Анна Райская

Анна Райская

Сейчас уже нет мужских пивняков, этих мест отчасти промежуточных в виде идеи, когда рабоче-крестьянская мысль заменена воздухом вечного пацанства. Народ старается быть пожиже. Соцсеточки, местечки теплые. Но тут важно всё равно, откуда ты вышел – из детства, или с улицы, или, может быть, просто вышел и сказал тогда: я, слышьте, я здесь, я вышел. Ну еще можно сказать – выпустили, что тоже иногда актуально. Модно же вспоминать СССР – это когда ты стоишь возле столика, или же столика нет, а есть лишь какой-то подоконник у пивного окна, а тебе дают не всегда даже и кружку, а например, баночку. А если баночки нет, то желательно либо свою с собой взять, либо присмотреться к окружающим.

Поздние версии еще были живы лет десять назад. А вот тут-то был Сема Ларионов, и верно подумали – если подумали – что он был сочинитель. В этом деле очень много беспредметного и даже метафизичного – в том плане, что занятие может напоминать игру одинокого музыканта или актера в театре для никого. Однако, если вы не беспредметный филантроп, вам обязательно навяжут какие-нибудь услуги – например, выпустить книжечку, тираж сто экземпляров. Получишь ты этот тираж, а потом распространяешь через почту и радуешься, или же, например, страдаешь. А жена, если она есть, спрашивает:

- Ну что там, Петров твой, получил книгу?

- Ага. Читает вслух.

- Кому он там читает? Он же один живет.

- Соседке.

- Так она замужем.

- То у Васильева соседка замужем. А Петров – он ни с кем не общается. Он читает книжку аквариумным рыбкам.

- Знаешь, можно было бы потратить эти деньги на диван.

- Да хрен с ним с диваном, Зина (Наташа).

Зина (Наташа), допустим, толерантно вздыхает. А в прошлый четверг она почему-то сильно задержалась на работе и не смогла это объяснить, в то время, как сочинитель уже поставил себя в середину общего писательского контекста. И все было хорошо, пока какой-нибудь соратник по трудовому процессу не спросил у него:

- Слышь, Сёма, а чо по бабкам?

- А ничего по бабкам.

Но Сема, не смотря на свою тягучую манеру говорить, прекрасно понимал, как устроено общество, а потому понимал, что тут лишь два варианта – или держать все в себе, или не держать, но ни по какому поводу не обламываться.

Но в тот день был уже полдень. Из-за края выкатили лопоухие облака. В субботу все немного иначе. А потому и обнаружил Сёма, что еще есть-таки в природе еще один мужской пивняк. И рыба там такая, будто ее сушили еще при Ленине. Но понятное дело, что было тут и много паразитных вещей – сухарики разных стилей, разных цветов и идей и прочие сухие причиндалы. Хорошо, да? В телевизоре чо-то бегал Криштиану Роналду. Это, в общем, очень художественно и футбольно, с отстранённостью по факту – это значит, что все люди плывут на одном корабле, а Сёма Ларионов – на другом, и вот, подошел Лёша Шеверов. Это был бренд сам для себя. Якобы кто-то должен офигеть, узнав, что он существует. Сноп искр стихотворной метафизики, в которой нет ни мета, ни физики, зато очень много энергии разного толка. А и барменша ведь была ни для кого, обширная, карданистая.

- С Борзовым нельзя говорить, - сказал по приходу своему Шеверов Лёша, - потому что он, знаешь, он сам в себе.

- Ну, - сказал Сёма Ларионов.

Пена была покуда свежая, потому что первая кружка. Сёма мог бы начать говорить и сам для себя, и для барменши, у которой, кстати, была имя. Жукова. По типу: здравствуйте, Жукова, как ваше психосоматическое Эго? Не включайте пожалуйста шансон.

По логике вещей, на мужском пивняке должен был за прилавком стоят мужик. Раньше и стоял. Теперь была Жукова.

- Борзов слишком много читает, - заметил Сёма, - лишняя мысль затормаживает свою, собственную.

- Ты видел Горкуниди?

- Это производитель конфет?

- Ты же знаешь, это – Гиви (настоящее имя - Володя) Горкуниди. Старый мальчик, которого купила мадам.

- Да, я в курсе, мы публиковались в одной подборке в прошлом году. Его взяли для мебели. Но он хороший парень. Я не осуждаю его.

Тут вот что: сейчас мужских пивняков уже нет, а значит, вы должны понимать, что события происходили не сегодня. Точек сейчас – сколько хотите, и все они прокачены факторами, и все в них – факторы, и люди, и кружки, и вещества, и кажется, земля уже никогда не вернет себе прежний статус. Ну да, и бухло свое с собой не возьмешь, чтобы делать ерша, а футбол – да, ребята бегают, чего им не бегают, и Криштиану бегает, и – пришелец из космоса – Месси.

-Расскажу тебе про Анну Райскую, - сказал Сёма, - давай сначала выпьем.

-А ничего, что я слушаю? – спросила барменша.

-Нет, вы хорошая, Жукова, я давно это заметил, - сказал Лёша Шеверов.

-Правда? – спросила она. - Почему?

-Глаза желтые. Правильный такой поворот право.

-Почему не в лево?

-В лево – хуже. В право – признак породы.

-Вы мне льстите, - заметила барменша, - или, может быть, вы женщин оцениваете как лошадей.

- А ничего ж, что у нас водка своя?

- А какой поэт без водки? – хихикнула Жукова. – Сейчас вот кто своей смертью помер, считай, и жил напрасно. А водка помогает раньше времени сгореть. А, чтобы как Цой, надо чтобы машина была, а машин у вас нет, но не обижайтесь, у меня тоже нет. Хи-хи

* * *

-Так вот, - сказал Сёма, - ты знаешь, у меня есть новости от Анны Райской. Но я тебе расскажу по порядку, как с ней обстояли дела. А всё дело в том, что Анна теперь в цирке. Как ты думаешь, кто она? Принцесса цирка, разумеется.

-Как принцесса? – не понял Лёша Шеверов. – Как она могла успеть? Сколько ж ей лет уже сейчас. Да уж не свежая, что и говорить.

-Тридцать пять.

-Точно. Тридцать пять.

-Ну, а Анне – ей всё ведь ни по чем. Ведь всё только начинается. Потому она и попала в цирк в роли принцессы цирка. Но, правда, отвлекусь. Еще Саша как бы Ловлин, человек правда, предвзятый, мне говорил, что у Анны – очень злая дочь. Но ведь если подумать – почему ребенок с самого начала злой? Любой человек вам скажет – трудное детство, деревянные игрушки, коляска без дна. Да, но ведь может же зло быть первичным. Но я ничего такого же не говорю. Я предположил, но это же говорил как бы Саша как бы Ловлин, а у него были отношения с Анной Райской лет пять – больше ни у кого не было. Это ж представить себе – пять лет. При том, что случилось, и как она стала принцессой цирка – ведь это и подумать страшно. Но может она и моложе была. Хотя нет, я помню, они счастливы были. Поначалу, так не-разлей вода. Но он о ней совсем забыл, будто ее и не было. Ну, так вот, он и говорит – я, мол, зла не ношу в себе, но дочь злая – смотрит на всех вокруг с такой ненавистью, словно готова поубивать. Еще когда не умела говорить, уже зубами так скрипела – издали слышали, оборачивались – мол, что за звук? Но никто ж не мог подумать, что это ребенок так зубками в колясочке треснул. А потом, потом я знаю Тоню, а она знает Инну, а Инна работает в сетевом маркетинге, и там же работает Анна. И вот, приходит Анна в офис, а дочь ее смотрит на людей и пальцем показывает:

-Тебя ненавижу!

- И тебя ненавижу!

- А тебе нельзя жить!

-Ты живешь напрасно!

-И тебя ненавижу, и тебя.

Люди, конечно же, начинают офигевать, конечно же, начинают осведомляться – как же это так, такая маленькая девочка, а так сильно всех ненавидит. Почему? Может – ущербная девочка? Обижали? Нет. Что же? Просто родилась с ненавистью и с ножом.

-Как с ножом? – не поняла барменша.

-Это правда, - подтвердил Лёша Шеверов, - вот бывает, рождается человек в рубашке. Ну, что тут такого. Или с волосами. Или без волос. Ну, еще бывают рудименты. Хвост, например. А это – прямо с ножом она и родилась, она его держала в руках и была готова применить на людях. И этот нож она с собой и носит. Оно же бывают и миссии, просто никто этого не отслеживает появление на свет странных существ, кроме, разумеется, киношников.

-Ну и ну, - сказала барменша.

-Всё это так, - сказал Сёма, - потому я понял, что Саша как бы Ловлин как бы прав, и ребенок и правда необычайно злой от рождения, и зло перешло откуда-то откуда – из тех мест, о которых мы не знаем. Ну, а прежде чем стать принцессой цирка, Анна Райская повсюду была видна со своим мужчиной-дедушкой. Дело в том, что Анна начинала жизнь свою нормально, но потом был как бы виноват как бы Саша как бы Ловлин – но уже когда они жили, она увлеклась сексом со школьниками. Об этой еще Саша говорил – мол, слушайте, с кем живу? Как быть? Ведь ладно, если баба нашла любовника. Это понятно. То есть, это плохо, я согласен, но это понятно. Нет, но она просто стала искать школьников и предлагать им лишиться девственности, то есть, стать мужчинами. Нет, ну она не ходила по улицам, как педофил. Но увлекалась отчаянно, отчего Саша как бы Ловлин в один день выставил ее – сказав, что мол, может и любит он ее, но иди ты от греха подальше. Да, дело не в этом. Нет, не подумайте, у меня с ней ничего не было. Здесь нечто другое. Но впоследствии Анна перестала увлекаться совсем уж юными мальчиками и вышла замуж за, правда, тоже мальчика – это был юноша восемнадцати лет, вот. Они прожили месяц, оттуда и появился этот злой ребенок, который родился с ножом.

-Слушай, брешешь же, - сказала барменша.

-Ну что вы, - ответил Сёма, - ну, посмотрите на меня. Я – Сёма, я может и не самый крупный в мире человек, но всё ж я ни рабочий, ни колхозник, да и люди мне верят. К чему мне сочинять. И всё же, в тот день стоял на площади передвижной зооцирк. И там еще было шапито – ну, я никогда туда не ходил, они там возят всяких животных, от которых идёт дурной запах. Анна Райская, как я уже сказал, жила с мужчиной, очень старым, лет 60. Видимо, юноши ей надоели, она решила поступать наоборот. Аргумент был просто – она же Райская. Нет никого более райского – потому мужчина повёлся, тем более, Анна занимается графикой. Ну, конечно, проще назвать это дело заболеванием, нежели графикой – но она ходит в какой-то клуб, там люди что-то рисуют – и если она предложит кому чего райского, то это райское и происходит. А мужик тот, видимо, был там вроде преподавателя. Но сейчас клубов много, ничего ведь и страшного. Но в тот день она шла мимо этого цирка-шапито, и в одном из вагончиков открылась дверь, и послышался голос: подойди! Анну словно прошило током. Она подошла.

-Войди! – указали ей.

Внутри ее ждал человек, похожий на обезьяну.

-Раздевайся, - приказал он.

Так она и стала принцессой цирка.

- Ну и наливай, - сказал Лёша Шеверов.

-Ладно, - проговорила барменша, - ладно. Саша как бы Ловлин, ладно, мужик-обезьяна – инстинкты, всё такое. Хорошо. Но сама Анна, что она там делает? Крутит обруч? Прыгает из-под купола этого самого цирка шапито? Выполняет роль клоуна?

-Об этом и я подумал, - проговорил Сёма, - но поймите, оно конечно шапито, конечно, цирк практически уличный, но всё равно хоть что-то уметь. Анне конечно нашли место – продавать билетики, наклеивать афиши. Ну и, конечно, быть рядом с человеком-обезьяной.

-А потом? – спросила барменша.

-Потом она вернулась к мужчине-дедушке. Но время от времени она уезжает - цирк зовёт. Хотя, говорят, она ушла от волосатого человека к глотателю шпаг. Да, впрочем, я точно не знаю – в одном ли это цирке всё происходит?Может быть, всё это в разных местах. Одно время, не так давно, я был в Челябинске. Мне предложили почитать курс лекций для новичков и праздно шатающихся. Челябинск – только подумайте! Вот где жизнь! Я вам честно скажу – не зря говорят про Челябинск особо – там видимо некий энергетический центр, точка, сосуд, который выходит на поверхность. Потому что всё там иначе. Я даже думал остаться в Челябинске, чтобы прославлять его своим творчеством. Впрочем, все бы ничего – но однажды зазвонил телефон, и это была Анна Райская. Нет, еще раз повторюсь, у меня не было с ней совсем ничего – хотя из моего рассказа может показаться, что может и так. Но весь этот райский рай – это словно удав. Он нападает и душит, и всё. Но, я думаю, Саша как бы Ловлин это знает, а я – нет. И вот она говорит – я – в Челябинске! Я приехала с цирком! Давай встретимся. Знаете, я на что-то сослался, но я решил с ней не встречаться – такое ощущение, что я заражусь, что у меня вдруг начнет идти дождь, прямо в голове, и я уже никогда не вылечусь. Я вдруг начну бежать, бежать – потому что она сама бегает, ее часто видят на стадионе в С., она бежит, и во взгляде – что-то инопланетное, но – плохое инопланетное.

-Если бы вы встретились, она бы предложила вам райские услуги? – осведомилась барменша.

-Надеюсь, что нет, - ответил Сёма, - я все-таки раньше ей был почти как брат, потому что творчество делает людей ближе, и я наивно полагал, что именно мои стихи является одним из катализаторов нашей дружбы, но я думаю, Саша как бы Ловлин, ведь он что-то подозревал, но не говорил. Он, скорее всего, даже думал, что я имел какие-то намерения, потому что и правда, иногда очень сильно ко мне прижималась – но было иллюзорно. Это теперь у нее большая грудь, и ее прижим действительно чего-то стоит. А стихи – я даже не считаю всерьез относиться к тому, что она писала – это просто были приступы поздней сверх-пубертации.

В этот момент пришел Горкуниди. Был это паренёк уже сорокалетний, очень высокий, постоянно пьяный и постоянно хихикающий. А хихикал он, когда выпивал. А так как выпивал он постоянно, то постоянно и хихикал. Нет, хихиканье это в двух словах ни за что не отвечало и ни к чему не относилось, хотя Горкуниди сам по себе был парень размерный. Иногда, когда он куда-нибудь заходил, ему приходилось пригибать голову. Это еще в прошлый раз был такой разговор:

- Помнишь Ремнёва?

- Так он не Ремнев, - ответил Горкуниди.

- Ну да. Он ремни делает.

- Так я и говорю.

- Нет, ты не понял, - сказал Сёма, - он и ремни делает, и фамилия Ремнев.

- Да брешешь, - сказал Горкунили и стал смеяться. А смеялся он без остановки, а потом поперхнулся, и ему пришлось стучать по спине. А присутствовавший в тот момент Саша как бы Ловлин спросил:

- Ты, может, коноплю курил?

- Конопля! – воскликнул Горкуниди и дальше его ломал смех.

Нет, ничего такого он не курил, просто он и сам по себе смеялся от того, что ему палец показывали, а уж если бокал пива с пальцем – то Горкуниди был не остановить.

Особой популярностью в разговорах пользовалась его жена Люся, которая очень любила чужих мужиков и даже, в случае усиления желаний, могла где-нибудь в компании и чего-нибудь эдакое и сообразить.

Так вот, происходило обычно так – Горкуниди сам выпивал и начинал хихикать, ни на что не обращая внимания, а Люся пыталась какого-нибудь из мужичков утащить в сторонку, а там уж как карта ляжет – потому что далеко не все соглашались на случайные незапланированные слияния.

Так вот, если ж это была в процессе некоего водочного сюжета, то сам Горкуниди делал вид, что ничего не происходит. Но в отдельности, так сказать, Люсе таскаться не давал. По этой теме они и разошлись. Но проблема в том была, что Люся самого Горкуниди воспитала. Взяла она его, когда ему было 17, а ей – 30. Потому, и встретились они вновь, и все так и продолжалось – хотя говорили, что пьянствовать они вроде бы перестали.

Но тут уж был повод. Горкуниди жил в Самаре и знал много про Жигули – и про марку, и про сам завод, но также и про водохранилище. Была у него с собой водка.

-Давайте с нами, девушка, - предложил он барменше.

-Хороший ты парень, - заметила та.

Наливали пива, а водка шла для как гидроусилитель – если в качестве руля представить некое обобщенное сознание. Или же, например, как присадка при оштукатуривании вечера. Но при чем тут была Анна Райская? Ага, пытался Горкуниди выйти из под пяты, и был для этого хороший повод – Люся подрасчитала. Да, кстати, ведь и песня была:

Как ты связалась со мной, как не попала домой

Как в этом сизом дыму, ты кричала: «Хочу!»

Вспомни, Люся!

Казалось бы, хороший повод. Горкуниди то лето провел вдали от Жигулевского водохранилища. По приезду к нам, а город наш называется Каменск-Шахтинский, перво-наперво, решился Горкуниди романтично раскупориться – встретить старых кентов детства, налить пятьдесят, сто, сто пятьдесят, повспоминать былое. Например, рыбалка. Что-то вроде такого:

- Помнишь, на рыбалку ходили. Я, ты, да Миша Пирожок. Ги-ги-ги, ничего не поймали. Полдня ловили, ги-ги-ги, ничего не поймали. А помнишь, с сачком вышли на ручей, думали, мелочи наловим – ловили, ловили, ни одной рыбы не поймали. Ги-ги-ги. А помнишь Лёшу Белого. Ги-ги-ги. Я как вспомню, остановиться не могу, ржу. Лёшаа Белый. А где он сейчас? На дурку ложили или брешут?

На третий день приезда Горкуниди встретил Анну Райскую. Она по улице с мольбертом шла, а на лице было такое выражение, будто ей двинули по голове летающей тарелкой, и вокруг до сих пор летали искры.

-Хочешь, я покажу тебе что-то райское? – спросила Анна.

-Хочу, - ответил Горкуниди.

И – закружилось. Но всё тут было просто, потому что у Горкуниди цели не было. Он просто жил и просто пил, но правда родители время от времени припрягали его настраивать аппаратуру – но ему впрочем лень было. Да, это ж надо пояснить – родители его были исполнителями народного фольклора в местном ДК. Играли на баянах, балалайках, ложках. Отец был большой любитель бухнуть, сесть на велосипед и ездить от магазина к магазину, где он приставал к продавщицам. Гладил по ручке, предлагал пройти в укромное место. Продмагов в ту пору больше было – это теперь на каждом шагу то Пятерочка, то Магнит, и там на кассе вечно очередь, и нужно иметь особую рабоче-крестьянско-босяцкую смекалку, чтобы пристать к продавщице и предложить что-нибудь эдакое. Да и старше теперь стал Коля Горкуниди. И силы не те, да и продавщиц тех нет, что прежде глазками крутили – разошлись они по другим торговым точкам.

Говорили, что и у него что-то было с Анной Райской, но позже.

А цирк-шапито – это ведь такой стиль. Как приедут артисты, как поднимут свой купол, и тут же и билетный ларек, и непонятно, что это за цирк- то ли самый, или же какой-нибудь левый или даже потусторонний, и где все те мужчины?

Да, Анна Райская на самом деле была очень мстительная. Мстила она всегда своим телом, а потом оповещала объекту мести:

-А знаешь, что я сделала?

-Что? – спрашивалпарень (муж, папик, текущий школьник).

-Угадай.

-Не знаю.

-У меня был райский вечер с таким-то и таким-то.

-…..!

- Да! Да!

- Ты чо!

-Сам виноват! Заслужил!

Так вот, в пьяном виде Горкуниди сел на самолёт и прилетел в Самару, и тогда Анна Райская, воспользовавшись конечно же, современными технологиями, стала писать ему в одноклассниках:

-Люблю. Целую. Помни наши райские деньки. Помни наши райские ночи. Хочу к тебе. Всё! Переезжаю.

Люся, имея нормальное надо сказать чутье, нюх, словно бы услышала об этом где-то. Где ж она могла это услышать? Видимо, это был внутренний голос. Может быть, у нее

Тогда она решительно вернулась к Володе Горкуниди и пообещала начать новую жизнь – мол, не будет уже никаких общественных съемов, не будет бухла и драк, лишь жизнь, и в прибавку к ней – еще жизнь.

Впрочем, тут повод был другой. Барменше всё же удалось налить, и к ней понемногу, хотя и в шутку, приставали.

-Эх, - сказал Володя Горкуниди, - хорошо у вас. А у нас тоже хорошо. У нас – эх – у нас – Жигули!А, кстати, я видел Анну Райскую. Но со стороны. Она шла по улице со своей дочкой. А знаете, братцы, а у дочки – такое злое лицо. И глаза светятся. Я сначала не мог понять, кажется мне это или нет. Но я так и не проверил – ведь надо смотреть в темноте, а где я увижу эти глаза в темноте? У меня нет такой возможности.

-И ты ее знаешь? – спросила барменша.

-Конечно. Она же – райская!

-Где бы такого мужика взять, чтобы о нем так постоянно вспоминать.

-У мужиков не так, - сказал Лёша Шеверов, - про мужиков говорят – избранный. Вот я – нормальный. И Горкуниди – нормальный. И Сёма. Все мы – ребята, как ребята. Ни умные, ни глупые – так, средние. Средние ребята. Самый кстати класс – потому что сильно умные или живут мало, или не знаю, чего. Вот Саша как бы Ловлин – ведь он особо умный. Он – не средний. Потому ему и досталась Анна Райская. Это чтобы он не скучал. Ну еще бы – и так умнее нас, жизнь же мёдом покажется. Ну, а дураком быть – ну может оно и неплохо – не так скучаешь. Дураку вроде в жизни веселее. А вот если ты избранный – то это другое. Но среди нас избранных нет, хотя и понимать это никогда не поздно.

Пивняк же до того был пустой. Но теперь уж стали подходить люди, потому барменша отвлеклась, и больше уж с ней поговорить нельзя было. Но всё же – мужской пивняк – дело редкое, почти исключительное, а суть вопроса – разве я не раскрыл ее? Да-да, в Москве (а еще говорят по пацански «на Москве») такие точки были сохранены с умыслом. Суть вещей в наличии советского аскетизма. Один сорт пива, разлив водки, замер с помощью мензурки, крабовые палочки. А еще – как опция – отсутствие стула. Стол на одной ножке, как гриб. Я, конечно, с одним сортом пива переборщил – такое в наши дни физически невозможно, а вот вариант сделать ерша – это еще попробуйте, поищите такие места.

Взяли вроде бы рыбы. Говорили о всяком. Тема Анны Райской постепенно отошла в сторону, хотя – нет-нет, да и задевали ее словом. Еще бы – кем Анна только в своей жизни ни была, но тема цирка в изначальности своей казалась водочным фарсом. Но фиг, ребята, мало вы, что знаете. А что, не люди, демоны в этих шапито работают?

Вскоре же подошел и Саша как бы Ловлин. Всё были рады, много говорили о автомобилях – в частности, Горкуниди одно время работал на автовазе и там прикручивал в жигулям бампера.

-Знаешь, о ком говорили, - сказал Володя.

-О ком? – спросил Саша.

-Угадай.

-Угадал.

-Вот. Выпьем. Все мы, все мы пацаны, чо, пацанами живём, пацанами умрём. Чо делать. Природа такая. Правильно, Санёк?

-Наливай, не разговаривай, - отметил Саша как бы Ловлин.

Но последним появился как бы парень самый молодой, и звали его не иначе, как Андрюша Салазкин. Визит был полезным. Да, да, человека на кабаке встречают не по одежке, а по снаряду. А уж снаряд и правда присутствовал – вынул Андрюша пузырь катанки из-за пазухи и поставил на стол.

Взяли чипсов и говорили про то, ест ли Аршавин чипсы? Громко ли хрустит?

-Знаете, что, братцы, - проговорил Андрюша, - вот, что я вам скажу. Ехал я из самого Минска и всю дорогу разговаривал с людьми. А о чем говорили? А о том, кто и как живёт. Но вы же знаете, где я живу? Я живу, вернее бабка моя, живёт бок о бок, практически, с этой замечательной семейкой. И вот, вчера, состоялась драка на дуршлагах.Знаете, это вам не бокс, не М-1. Мне только Васю жалко. Парень он неплохой. Да и Коля, отец ихний – да и ничего, вроде, парень. Так вот, приезжает к Анне Райской дедушка. Но не заходит. Ждёт.Не дожидается, уезжает, тогда приезжает второй дедушка (я имею в виду, дедушки – это ее парни) – а я стою и пью пиво, ко мне подходит местный забулдыга, Кашин. Я говорю - Кашин, зырь что будет. Не уходи никуда. Чую я. И правда – слышится хлопок, видимо кто-то кому-то по лицу заехал, и всё семейство выбегает на улицу. Дело в том, что тётя Оля ударила своего брата, который зачем-то к ней зашел, самодельным дуршлагом. А это был дедовский – его сделали из ковша с помощью гвоздя и молотка. А били изнутри. Представляете, какой это удар. Но в тот же момент на своего дядю напала и Анна Райская, но тотчас она чего-то не поделила с матерью, это все произошло мгновенно. Хотя не помню, где был дедушка? Нет, он уехал. Но это какой-то новый дедушка. Не знаю, что она в них нашла. В общем, бились они, но тут бац – прекратили и разошлись. А Оля, она ходит и твердит себе – Достоевщина, Достоевщина. Чо ей Достоевский сделал? Или она книжки любит читать? А вот на счет дедушек – я вот думаю. Я парень хоть молодой, но уже опытный, тридцать лет, как никак. Тут что-то не то. Ладно. Выпьем. Но битва, битвой, а вы видели, какая у Анны Райской дочь? Ух. Слышу, кто-то зубами скрипит! Думаю – черт, это невозможно! А это – она. Идёт, в глазах огоньки, красные, и говорит:

Ненавижу всех!

Хотя не знаю, они, конечно, круто на дуршлагах сражаются. Я кстати хотел с Васей забухать – но он то парень самостоятельный, он с ними общается мало. Своя у него жизнь, жена и дети – а заехал он просто. А я думаю – а хороший же парень, Вася. Трудовой, таких мало. Раньше такие люди и родину поднимали – целину возводили. Вася. Ну он простоватый, да так базарить любит, не остановишь. Я подумал – да ну его, сейчас приглашу, так его не остановишь. Начнет рассказывать, как он тормозной тросик менял. Или еще чего. Но я думаю, вот выжил же человек! Тут такая вот Достоевщина, а…. А помните, однажды Вася сломал себе о голову удочки. Да еще не одну, а связку! Такой был жуткий треск в ночи! Бабка у меня с кровати упала, говорит – что ж там такое треснуло? Да чётко так сломал. А знаете, можно ему позвонить, пусть приезжает.Если он не занят. Может, он сторожем работает. Во всяком случае, было такое. Сейчас я позвоню. Но, кстати, ни-ни, братцы. Если вы что-то подумаете, то ничего не было. Хотя, она ко мне как-то подкатила. Она же старше, а ей нравились тогда девственные юноши. Говорит, мол, так и так, я вся такая райская, могу такие райские вещи предложить – я говорю – нет, родная, я сторонник здоровья. Не с точки зрения физкультуры, но вообще – здоровья в целом. Ну, я не против веселой жизни, но мне весело в другом. На том это и закончилось. А вообще, я Васе позвоню сейчас. Все же, такая семейка, и молодец, что оторвался от них.

Но начинали мы рассказ с Сёмы, на нём же и закончим. Да, явление тотального писательства все сильнее, все страшнее, рассказ же этот писался более десяти лет назад, а то б откуда в нем взяться мужского пивняку? Я вам точно говорю: сейчас – глушняк. А то, что Сёма бытоописатель – так это никому теперь не интересно. Тут надо выбрать два пути – или спрятаться в ракушку, или же наоборот разуть глаза и понять, что графомания давно перешла все возможные границы. Пройден коллапс. Титаник утонул уже 10 раз. Упав под плинтус, мы вышли в дыру по ту сторону земли, и выражение «в будущем нас ничего не ждет» совершенно ничего не выражает.

Да, но как же закончить рассказ? Посидели ребята в кабаке, а потом пошли в палатку, и там было то же самое. А палаточка та стояла поодаль от цирка-шапито, который приехал на днях, и тут было, что обсудить.

- А ты скажи, - предложили Володе Горкуниди, - глянь, может, Анна на кассе сидит, билеты продает.

- А схожу, - согласился Горкуниди.

Да, сходил он, но касса была закрыта. Он все же стоял и озирался. Людей вокруг было немного – то рабочие какие-то, то циркачи, то какие-то местные жители, но Анны среди них не было. И слышался в его голосе сладкий голос.

- Володя. Вспомнит наши райские ночи!

Ну так вот, в этой палатке было два сорта пива, сухарики, желтый полосатик, а водку можно было брать свою, но она уже закончилась. Но, пока есть тема, пока есть, о чем говорить, все четко – главное, эту линию не потерять, да и вообще, главное – не потеряться. А самая сильная форма на алкоголь была у Саши как бы Ловлина. Он бы и дальше сидел, но парни стали стухать, и уж точно, надо расходиться. Осмотрелся он – ничего ли не забыл? Куртка на месте, кошелек – в кармане. А тут – взорвался шумом цирк-шапито, послышался радостный звуковой салют, и ведущий там, внутри шатра, выкрикнул:

- Привет! Привет, дорогие зрители! Сегодня в нашей программе – воздушные гимнасты!

Зимние забавы

Небо зимой бледноватое – не то, что осенью. Воздух теряет свое детонационные качества. Мозг – это зверек специального толка. Эх, впасть бы ему в спячку. Спят же медведи – почему бы не перенять этот опыт? А я ведь часто говорю про различные инновации, и вовсе не нужно искать их исключительно в мире IT.

Именно в то время Анна карамельно смотрела в сторону, когда Саша Ловлин пытался прошептать ей на ухо «люблю». Да что там говорить, не идеален был Ловлин хотя бы потому, что слово это говорил словно бы по принуждению. Где же взять идеальных мужчин. Но та зима все еще полнилась планами – Саше Ловлину исполнилось 29 лет, и он полагал, что ему и Анне уже давно пора пожениться, и вот теперь, день настал.

Он целовал Анну в шею,а та смотрела в сторону словно бы под гипнозом.

- Ань.

Их роман продолжался уже несколько лет, и теперь должно было быть итогу. Сошлись они в свое время просто так. В мире физики некоторые молекулы тоже притягиваются просто так. Анна еще не было Райской, а, порой, и просто Анькой. Идеи обычно рождают мужчины. Впрочем, в наши дни все проще – Интернет пронизал ткань жизни до самых границ мира. А в начале жизни – так хорошо. Саша Ловлин долго вспоминал их прогулки под луной, походы в стога, долгие любовные сессии. Казалось, все шторма отштормились, когда он спросил:

- Ну что, пора пожениться?

- Нет, нет, нет! – закричала она.

Рука Саши была уже на теплой груди Анны.

- Не дам! Не дам! Не дам!

Саша не мог поверить, что они так просто и расстанутся. Анне было уже 22 года, и вот, на ее горизонте появился четырнадцатилетний школьник Максим.

- Что там за Максим? – спросила мать, Ольга, когда Анна заходила домой.

- Какой Максим.

- Какой, какой.

Мать ее, Ольга, представляла из себя генератор вороньего голоса. Да, бывают люди, которые именно не говорят, а голосом стреляют – разница лишь в скорости подачи патронов. Та-та-та-та. Если бы люди опустились поглубже, в колодец души, то там нашли бы целую свору существ, которых сложно идентифицировать.

- А где там Саша? – пролаяла мать.

- Да ну его.

- И правильно. Не нужна нам эта Достоевщина!

- Чего, мама?

- Достоевщина, говорю.

Слово «достоевщина» чего только не означала, хотя и конкретики никакой не было.

Время – что это такое по-вашему? Я не знаю, скажите вы. Прошла та зима, давно ушел школьник Максим, а прозвище Райская Саша Ловлин придумал Анне спустя два года, когда они снова сошлись, снова хотели пожениться, но в тот самый момент Анна нашла себе пост-школьника Егора. Анне было уже 24 года, а Егору – 17. Но уже через две недели на горизонте появился пост-школьник Саша, которому также было 17 лет.

Но так мы и не решили, чем же является время – лентой, кинопленкой, каким-то еще механизмом? Но хорошо, как хорошо человеку, собственно, любого пола, когда он или она не добрались еще до тридцати лет – словно бы не пройдена некая важная граница. И было Анне тогда двадцать девять лет, и именно тогда она решила покончить с мужем-tmp.

- Устала, - проговорила она карамельным голосом, - уеду.

А что там был за муж? Вам интересно? Анна выходила замуж за Карпова, и сама после этого стала Карповой. Сереже тогда было 19, а ей – 26. Но уж и дочка подрастала. И Сережа, как ни крутился, никто его не принимал. Плюнул он – и как-то там жил – и никто этим не интересовался. Мама Оля также Сережу не принимала. Алименты выплачивала бабушка Сережи, по обоюдному согласию, минимальную сумму.

Анна Райская отправилась на курорт вместе с Наташей Курановой. Вы скажете, что большинство Россиян ездят в Турцию и Египет, или хотя бы во Вьетнам, но я вас огорчу – статистически большинство все же не ездит. Турция – это уже русский человек ++. Анна бы развернулась там, на курорте в Турции, но это был бы суперхит. А так, ехали они в поезде, она и Наташа Куранова, и ехали зимой. Анна в ту пору встречалась с человеком с лихой фамилий (угадайте!). Да, так фамилия и была, Лихой. Собирались жениться. То есть, вы запутались. Tmp-мужа звали Вадиком. Но он утомил, (не дам, не дам, не дам), а Лихой был новым человеком. Он был старше Анны. Непонятно, как так получилось, что ей приглянулся не школьник. Во всем виноват Ловлин – именно на него была поход Лихой.

Анну тогда уже не работала на молзаводе. Но, так как об Анне читатель знает мало, надо рассказать: по профессии она была технологом производства сыров. Ушла она не просто – выгнали ее за любовь. Никитин был близок с нею в цеху, и близость та была спорастической – в какой-то момент степень счастья вышло в новую лигу: Ловил был унижен. Однако, по выходу из цеха, реальность дыхнула ей в лицо прохладным воздухом зимы. Какой еще Ловлин? Он давно уже женился и забыл о ней.

Она побежала к Никитину: хочу еще!

Камера, на которую записали их очередное соитие прямо в цеху, была одна их первых камер на заводе. Практика повсеместного видеонаблюдения еще только входила в моду.

И вот, ехал поезд. И вот, странный взгляд Анны был словно масло. А масел много. Допустим, масло кунжутное. Масло хлопковое. Глаза скользят, но не могут остановиться, в глазах – смех, означающий – нет, нет, не вы, кто-то другой. Доступ открыт, но лишь для тех, кто только что окончил школу.

- А ты никогда не курила? – спросила Наташа Куранова.

- Нет.

- А я покурю.

- Вонять будет.

Куранова ничего не ответила. Так вот, Наташа могла найти приключения уже тогда, когда в тамбуре к ней попытались прицепиться два армянчика. Армянчики те цеплялись просто так, по привычке, а Наташа даже немного губу раскатала.

- А чем занимаешься? – спросил Геворг.

- Учусь.

- Я тоже учус. А где?

- Туристический.

- О, туризм.

Второго армянчика звали Вачиком. Помешал телефон. Вачик стал симптоматически отвечать на звонок. Ушли они без предупреждения. Наташа Куранова щелкала семечки, ожидая возвращения парней. После, она еще несколько раз выходила в тамбур. Раз семь выхода. Не было их.

Сочи зимой скучен. Масляный взгляд продолжал окучивать окрестности. Не всякому взгляду должно быть локатором. Зато, на съемной квартире был хороший телевизор и холодильник, куда был тут же отправлен солидный запас мороженого, и главное, йогуртов. Йогурт был для Анны символичен. Когда Саша Ловлин покупал пиво, пытаясь показать, что алкоголь сам по себе нечист, Анна тут же бралась за йогуртом, и, поедая его, плавно пузырила свой масляный взгляд. Саша порой это ощущал – она словно бы была ему врагом, но кто-то заставлял ее быть вместе с ней. А что было ему? Секс?

Йогурт. На молзаводе, откуда Анну, уже с прозвищем Райская, йогурт выходил в упаковке по 0.5, и Анна пила его в знак своего превосходства над Ловлиным.

Что делать зимой в Сочи? Познакомилась с Лешей Анна на скамейке. О, это было событие. Звезда сияла. Леше было 21 год, и Анна поняла, что это ее шанс. Леша был тонок – никаких лишних слоев на теле. Возможно, в нем не высохло еще все молоко. Нужно было прогнать Лихого. Где-то неподалеку все еще шли испарения Карпова. Он был уже старше, а значит, потерял свою чистоту. Дочь от Карпова… Но стоит ли вести о ней речь? Мама Оля надежно прикрывала тыл.

- А чем занимаешься? – спросил Леша.

- Работала на молзаводе.

- Молоко делала?

- Сыр.

- Сыр?

- Я – технолог.

- А сейчас?

- Я решила пойти в кукольный театр.

- О, ничего себе.

- С детства любила кукол. Я еще я люблю рисовать. Вот сейчас я точно не знаю, что я больше хочу – наверное, и то, и другое. А у меня есть бананы!

И правда, в сумочки у Анны были бананы. Куранова Наташа ела банал более одиноко – она все еще была в поиске. Гуляли. Наташу потеряли. На звонок она ответила так:

- Да все нормально, Ань. Не буду вам мешать.

Не все юноши быстро соображают, чего хочет женщина. Анне же было уже ближе к 30. Тетя. Но и не все юноши имеют вектор к ловле матери. И, потом, тяга к женщинам старше себя чаще всего проявляется на более старших экземплярах.

Наташа Куранова в этом плане была еще быстрее. Она была не против и мужчин постарше, но – следовало помнить о тренде. Анна шла с Лешей, рука об руку. Леша рассказывал просто обо всем – о том, что он был в армии, но учиться не пошел, а теперь, вот, пойдет, но он точно пока не знает, куда ему пойти, и даже была идея назад вернуться, в армию, сверхсрочников.

- Ой, это ты будешь в форме! – воскликнула Анна.

- Ну да. Буду.

- А если я пойду? Возьмут?

- Ну, в частях бывают женщины. В бухгалтерии были. Но в штабе. Срочников это не касалось.

- Я бы пошла. Но я люблю культуру.

Анна не врала. Она любила культуру. Но, когда заходили на съемную квартиру, столкнулись со следующим: в тесно-запетром воздухе стоял шум, гам. Охи. Ахи. Было ясно: Куранову прут.

Анна и Леша вошли на кухню и встретили там армянчика.

- Привьет, - поздоровался тот, - будьете вино?

Анна терпеть не могла армянчиков, хотя, чего уж греха таить, были у нее связи. А Леша не обломался, да и вдруг оказалось, что вино ему очень интересно. Даже интереснее, чем Анна. Все б ничего, но Арарат, так звали армянчика, вскоре пошел менять своего друга, Ашотика.

- Привьет, - сказал Ашотик, - входя на кухню. Как дела? Как вам Сочи?

- Хорошо.

Веселье – вещь многокальная. Чары тяжелого пьянства идут из сфер темных богов. Но ведь и спортсмены пьют. Но есть питие русские, шмурное, рязанское – беленькая коррелирует с Жигулевским, да еще с Жигулевским современным, с недопузырьками, с запахом китайского брата, изготовливающего концентрат. Впрочем, разливуха. Блогеры, а таковых немало, пишут, что разливуху брать нельзя, потому что очень мало честных продавцов. Но никто не умер.

Леша тянулся к вину. Анна тянула Лешу. А куда тянуть-то? Единственная комната была занята. В ванную. Секс. Банан. Трезвость. Йогурт. Чистота

Ах, видно было, что Леше в армии и место – все больше интересовали его разговоры и танчики.

Механика тела, любовь под душем.

- Хочет как собачки? – спросила Анна.

- А тут больше никак, - ответил Леша.

Ночи над Сочи нависают довольно низко. Виной всему море – некогда водились в нем русалки, но давно их заменили электронные помысли, смазанные огнями ночных кораблей и подлетающих самолетов. Леше надо было домой, и Анна была телесно одна, а духовно – как-то еще, и любимый ее жидкий йогурт стоял на столике. Живой квадратный продукт. Ее разум в тетра-паке. Ее чистота и практическая стерильность. Безалкогольный курс. Радость.

Ну и ничего. На следующий день пришли Арарат и Ашотик. Была страда. Куранова с Ашотиком – на кухне, на диване. Анна с Араратом – в комнате.

- А ты ж взрослая? – спросил Арарат.

- Да. А ты?

- Двадцат будэт.

- Ой.

- А замужем?

- Нет. Нет.

- А хочешь.

- Хочу. Но не сейчас.

Как представила себе это Анна – выйти замуж за армяна! Это ж все ее за это заклюют. Но с другой стороны – какая высокая степень разницы в возрасте. Да, однажды был Макс, 14 лет, но ей тогда было 20 лет, и она очень хотела отомстить Саше Ловлину просто за то, что он есть.

Но какой теперь Ловлин? Впрочем, она и сейчас ему мстила. Она даже Лихому не так мстила, хотя, если бы была возможность сделать телемост и ткнуть Лихого в экран – смотри, смотри, оставил меня одну! А говорила же – нельзя оставлять меня одну дольше чем на полчаса!

- А будешь меняться? – спросил Ашотик.

- Нет, нет. Нет. Да.

И поменялись они – Ашотик – с Наташей Курановой. Анна – с Араратом. Меж тем, мстила она и Леша – ведь к вину тогда потянулся, не к ней, сам виноват теперь!

Хорошая зима. В Сочи море уходит далеко вперед – в нем есть что-то греческое. Хотя, что на берегу моря в Греции вы стоите, что – просто так – нет никакой разницы. Греция, не Греция, какая разница? Но все дело в душе. Греция – страна очень старая, и там можно есть апельсины и мороженное. Но разве их нельзя есть в Сочи? А еще говорят – на Сочах. Эх, в Италию бы. Но в Италии говорят на другом языке. Да и мама не отпустила бы Анну, потому что мама Оля все еще были в силе и как могла контролировала жизнь дочери.

Что еще хорошо?

Возле театра хорошо. Апельсины, мандарины, грейпфруты, авокадо. Пирожные: слоеные, заварные, жидкие.

Анна ела мороженко и смотрела по сторонам, создавая эффект взгляда-вишенки. Словно бы прямо она смотреть не может, и в этой раскосости вектора глаз скрыта загадка.

Куранова, в отличие от Анны, которую с детства учила мама Оля, что алкоголь – это нечистоты – пошла и купила пивка. Куранова в этом плане была попроще. Это было время, когда за пиво на улицах еще не гоняли. Оно и сейчас не то, чтобы гоняют – главное, чтобы к вам не прицепился какой-нибудь наряд.

В это время из проезжавшей в стороне машины помахали руками.

- Араратик, - заключила Куранова.

- Почему ты так решила? – спросила Анна Райская.

- Я видела.

- Это далеко.

- У меня зрение хорошее.

Что же, был ли это Араратик, не был – но два сочинских друга больше не давали о себе знать. Тот день прошел тихо. Но главное – что воздух был покатым. Дышишь ты полной грудью, и покатость эта в тебе журчит, но – не как ручей, это – другая форма журчания. В такие дни можно просто быть – если ты правильно впитал в себя мир, то ведь и Сочи, та же Италия.

Надо быть на своей волне. Главное не быть не чужой волне. Куранова волну эту прокачивала с правильной стороны,

А вечером смотрели кино, Анна ела турецкую черешенку, но оценить этот ход было некому. Масло ее взгляда было непринужденным. Мама звонила, спрашивала, все ли в порядке, не пьют ли соседи, не воняет ли табаком с балкона, не валяются ли стекла у подъезда. Дочь Анны, тоже очень райское существо, чувствовало себя хорошо.

Чудесное произошло на следующий день. Пришел к ним чего-то хозяин квартиры, Борис – тоже мужик непонятного цвета – то ли русский, то ли уже переопылившийся. А пришел навеселе, да с вином, типа – просто мимо приходил. Анна, обидевшись, вышла за мороженком и соком, полагая, что, когда она придет назад, Бориса уже не будет, но как бы не так – открыла она дверь и услышала звуки громких сношений, что шло на кухне? Облом? Но жизнь – она как лото. Ставь фишки, не ставь фишки, вообще, делай что хочешь. Вышел Борис с кухни, голый, и говорит:

- Ну, что сидишь?

Анна пожала плечами. Посмотрела на гениталии Бориса. Да, неплохо. Не мальчик. Не школьник. Жуткая нестерильность!

- Поехали на Сауну.

Анна не знала, что ответить.

- Борь, чего ты там? – крикнула Куранова из кухни.

В голове у Анны все зависело от триггеров. Надо ж было тому случиться, что в тот момент начнет звонить мать и будет стрелять голосом.

- Анька! Холодное мороженное не ешь?

- Ем.

- Не ешь, говорю. По рукам дам.

- Да поздно. Ем уже.

- Ты смотри! Там армян много. Как завезут!

- Да уже завезли.

- Куда завезли.

- Да никуда, ма!

- Смотри, если Наташка будет предлагать алкоголь, не пей.

- Да не пью, ма.

Разозлилась Анна. Потому и поехала в сауну. А там, да Сочи же, были еще два товарища Бориса – армян и кореец. А что, отдыхать, так отдыхать. Мужики, если они уже малость не новые, на многое не способны – раз, два, да еще по пятьдесят – уже и запал пропал, а потому, трое – это даже хорошо. А то был бы один, он бы – раз, и два, и сдулся.

Анна вдруг поняла, что и это – месть. Но почему-то Карпов в ее сердце больше не жил, и, как ни старалась она извлечь его из темных углов, не выходил он. Ей так хотелось, чтобы Саша Ловлин все это видел и стенал. Но ведь прошло уже шесть лет, как они в последний раз были вместе. Саша Ловлин пригласил ее в хату. Буквально – была пустая хата, на районе, впрочем, через двор от дома Ловлиных, буквально на границе с новостройками, и там Саша рисовал – крупным художником он так и не стал. Лох. Впрочем, спустя годы Саша таки добрался до неплохих показателей в дизайне, и его ценили. А тогда, они лежали на кровати, горела свеча, все стены были завешаны Сашиными рисунками. Анна теперь злилась – Саша любил ее повертеть. То там положит, то так поставит, то, одно время, разрисовывал ее и фотографировал. Даже фотосессия одна осталась. Печаталась та сессия с фотографий, и в фотоцентре было очень весело, когда эти фотографии делались.

Но главным актом мести, когда их было двое, а она – одна. Мужик всячески готовились к этому акту – старались не напиться раньше времени и не растратить все свои силы.

-А! – закричала она, понимая, как унижен Ловлин.

Мужик – он вроде бы и мужик. В том плане, чтобы у него работали системы. Это ж что за мужики без системы. А тут, втроем, дали они жару – даже алкоголь не помешал. Анна словно прошла через тайный обряд, поменяла кожу, модернизировала свою душу. Да, теперь, по приезду, все можно было начинать с самого начала. Ах, зимний Сочи. Никаких лыж и саней, и даже никаких фуникулеров – лишь любовь.

* * *

- Ты так быстро дала другому – прошло ровно 55 секунд, - сказала Наташа Куранова.

- А ты считала?

- Да.

- Не ври.

Анна и Наташа садились в поезд.

- А что, они придут? – спросила Анна.

- Кто?

- Не знаю.

- И я не знаю. Будешь пиво?

- Я не пью.

Никто, конечно, не пришел их провожать, хотя, обещался вроде бы кореец. Но он предупредил, что работает на рынке, сам соленья не продает, там торгуют люди, а ему надо развозить. А потом – еще много дел. А еще сыну ему – как Анне (это подчеркнул он с гордостью).

Сочи, Сочи. Поезд – железная змея. Нет, если хотите, давайте другое сравнение придумаем. Цепь? Допустим, цепь не простая, а собачья. Звучит? Поезд – собачья цепь. А все вокруг пестрит торговлей. Йогурт, впрочем, йогурту рознь – хотя, если пошариться, если не быть дураком, но продукт молзавода, с которого Анну Райскую выгнали за любовь, в Сочи все же продавался. И вот, Анна открыла сумочку. Бананы. Яблоки.И он – ее альтер-эго.

- Меня нельзя оставлять а полчаса, - рассуждала Анна, - он так делал. В тот день я так скучала. А он – он сел смотреть футбол. Я сама пришла к нему. А он усадил меня и пошел делать кофе. Я сказала, что кофе очень вредно для кожи, и что мама запрещает пить крепкий кофе, но он сказал, что кофе должен быть очень черным. Черным как негр. Он принес мороженое и сказал, что надо пить с кофе. И сидит, пялиться. Я сказала, что приду. Я вышла и встретила на улицу. Мимо проезжал Соломин. Ну, я его не знала. Он просто сказал – поехали, и я поехала,.

- Глаза, полные греха, - сказал он тогда

- Кто сказал? – спросила Наташа.

- Ловлин

- Ты все еще его вспоминаешь?

- Да так.

- А кто из мужиков тебе больше понравился?

- Никто.

- А мне – Борис. Он оставил телефон. Поеду к нему летом.

Поезд стартовал. До Краснодара ехать недалеко. Но сейчас времена такие, что лучше ехать на поезде, чем на машине. Тут бы Анна перебирала в голове, с кем бы она поехала? Саша Огурцов? Но где он? Ведь он еще студент. Если отец бы дал машину, она бы поехала с Огурцовым. Да, хорошая машина, джип, а отец Огурцова – мент в отставке, но именно был против, чтобы они поженились. Да. Саше Огурцову уже 20 лет. Прекрасная разница в возрасте! Но как-то так теперь получалось, что срасталось с Огурцовым. Была она для него простушкой. А ведь почти десять лет разницы….

Положила руку под голову. Смотрела с грустью. Но вот – масло глаз. Сюда бы еще вишенку, но не было вишенки, и она просто смотрела куда-то туда, где море появлялось периодически, где облака выпасли сами себя, потому что не было у них пастуха.