостна. В руках у нее светился приборчик, который она деловито приставила поочередно ко лбам обоих детей и объявила без сомнений, что они здоровы. Наверх путь пролегал через другую сторону этого крыла здания. Как потом мы убедились, плутая в разных терминалах, многие части аэропорта построены по этому принципу. Пермяк, привыкший к уюту «нашего сарая», в Шереметьево явно тоскует.

Мы вернулись обратно и были, наконец, по бумажке пущены в перевалочный пункт для нежных созданий и их порождений.

Я часто теряюсь, пытаясь определить, кто передо мной. Лишенные опознавательных знаков, ездят автомобили по дороге. Взорванный в декабре 1931 года Храм Христа Спасителя разнес сознание страны на крупные осколки. Восстановленный к 31 декабря 1999 года, он стал лишь «условной внешней копией» того, что было. Этот автомобиль, этот двигатель двигателей, соль соли, собран по запчастям теми, кто видел его только на чертежах.

Еще чаще люди не понимают, кто они сами. Не находясь на своем месте, они и других воспринимают через призму такой же необязательности. Если ты поэт, то твое дело – писать стихи. Это твоя обязанность. А если ты не поэт и сам еще не понял, кто ты и каковы твои обязанности, то ты часто начинаешь уговаривать поэта не быть поэтом. «Зачем тебе все это? Это ведь так трудно? Это приносит тебе огорчения, ты недоволен собой, своими стихами, брось все это… Эти книги, с которых надо стирать пыль, как хорошо, когда дома просторно и никаких книг».

Конечно, хорошо. Конечно, просторно. Но пусто. Каждая книга – это пока молчащий собеседник. И сколько таких книг надо раскрыть, чтобы добраться до Самого Главного Собеседника. Но живые люди узнают друг друга, и не просят торговца стать ремесленником.

Сколько знакомых обрадовалось, когда моя поэзия принесла материальные плоды? Один-два. «Тебя приняли в Союз? А, поздравляем…» Некоторые писали сами и бросили. Увидев плоды, они загрустили. Не знаю, сколько длилась их грусть. Может, из них вышли бы чудесные поэты, если бы они рискнули.

- Мама, - спрашивает сын, - а кем я стану, когда вырасту?

Вот он, большой вопрос. Надеюсь, что человеком.

Конечно, конечно, я, не узнанная никем, вхожу в комнату, полную новых людей. Есть ли тут мои единомышленники? Как их распознать? Может, и нет никого, а может, только зачатки, так, один листок пробился сквозь асфальт. Но пока передо мной только ходячие голограммы. Повернутые к чужим парадным боком. Я тоже поворачиваюсь – и начинаю улыбаться.

===

На крохотной кухоньке бабушка кормит трех великовозрастных девиц. У бабушки сломана правая рука, и она левой стирает крошки со стола. Девицы расположились очень крепко, и покидать своих мест не собираются. Мы сидим за столиком рядом, сынок ковыряется в наших припасах, бабушка вытирает. Вид у нее «ко мне не подходи!» Я не выдерживаю и говорю – «Давайте я Вам помогу!» Она отдает тряпку с досадой – «У меня свои помощницы есть!» Помощницы молчат, запивая сладким какао шоколадные печеньки. Налицо несовпадение заявляемого с наличествующим. Сынок смотрит на печеньки с вожделением, но молчит. Доев свой домашний творожок, он отправляется на огромный, во всю комнату диван, смотреть детский канал, где раскрашенные 10-летние дЕвицы обсуждают мальчиков. Теперь его до вечера не оторвать. Проснувшаяся дочка хочет ползать, и мы попадаем в игровую зону.

Там те, кто может двигаться. На батуте позади игрушечного домика взлетает в воздух похожая на веселую обезьянку светловолосая малышка.

- Осторожно, Туласи! Осторожно! – легко подбегает к ней бабушка, разувшись у коврика. Босые ноги, длинная юбка, стройная фигура, деревянные бусы, плотно обхватывающие шею.

На диванчике около входа – молодая женщина с безвольно лежащим на ней малышом. Руки и ноги его свисают, но не сведены в судороге, как обычно бывает у больных детским церебральным параличом. Рядом сидит женщина с красными, налитыми кровью глазами, они беседуют.

- Вы откуда и куда?

- Из Китая домой, в Белоруссию. Мы три месяца лечились, а старший пока с папой и бабушкой дома. Так весь год – месяц дома, три на лечении. У нас два раза в год бесплатное лечение еще предоставляют. Зато у вас, в России, коляски инвалидные бесплатно дают, - она спокойна от полного владения темой.

Меня постепенно покидает самодовольство физически здорового человека.

- Спастику сняли, видно, – красноглазая осторожно дотрагивается до ручки мальчика. Тот слабо улыбается, еще больше вдавливаясь в мамин живот.

- Да, теперь тонуса нет в конечностях, китайцы молодцы. Но они такие странные: увидят одну белую женщину с ребенком, встанут и стоят, смотрят в упор. Еще некоторые подходят и трогают, по коже ребенка гладят. Вообще наглые. Дикари!

В это время мимо пробегает крупный мальчишка, мелькнув бритым затылком с косичкой во впадинке.

- Хануман, - мягко говорит его стройная бабушка, - не прыгай, тут лялька.

- Харе Кришна! – приветствую бабушку. – У нас в Перми тоже есть вайшнавы.

Бабушка не удивляется.

- А мы с юга, - отзывается она. ­– Дедушка у нас документы забыл в квартире. Прасад взял, а документы забыл. Надо же ведь! Документы забыл! Сейчас если обернется за три часа, то мы летим в Майпур, а если нет… то нет…

- Надолго в Майпур? Паломничество? – спрашиваю я, вспоминая, как в аэропорту Шарля де Голля, опоздав на самолет, я сидела в кресле и молилась. Главным образом, чтобы привести в порядок мысли. И успокоиться. Прошло минут десять. Сердце перестало бешено колотиться, кровь отлила от лица. Малышка внутри угомонилась. Я открыла глаза. Толпа американцев, застрявших в зале ожидания из-за урагана Сэнди, отхлынула от табло. Голос сверху объявил о прибытии рейса арабских авиалиний. Группа нарядных существ женского пола всех возрастов – от румяной малышки до матери взрослых детей – засуетились, заволновались. Женщина перехватила у девушки поднос со сладостями, выдвинулась вперед. Раздались восторженные возгласы – через весь зал к ним направлялась пожилая чета – оба в белом с головы до ног. Женщина поклонилась им, вручила поднос со сладостями. Внучки бросились обниматься. Лица вернувшихся их хаджа были светлы.

- Мы едем учиться, - вайшнавская бабушка полна ожидания. – Из нашей общины мы первые решились. Туласи пойдет там в садик, а Хануман в англоязычную школу. На наши школы надежд мало, мы боимся туда детей отдавать. У нас же никакой культуры нет, дикари!

Она говорит, говорит, а сама посматривает на часы.

Я начинаю тоже посматривать – стрелка приближается к трем. Сейчас вернется муж, и мы пойдем обедать. А потом спокойно дойдем до зеленой зоны, покажем свои красные корочки, снимем обувь, железки, пройдем через детектор, наденем обувь, железки, подхватим сумки и вперед – в теплую страну. Ну и что, что там кризис. Что-то мне подсказывает, что это кризис искусственный.

- А невестка моя гречанка, - как бы между прочим упоминает устремленная в Майпур…

Этой добрый знак! Но время идет, а мужа не видно.

Проходит время, и женщина с красными глазами уводит из комнаты девочку, потом заглядывает пожилая тетка с готовой к приему инвалидной коляской – «кого тут на самолет в Минск посадить?», бабушка в деревянных бусах отвечает на телефонный звонок и куда-то убегает. Появляются новые лица. Наверное, он не все дела еще завершил. Подождем.

Стрелка минует четыре. Может, я неправильно его поняла? В том терминале, где нам садиться на самолет, тоже есть детская комната. Что же делать? Что же делать? Только что в моей голове была аккуратная, законопослушная машинка с мыслями. Небольшой такой пикап со средне заполненным багажником. Он ехал себе по извилинам, не превышая скорости. Но вдруг он стремительно погнал вперед, не слушаясь водителя. Пытаюсь переключить скорости, крепко держась за руль.

- Мам, а папа скоро?

Машинка поворачивает и выезжает на встречную полосу. Пойти, купить симку? Позвонить ему? Остаться здесь? Чтобы дойти до нужного места, понадобится минут сорок. Пока он бежит сюда, потом бежать туда. Потеряем время.

Малышка в слинге морщит носик и готова уже заплакать. Грудь в ответ на призыв тут же набухает. Подтягиваю ярко-оранжевую трикотажную лямку, чтобы пить молоко было удобнее.

Машинка едет, уже не разбирая дороги, и ни на какие манипуляции не отвечает. И я принимаю решение – идти на посадку. На секунду прикрываю глаза, пытаясь затормозить – хочу послать мужу весточку, что мы сменили маршрут. Плотная пелена бетонных стен. Я понимаю, что паника приблизилась. Я могу увидеть сейчас все, что угодно – чужие мысли, пропавших двадцать лет назад людей, заболевания внутренних органов женщины-администратора, но своего мужа разглядеть не в состоянии – и всё потому, что мне не удается сохранить душевное равновесие, потому что мой автомобильчик несется по круговой, не снижая скорости на поворотах.

Послушная ему, несусь куда-то и я, увлекая за собой уставшего сына.

Уфф, в здание аэропорта они умудрились втиснуть маленькую деревянную церквушку! Недалеко от нее – телефонный ларёк, обвешанный какими хочешь картами. Прошу местную карточку, но продавец протягивает мне свой телефон – звоните! Всё напрасно, и даже минутная доброта этого парня к женщине с ребенком в слинге – абонент не доступен.

А что, если что-то с ним случилось? Вдруг он не успеет на самолет? Что же нам делать?

«Вот! – бьется в истерике автомобильчик, хотя дорога не изменилась ни капельки. – Вечно в самые ответственные моменты ты оказываешься одна!»

«Ты мне друг? -спрашиваю я, пытаясь поймать взгляд взбесившегося автомобильчика. Глаза у него достаточно безумные, фары мигают как на аварийке. Такой может и промолчать, и предать, и польстить, и сбежать. – Нет, не друг», - отвечаю сама себе. И успокаиваюсь. Сейчас уже пора.

В этом мире мне всегда чего-то не хватает. И я воображала раньше, что в этом виноваты другие. А потом одно время думала, что нехватка – это плохо. А теперь я думаю, что это оно, то самое – место, оставленное Богом для меня. Пустая, совершенно идеальная площадка для действия. Пора действовать, чего уж.

После рождения второго ребенка как будто поднялись со дна затаенные страхи, время повернуло вспять – словно какая-то ниточка, оборванная в свое время и повисшая в воздухе, опять оказалась присоединена к плетущемуся кружеву. Точно та женщина, которая раньше была готова раз за разом прыгать в бездну под названием «человеческое», остановилась теперь на краю, удерживаемая животным страхом. Ибо тело ее увеличилось еще на одну единицу, и единица эта тоже пока следует природе и не ведает о своем возможном человеческом рождении. Как, наверное, тяжело тем, у кого много детей – количество страхов возрастает.

Можно, конечно, принять на вооружение какую-нибудь успокаивающую «жизненную» теорию, чтобы заглушить все неприятные вопросы, но не хочется всю жизнь прожить на успокоительных. И в анабиозе.

Все-таки тогда, полгода назад, я смогла собраться и получила ответ, как нужно действовать. Наитие, как говорят:

Я оторвалась от созерцания хаджи и подошла к стойке Аэрофлота.

- Вы должны купить билет заново, - как заведенная, повторила воплощающая русский тип девушка за стойкой. – Вы опоздали к самолету, это ваша вина. Пусть родственники вам вышлют денег.

- Давайте позвоним вашему начальству, - спокойно сказала я.

- Зачем? Они скажут то же самое.

- Все же позвоним.

- Ну хорошо, - она пожала плечами, давая знать, что это совершенно лишнее. Набрала номер. Дождалась ответа.

- Да, тут женщина с ребенком. – я киваю на свой живот. – И еще беременная.

- На седьмом месяце, - подсказываю.

- На седьмом месяце, - вторит эхом она.

По телефонным проводам до нас доносится новый сигнал, и мы с девушкой понимаем, что ситуация изменилась – воображение начальника меня не подвело: он уже представил судебные издержки, маету, возмущение общественности. Нет, лучше не связываться, - несется к нам его немудреная мысль.

- Возьмите трубку, с вами хотят поговорить, - протягивает мне аппарат русоволосая сероглазая аэрофлотица.

- Да, с двумя детьми. Уверена ли я, что была на посадке за 15 минут до отлета самолета? Да, уверена. Да, проверяйте, конечно.

Теперь я уже больше не волнуюсь – это состояние мне знакомо по выступлениям со стихами. Ты дрожишь, не можешь ни на чем сосредоточиться, не хочешь ни пить, ни есть. До того момента, как вышел на сцену. В этой электрической цепи предусмотрен предохранитель: и он каждый раз неизменно срабатывает.

Через несколько минут второй звонок:

- Выдайте им новые билеты – на следующий рейс.

Я готова была расцеловать и телефонную трубку, и русую аэрофлотицу. И самолет вернул нас туда, откуда мы вылетели месяц назад.

Грызя ногти, подпрыгивая от нетерпения, беспрестанно поправляя одежду, почесываясь – вот так бы я ждала мужа у стойки регистрации, если бы перестала себя контролировать. Контролировать себя сынок еще не научился – и поэтому проделывал все вышеупомянутое, вызывая во мне бурю негодования, ведь ни остановить его, ни счастливо присоединиться к нему я не могла. Спасали его от томительного ожидания и от моего гнева красивейшие рыбы в огромном аквариуме, совмещенном со стойкой какой-то туристической компании. Если бы я была рыбой, мне не надо было бы стоять битых два часа в терминале С, следя за чемоданами слева, ребенком на груди и еще одним беспрестанно перемещающимся, как инфузория туфелька, слева-направо и справа-налево, отпрыском, а также периодически бросать взгляды туда, откуда предполагалось появление отца семейства. Все вокруг стало вдруг выглядеть чрезвычайно странно. Может быть, это глаза мои разбегались. Прилетело одновременно много-много китайцев. Кто успел, заняли все сидячие места, а остальные с ручной кладью стайками сгрудились по сторонам, и я перестала видеть мой самый активный объект наблюдения. Объект наблюдения в это время решил проследить путь самой большой рыбы от правого конца аквариума к левому, и там, где стойка плавно закруглялась, совершил поворот – и скрылся из глаз. Рыба как раз доплывала до края, когда совсем из противоположного угла, откуда не ждали, выехала большая машина. И на ней стоял, окруженный напиравшим на него волнением, наш капитан.