Анна и брат

Глава 1. Серая улица

Серая улица

Я прохожу мимо псарни, мимо старых домов с облупившейся краской.

Я чувствую запах. Воняет сосисками, прокисшими овощами, фруктами, квашеной капустой. Воняет мясом. Здесь всегда чем-то воняет.

Улочка, по которой я иду, узкая и кривая. Плитки мостовой давно повело в разные стороны. Окна здешних домов холодные и какие-то слепые. Не везде есть стекла, но там, где они есть, они похожи на бельмо в глазу старого больного животного.

Вдоль улиц в тщетной надежде чем-нибудь полакомиться с трудом волочат ноги старые горбатые псы с взлохмаченной грязной шерстью. На головы прохожих по капле стекают сосульки, точно это течет не жидкость, а время.

Солнце лениво греет фетровые шляпы вылезших погреться стариков с длинными тросточками в костистых руках.

Несмотря на все, что я вижу, в голове моей кружатся воспоминания об Анне Леванди, мягкие и нежные.

*

Моим личным цветом нежности всегда был серый. Или же сочетание серого с желтым. Сегодня как раз такой день. День Анны. Улица — серая акварель. Когда солнце прячется это почти гризаиль. Или же слегка размытые чёрно-белые фото.

Нет или почти нет четких очертаний. Лишь изредка встретится взгляду предмет, на котором его можно удержать: трость, мускулистая рука старика с рельефно вылезшими венами, которая эту трость держит, окно с сухим листом наверху. Старая рама без стекла образует крест. Лист же похож на розу. За рамой огромная лампа на длинной верёвке, которая давно не горит и куча какой-то старой разваленной мебели.

Я иду точно во сне. Я то внимателен к каждой детали, то утрачиваю способность воспринимать что-либо. Моя голова слегка кружится от отсутствия завтрака, я плохо соображаю. Я несу всю эту чушь про акварель или не акварель сам не знаю зачем. Моему уму точно не хватает реального, для него лично важного предмета для размышлений и он, бедный и заброшенный, в поисках пищи кидается на эти бедные картины внешнего мира и в какой-то момент, даже не знаю как так получается, они теряют собственное наполнение и начинают отражать только мои собственные переменчивые настроения, утрачивая всякую связь с реальностью.

Я вижу мир вокруг себя разваленным точно была война, но никакой войны не было. Я вижу людей старыми и голодными, собак горбатыми и косыми, но не знаю как и почему все эти картины преображаются во мне в настроение Анны.

Я вижу разбитое окно в доме, который стал настолько непригодным для жизни, что его покинули его обитатели, но в бедном листке, бог знает почему нашедшем свой приют на раме этого окна, я отчётливо вижу розу. В сосульке я вижу драгоценное серебро, а в руках старика всю красоту и рельефность, на которую только способна человеческая кожа.

Я слышу голоса и они становятся для меня частью песни, которую я сочиняю в своей голове. Слова в этой песни не играют хоть сколько-нибудь важной роли, я не мог бы даже сказать, что вполне слышу их. Главную роль в этой песне играет тонкий и чуть хрипловатый голос Анны.

Она почти никогда не говорит, она скорее шепчет, мягко, еле слышно. Она и поет шепотом. Голос вплетается в этой шепот лишь изредка, он никогда в него не врывается. Совершенно невозможно определить в какой момент голос переходит в шепот, а шепот в голос. Когда я слушаю ее песни мне кажется, что я попадаю в настроение мягкого, бархатистого, совершенного мирного и спокойного созерцания мира.

В своих концертах она может петь о буре и грозе, о бедах и войне, но это всегда песня спокойного сердца, которому неведомо беспокойство и страх, отчаяние и крики о помощи.

Да, пока я иду по этой улице мне кажется, что это улица Леванди. Мне хочется, чтобы так оно и было, хотя я наверняка знаю, что моё эстетическое головокружение бесконечно далеко от мудрого спокойствия её сердца.

Моя улица это всегда моя улица, как и песня, которую я пою, это прежде всего моя песня. Но порой хочется думать иначе.

Пока мне совсем немногое известно об Анне. Я знаю, например, что она живёт с отцом и старшей сестрой в самом конце длинной и кривой улицы, которая, в сущности, мало чем отличается от той, по которой я сейчас иду.

Дом их серый и старый. Снаружи каменный, но внутри многое сделано из дерева. Почти всё в нём потёрлось и обветшало.

Я не знаю даже, из скольки комнат состоит их квартира. Мне известно лишь, что большую часть времени семья проводит в гостиной — большой комнате с белыми занавесками и скрипучим деревянным полом посреди которой, чуть ближе к стене, стоит огромный стол служащий в качестве письменного или обеденного в зависимости от надобности.

На стене, той, что рядом со столом, слегка покачиваясь от движений в комнате висит табличка с надписью «Страх Божий не страх Бога». Табличка эта довольно большая. От пыли и грязи текст защищен слоем стекла прикреплённым к фанере неокрашенными деревянными рейками.

Некоторым гостям эта надпись казалась пугающей, но находилось также немало и любопытных, которые были не прочь поговорить на эту тему, что всегда радовало отца Анны склонного к проповедям.

***

— Думаю, что Страх Божий это не страх Бога, а страх перед тем, чтобы потерять самое важное — свою душу, свою чистоту, добродетель, Бога в своей душе.

Человек страшащийся Бога в этом смысле не боится ничего и в мире людей является воплощением бесстрашия.

Нет, вы не подумайте, меня тоже долгое время смущали выражения «богобоязненный», «Страх Божий» и прочие тому подобные. Они ассоциировались с мирским страхом перед тем, кто может нанести тебе вред.

Но этот страх не имеет с ним ничего общего " - решительно говорил этот крепкий старик, проводя широкой ладонью вдоль деревянного стола. — Потому что Бог суть величайшее благо и «страшно» именно уклонение от него. Бог это Истина. Истина это Бог. Уклониться от истины значит впасть в ложь, запутаться. Это то единственное, чего боится человек, идущий духовным путем.

На другой стороне залы была и другая надпись, которую отец комментировал столь же охотно. Она гласила «Идущий путем Бога идёт путем ненасилия»

— Да, говорил старик, именно так он и показывает свое бесстрашие. Насилие и трусость плохо сочетаются. Не помню, кто сказал, но хорошо сказано «Можно вообразить вооруженного до зубов человека — труса в душе». Сторонник же ненасилия сознательно готов перенести любое страдание, причиняемого ему обидчиком, оно его не пугает. Иисус Христос показал нам пример такого поведения.

*

В своих комментариях старик часто переходил от одной надписи к другой.

Дальше он продолжал примерно в следующем духе

— Выражение «страх божий» имеет свой смысл и в прямом значении тоже. Бог очень могущественный повелитель который не терпит, когда мы хоть на шаг отступаем от него. Он постоянно посылает нам трудности и препятствия чтобы закалить нас. Да, страх божий очень сильное выражение, которое пугает неподготовленные души. И в то же время это единственный страх, которым стоит бояться. Нужно бояться страхом Божиим и никак иначе.

*

Мне было интересно послушать проповеди старого Леванди. Но ещё больше мне хотелось узнать, покоилось ли спокойствие Анны на таком же прочном фундаменте доводов.

Или, быть может, отцовские теории легли в её душу как нечто бессознательное, как грунт, поддерживающий воды озера.

Или здесь было что-то другое...

Мне казалось, что Анна не склонна к жёстким каркасам из слов и суждений, но многое ли я знал... При любом раскладе на неё не могла не повлиять общая атмосфера строгости и аскетичности, царящая в доме. И в то же время это совсем не помешало ей вырасти такой нежной и мягкой, стать таким шепотом.

Я приглядывался и к старшей из сестёр Леванди — Эмме. Она была другой, гораздо шустрее Анны. Ей было не занимать ясности ума, внимательности к деталям, сметливости и хозяйственности. Но она казалась мне более холодной.

Все трое были люди разных профессий. Каждый шел своим путем. Старик Леванди — историк. Эмма — медсестра, проходившая обучение на врача, Анна — певица. Возможно вечерами этот дом был наполнен беседами, способными приковать к себе юную душу.

А может быть каждый был занят свои делом. Я не знал об этом ничего.

*

Юное сердце приковывают беседы. Зрелое — дело. Юность скорее любопытна, нежели сосредоточенна. Зрелость скорее сосредоточенна, нежели любопытна.

Лет пять — семь назад мне непременно захотелось бы услышать этих людей беседующими. Сейчас мне было бы важнее узнать как они живут.

Стать вдруг невидимкой и пожить тут дней пять!

Вот что важно — связи: личные. Родственные.

Но у меня нет такой возможности.

Мне известны некоторые взгляды отца на религию. Но я не знаю, как он преподает, как он обращается с учениками, как читает, как лежит, как спит, как умывается.

Мне известно отношение Эммы к работе. О ней говорят как об ответственном человеке большого ума.

О каждом я знаю какой-то кусочек, наиболее яркий и характерный, не более того. Все вместе — лоскутное одеяльце без претензий на общий рисунок.

*

Голос моей мамы звучит в моей голове — «когда не знаешь людей можно выдумывать о них все что угодно».

Но что делать? Всякая влюбленность начинается именно так: неизвестность, перемешанная с восхищением, мечтательность, загадка, надежда.

Меняется взгляд на окружающие предметы. Мир становится то слишком четким, то акварельным.

Может так оно и нужно.

Так и должно быть.

Глава 2. Музыка отца Леванди

Никогда прежде положение мое не было столь странным. Однажды вечером, неожиданно для самого себя, я оказался приклеенным за правое крыло к потолку в доме Леванди в одной из никогда не виденных мною прежде комнат.

— Не сошел ли ты с ума, мальчик? — скажете вы, нахмурив брови, — какой ещё потолок? С чего ты взял, что ты в доме Леванди? Почему вечером?

Вечером потому что свет был вечерний, теплый, слегка желтоватый, тот самый, который придает всему окружающему ровный тон, тот, который любой закоулок своим благородным цветом способен превратить в нечто похожее на картину.

Дом же Леванди я узнал по специфичному, ни на что не похожему гудению крана.

Сам я, по всей вероятности, был чем-то вроде мухи, застрявшей на клейкой ленте. У меня были лапки, которыми я мог беспомощно двигать и относительно свободное левое крыло. Я не испугался. Потому что не поверил. Я подумал, что смотрю очень интересный сон. Мне, знаете ли, редко снятся хорошие сны.

Обычно мухи прилипают к ленте лапками, — подумал я. Но бывают и странные исключения. Иногда мне доводилось находить мух, которые прилепились к мухоловке крылышками, — утешал я себя.

В вечерней теплой комнате напротив окна с белыми занавесками на широком деревянном стуле с округлой спинкой сидела девочка лет пятнадцати. Вздёрнутый носик, мягкие теплые веснушки по всему лицу и слегка рыжеватые светлые волосы делали ее похожей на весну. По весеннему широко раскрытое окно заливало ее теплым светом. Девушка была в белом платье. А платье, кажется, было из той же ткани, что и шторы, перехваченные по бокам шоколадной лентой. И ленты на косах были те же, что и на шторах.

Девушка сидела на стуле совсем по -домашнему. В руках ее была тетрадь обложку которой она нетерпеливо теребила. В метрах так двух от неё стоял большой старый деревянный стол, на котором были разложены акварельные краски, баночки для промытия кистей, палитры. Подсыхала на нем и картина. Ирисы. Темные, насыщенные цветки. Написаны они были хорошо. И уж точно не этой девочкой, которая в своем чистеньком белом платьице вряд ли осмелилась бы подойти к этому столу.

И стол и девочка ждали. Ждали краски. Множество оттенков синего в кюветах, на палитре. Все ждали. Всё ждало. И я тоже ждал Анну. И наконец она появилась.

— Так ты поешь песни Варона? — нетерпеливо спросила Весна.

— Да, ответила Анна . Песни Варона. Того, каким я его помню. Каким я хочу его помнить, — произнесла Анна, поставив чистую воду на стол и присаживаясь к ирисам.

— Что с ним потом стало? Почему он ушел?

— Я не знаю почему...

Голос Анны был другим сегодня. Он казался более низким и глубоким, чем обычно. В нем была непривычная мне глубина. Такие голоса часто встречаются у жителей Алтая, — подумалось мне. Или у бурятов. Это голос колыбельной песни с ее страшными для детского сердца прискасками после которых не будет ничего кроме пугающей тишины черной ночи.

Теперь они сидели каждая погрузившись в свое дело. Анна поправляла листики и головки ирисок, девочка что-то читала в тетрадке.

Анна была в своем занятии спокойна и бережна, точно оно было для нее медитацией. Девочка теребила косички, покусывала пальчики и глядела в окно. Очевидно оно интересовало ее больше, чем тетрадь. Свет менялся. Холодел пейзаж, холодел воздух за окном. Пахло сиренью. Уже почти ничего не было видно. Анна писала, точно не замечая никаких изменений. Девочка давно перестала разбирать что написано в тетради. Она глядела в окно, глядела на Анну, точно та была частью вечера и этого интерьера, этого пейзажа там, где-то рядом, за рамой. Было совсем тихо.

— Расскажи мне про своего брата, — строго и решительно попросила девочка

— Хорошо, — раздался из сумерек голос Анны, которая наконец перестала писать.

— Когда мы были маленькими он был очень нежный и талантливый мальчик. Папа, всю свою жизнь увлеченный различными теориями о гармонии, со всеми ее оттенками вроде concirdia discors, discordia concors, пропитанный сознанием того, что гармония суть такое же большое проявление Господа, как любовь, способная объединять противоположности, очень страдал от того, что ему не доступно одно из её прекраснейших проялений — музыка. Не скажу, что он и впрямь был к ней неспособен. Он скорее был занят другими вещами. История великой империи Рима долго терзала его дух сочетанием огромной силы и беличайшего безбожия.

Он не мог успеть все. И решил дать своим детям то, что втайне оставалось самой большой его большой мечтой — музыкальное образование.

Не могу сказать, чтобы мы оправдали его надежд. В его голове музыка была чем-то теоретически, абстрактным, чем-то вроде большого и прекрасного трактата о гармонии. Мы поняли ее иначе — как песню своих душ .

Но отец нас не понял. Хотя и пытался любить и даже давать свободу.

Он и мама позволяли нам подолгу гулять по лесу и берегу реки почти до самой полуночи. Тёплыми вечерами мы вдыхали ароматы запечённых на солнце трав и подолгу слушали журчание воды в реке. Так Варон начал писать стихи. А я стала их петь.

— Ты вспоминаешь о Вароне, когда пишешь свои цветы? Ты никогда не пишешь ничего кроме цветов.

— Да. Вспоминаю.

На несколько минут установилось тишина. Где- то вдалеке загорелся фонарь.

— Знаешь, а уже тогда можно было догадаться, что так всё и выйдет. Мама слишком его любила. Как-то совсем слепо. Хвалила его за каждый успех. А сколько было этих успехов...

Сначала ансамбль в школе. Он — автор песен. Затем клавишник. Затем руководитель ансамбля.

А потом это издание его стихов...

Анна вздохнула.

Восторг матери с лихвой перекрывал тайный, сознательно скрываемый от окружающих скептис отца. Отец считал наше занятие несерьёзным. Для матери серьезным было всё то, что вызывало отклик у окружающих.

Они во всем были разными. Отец был непрактичен и всегда предпочел бы обладать неким большим мастерством в чем-либо, даже если это мастерство никому не нужно. Мать предпочла бы уметь делать нечто малое, но что-то такое, что оценили бы люди. Люди были ей важны. Отец жил идеями.

Его путь был опасен гордыней. Её — тщеславием.

Странно, что он никогда этого не видел. И не пытался найти с ней ту самую гармонию, которой так бредил в теории.

Анна ещё раз вздохнула.

— Варон окончательно их разделил. Как какое-то химическое вещество, которое, проникнув в стакан, расслаивает разнородные элементы.

Когда Варон стал подрастать и превращаться в высокого красивого юношу с низким, глубоким и необычайно богатым голосом, на него стали обращать внимание девушки. Сердцем он не принадлежал ни одной из них, но нельзя было не заметить, как ему нравится их внимание. Он часто притаскивал домой листки бумаги, носившие попытки сотворить его портрет. Все эти портреты делали девушки из художественной школы, что находилась с одном здании со школой музыкальной, в которой он брал уроки фортепиано.

Дипломы, награды, хвалебные речи матери, снова дипломы...

Все это, казалось бы, должно было кончиться с началом учебы в консерватории. Вопреки моим опасливым ожиданиям, что он, привыкнув к славе последних двух лет своей школьной жизни, вконец разленившись, не сможет взять себя в руки и снова, точно новичок, начать трудиться на уровне на более высоком, он со всем старанием взялся за дело. Отметки его были хорошими, хоть и не отличными, жизнь размеренной, спокойной. Так, во всяком случае, казалось по его письмам, ведь он теперь жил не с нами.

Когда же он приехал на каникулы, то казался очень серьезным, довольно таки даже холодным. Мне это не очень понравилось. Но я списала его поведение на трудности адаптации к новой жизни. В то лето мы почти не общались. Я начала брать специальные уроки по вокалу и у меня не было много свободного времени.

Потом он уехал. А через месяца так три-четыре соседка Тина, которая иногда забегала к матери поболтать, рассказала нам, что видела Варона по телевизору, но не на концерте, а за столиком с дорогим алкоголем и женщиной не из простых на открытии некого дорогого ресторана. Мы были повергнуты в шок. Такого не ожидал никто из нас .

Так оно и было дальше — рестораны, женщины, дорогие вина.

Учеба заброшена. Деньги папы промотаны. Семья же распалась из-за постоянных ссор отца с матерью. Мама ушла. А потом пропал и Варон. Просто исчез.

Анна замолчала. Воцарилась долгая, глубокая как воды колодца пауза.

Было совершено тихо и темно.

Затем, точно очнувшись из глубокого сна- пропасти Анна сказала:

— Ладно, Варвара. Я устала говорить. Все это вещи печальные. Можно я зажгу свет?

— Да, конечно, — тихо отозвалась Варвара.

Загорелся свет, а вместе с ним в комнату вошло что-то будничное, и это что-то будто бы пыталось стереть историю Варона. Анна подошла к шкафу, достала из него полотенце, подала его девушке.

— Возьми Варя. Все твое сохранилось.

*

Девочки вышли из комнаты, погасив свет. Долгое время еще раздавались гудящие звуки крана, девочки мылись. Ложечки били стенки кружечек, девочки пили чай. Девочки шумели, смеялись. И не было дома никого кроме них.

Глава 3. Эмма

Наступило утро с его мягкими белыми платьицами, лениво-сонными потягиваниями, первыми разговорами, чаем.

Я проспал время пробуждения девочек равно как и тот момент, когда они ложились спать.

Я точно ушел в какое-то странное забытье. Меня одолела слабость. Стало тянуть крыло.

А потом просто отключило. Может от слабости, может от боли.

Девочки вышли из комнаты. Двери они оставили открытыми и через боковое зеркальце я мог видеть все, что происходило в гостиной. Я увидел стол в той самой комнате, которая прежде была единственной мною виденною. За столом сидела Варя и пила чай с блинчиком, который она сначала медленно и аккуратно опускала в пиалочку с каким-то вареньем, а затем резким движением направляла в рот. На другом краю стола стояла маленькая двухконфорочная переносная плита. На одной из ее конфорок в маленькой сковороде-блиннице подрумянивался блинчик.

Анна пекла блины.

— Дядя ещё спит? А где Эмма? Вчера я её тоже не видела.

— Папа встанет минут через двадцать, может полчаса. Эмма к подруге уехала.

— Куда ты хочешь сначала пойти ?

— Сначала мы пойдем к Ларисе Федоровне, дадим ей на просмотр те мои пионы, помнишь? Может быть она их примет и удастся что-то продать. Лучше сделать это сейчас, утром, тогда быстрее узнаем ответ. С деньгами дело плохо. Отцу урезали жалование в институте. Вообще Лариса говорит чтобы я училась работать по ткани, на это дело большой спрос. Но мне пока страшновато. Я пробовала у неё в коморке этот резервируюший состав наносить. Плохо с первого раза вышло. Рисунок всё равно протёк. Саму буду делать — кучу ткани перепорчу.

— Не бойся. Давай я попрошу ткань у мамы. У нас ещё много той, как на шторах и у меня на платье. Давно валяется.

— Спасибо тебе, Варя.

— Батик это же здорово! И ширмы можно потом делать. И шторы те же!

— Погоди пока со шторами. Давай закончим с планом.

— Ну ты прям как Эмма говоришь, — лукаво улыбнувшись сказала Варя.

— Ага. Потом, после Ларисы, пойдем на рынок за шпинатом и сыром. Так, лук у нас есть. Картофель тоже. Сделаем сегодня запеканку с картофелем и шпинатом в соусе, ты не против? Папа очень её любит. Давно не готовили ничего вкусного. Ты не против?

— Совсем нет. Я за.

— Смотри, выставка у нас в шесть. Вернёмся с рынка, приготовим обед и пойдем. Может даже погулять успеем.

— Ладно. У тебя концерт завтра?

— Небольшой квартирник у Аллы. Пойдем со мной, если хочешь.

— Я хотела спросить про Эмму...

— Что про Эмму? Почему сейчас про Эмму? — насторожились Анна.

— Почему она вечно на меня сердитая? Что я ей сделала? Я не понимаю.

— Не обращай внимание. Ей на тебя всё равно.

У неё много дел.

— У тебя тоже много дел. Но ты не сердитая.

— У меня дела так, — отмахнулась Анна, наливая в сковороду остатки теста, — по дому пошебуршусь, порисую, спою.

Анна не хотела продолжать, но Варя настояла, спросив:

— И всё же?

— Понимаешь, её работа и учёба таковы, что требуют большой концентрации. В какой-то момент она становится совсем как выжатая. Не могу сказать, что ей не нравится делать то, что она делает. Напротив: очень нравится. Но когда она заканчивает конспектировать очередной свой урок мне иногда кажется, будто какая-то её часть просто умирает.

У нее всё строго по часам: учёба, работа, приемы пищи. Душ в одно и то же время. Она и сама называет свою жизнь зомби программа.

Знаешь, она ведь не здесь росла, а с бабой и дедом. Так получилось. Дед был к ней очень строг и всегда требовал от неё большего, чем она могла. Она привыкла так жить. Она думает, что сможет чего-то достичь только если будет напрягаться на пределе своих возможностей. И она напрягается как никто из нас. Но за этой серьёзностью занятий она теряет подчас человеческое лицо. Получается странная картина: она трудится, чтобы помогать людям, но в труде своём теряет чуткость, внимательность, человечность. Мне очень её жаль. Я ей сочувствую.

— Она холодная.

— У деда и бабы был культ ума. У них дома было совсем не так, как у нас. Мы всё равно живём довольно тихо. Отец любит иногда развести демагогию, но она никогда не носит оскорбительный для других характер. Он не ранит собеседника, не ставит логических ловушек.

Не так было у деда. Там каждый момент будь начеку.

Всякий обед или ужин превращался во что-то вроде состязания, к которому нужно готовится, тренируя свой ум. Для меня это было ужасно. И для Эммы тоже. Природой мы все пошли в маму. Мы проще, веселее. Мы открыты к жизни.

Эмма, Варон и я — мы все трое не умники.

Да и Эмма в детстве была такая же. Её больше интересовали качели, бисер и подружки нежели книжки. Но потом она включилась в игру деда со всем остервенением, которое даёт взрощенный с детства комплекс неполноценности. Это когда каждые две минуты тебя выставляют дурой, давая не по возрасту сложные задачки.

Через какое-то время Эмма и вправду стала очень умна. Она ведь лучшая на курсе, знаешь. Но мне всё равно ужасно её жаль. Я ей не завидую. Внутри она вся поломанная. Она не умеет отдыхать. Когда организм сдает, она несколько часов лежит в кровати и просто смотрит в потолок. По-другому не умеет.

— Дядя Стася точно приятнее своего отца...

— Он сделал все, чтобы им не быть.

Варя уткнула мордочку в чай. Анна унесла сковороду и вымазанную тестом кастрюлю. Орал кран, лилась водичка.

Спустя примерно полчаса девочки надели весенние пальтишки и ушли.

Минут через десять вышел Станислав Леванди. Очевидно он только что умыться, лицо его было влажным. Он налил себе чаю, пригубил оставленную Варей ложечку с вареньем и стал читать газету.

Не могу сказать, что я очень тщательно наблюдал за ним. Я думал об Анне.

С этой девушкой, Варей, она казалось очень простой.

Как простой, но настойчивой в своих вопросах была и сама Варвара.

Полышалось движение ключа в замочной скважине, движение одежды в коридоре, в комнате. В зеркале ничего не было видно.

— Здравствуй, Папа.

— Здравствуй, Эммочка. Ты за прибором?

— Да, папа, нужно отдать его профессору.

— Тебе помочь донести? Давай помогу.

— Спасибо, папа. Не надо. Внизу ждет машина.

— Не похоже на тебя. Ты ж всегда пешком...

— Хрупкий он очень, лучше не рисковать. Аня с Варей уже ушли? У меня есть кое-что интересное для Вари.

— Ушли. Вернутся к обеду. Шпинат с картошкой запекать.

— Ладно. Отдам потом.

***

Эмма ушла. Должно быть за прибором.

Минут через пять раздалось ее тихое:

— Пока, папа. Хороших выходных. Вечером меня не будет. Отдай Варе музыкальную шкатулку. Она на окне у меня в комнате. Не забудь. Это детям.

Глава 4. Человек в овраге

Было мартовское серое утро с его обычной возней, туманом и серым дождем.

Я лежал в кровати с отяжелевшими членами. Белое белье моей съемной комнаты было похоже на больничное.

За дверью, имевшей пространную щель сбоку, возле ручки, и ещё большую внизу, у пола, доносилось бряцание кастрюль, движение швабры и сливание воды из ведра в унитаз. Мыли пол.

Помыл бы кто-нибудь мою голову !

Благо сегодня ещё выходной, не нужно идти на работу.

Забавно, но я все ещё ничего не рассказал о себе. Ни чем занимаюсь, ни кем работаю. Жизнь моя, впрочем, совсем обычная. Работаю я на упаковке еды на конвейере. Почти все свободное время читаю книжки или брожу по улицам. И ещё хожу на концерты.

Музыка занимает в моей жизни особое место. Я ничего, разумеется, в ней не смыслю. Но само движение голоса, тягучие звуки инструментов способны увести меня в состояние такого экстаза, будто я попадаю в мир, в котором все иначе, по-другому. Движение времени, смена дня и ночи, люди вокруг — все это остаётся, но точно изнутри наполняется другим, новым ощущением гармонии.

Я часто хожу на концерты ибо люблю слушать музыку не один. Когда делаешь это в кругу людей, наполненный ощущением единства со многими и многими душами, то в какой-то момент наполняешься сознанием, будто твои собственные ощущения гармонии и счастья это ощущения всякого и каждого. Кажется, что каждый непременно должен быть счастлив.

Таково странное, возможно глубоко лживое, но крайне необходимое человеку свойство искусства. Соединяя в себе разнородные, часто глубоко противоречащие друг другу элементы в единое настроение, оно создаёт такой неотразимый шарм, что способно на какое-то время сделать человека счастливым и для этого ему вовсе не обязательно петь о радости. Оно способно это сделать, даже если поет о боли. Причем часто чем сильнее разрыв, чем сильнее преодолеваемая в нём боль, тем радостнее этот бальзам соединения, примирения. В этом искусство сродни воспоминанию.

Последним моим концертом был Леванди. Тогда мне больше всего запомнилась песня о неком голосе, который слышит какой-то человек, но не хочет его слышать, хочет убежать от него во что бы то ни стало, но слышит его повсюду. И тогда он, убежав от него далеко в густой лес, находит овраг, в котором находит ирис. Прекрасный сине-фиолетовый ирис. Он ложится в этот овраг на голую землю и плачет от счастья. Голос по-прежнему с ним, рядом, но он больше не проникает в его душу, не замораживает члены своим леденящим звуком. Песня эта была совсем сказочная, даже детская, но она имела свой смысл.

Подчас в ней непросто было разобрать отдельные слова, иногда она даже скатывалась в некую мешанину звуков, но в конце концов голос все равно побеждал, точно выбегая наружу. И это производило впечатление.

Бегство, изображённое словами, благодаря найденному волшебному предмету, вопреки всем негативным представлениям о бегстве, превращалось в поиск, а голос, в начале песни часто скатывающийся до шёпота и мешанины звуков, окрепнув и получив звучание, рассказывал о преодолении.

Тогда мне на ум пришла, быть может, странная и с религиозной точки зрения довольно еритическая мысль. А что если гармония это и есть Бог. А что если преодоление ужасов мира через гармонию искусства это тоже возможный путь к Богу?

Бог сотворил человека по образу и подобию своему. Бог творец. И человек тоже в какой-то мере творец.

Может ли быть так, что в тот момент, когда он творит или проникает в малое творение подобного ему существа, иначе говоря, ощущает гармонию, найденную им самим или кем-то другим, то он приобщается к Богу, или же всё это носит иллюзорный характер?

Я находился в состоянии большого смущения. Меня пугало то наполнение, которое могла вобрать в себя гармония. Она могла накрыть собой всё что угодно...

Я не мог этого понять.

Мои рассуждения немного напомнили мне то, что некогда рассказывала учительница по литературе об античной теория эйдосов. Проникновение в эйдос...

Это, может быть, было что-то другое, но может и нечто сходное с моим. Тогда, во всяком случае, она показалась мне странной фантастикой. Сейчас она тоже была фантастикой. Но эта фантастика имела прямое отношение ко мне и моей жизни.

*

На том концерте я был дней пять-семь назад. Песня эта была последней из исполненных и произвела глубокое впечатление на зал.

Небо за окном уже почернело. Мне показалось, что я оставил того странного человека лежать в его лесу, в волшебной тишине, а сам вернулся сюда, в эту комнату.

Зажгли электрический свет. Прежде горели лишь три-четыре свечи.

Несколько человек подошли к Анне поблагодарить её за пение. Я тоже хотел подойти, но отчего-то не смог. Как не смог я и уйти.

Я присел на скамейку и стал ждать пока народ не разойдётся.

Когда почти все вышли из комнаты, меня заметила Анна.

— Хочешь попить чаю с нами? — очень просто спросила она и улыбнулась.

Я согласился, робко кивнув головой.

*

Концерт проходил в квартире Робовского.

Это был уже немолодой седеющий человек всю сознательную жизнь посвятивший проведению различных мероприятий в своей большой квартире, доставшейся ему по наследству от деда. Проведение концертов и лекций было единственным, на что жил этот человек.

Он был предан делу, хотя и не зарабатывал на нём много.

Квартира давно требовала ремонта: плитки пола частично отломилось, потолок желал побелки, хрипел кран на кухне, полопалась краска на оконных рамах. И тем не менее здесь всегда было очень уютно.

*

«С нами» означало с Робовским, его женой Ниной, парой каких-то неизвестных мне друзей последних и котом Тамиром.

*

Чай пили на кухне.

Разговаривали о вещах вроде «где кто как живёт, как у кого дела».

Черный кот Тамир покоился на коленях у Анны. Повсюду в кухне висели его портреты.

Это было так странно — встретить такую обыденность после столь волнительных минут...

Дальнейшие мои мысли на эту тему заставили меня улыбнуться.

Анна заметила мою улыбку и тоже мне улыбнулась.

*

Через пару часов мы разошлись, но я ещё долго гулял по тихой холодной вечерней улице.

А после, уже ночью, мне приснилось, будто Анна рисовала ирисы и будто бы у неё есть брат, который написал для неё стихи и ушёл.

Пропал во всех смыслах.

Мне взгруснулось. Я точно жалел брата как если бы он был настоящим.

Возможно (хоть и странно) мне было даже жаль, что история эта не была правдой.

Это был удивительно четкий и красивый сон в котором Анна прекрасно рисовала...

Глава 5. До книжного рынка.

День складывался непросто. Нужно было много всего успеть. В последнее время выходной стал редким явлением в моей жизни. На новой работе не хватало кадров. Всё время кто-нибудь болел, нужна была замена. Многим было тяжело. Едва нанявшись люди вскоре увольнялись, не желая больше работать. Приходилось выходить вместо недавно уволившихся.

Сегодня выходной. Нужно отдать белье на стирку. Крайне желательно сдавать его утром или хотя бы в обед. Тогда можно получить чистое уже вечером.

После прачечной мне бы хотелось сходить на книжный рынок. Книги, купленные прежде, я уже прочёл, поэтому им настоятельно требовалась замена. Я говорю «замена» потому что прочтённые книги я не оставлял у себя, а относил обратно на рынок, где продавал их торговцам обратно, разумеется за гораздо меньшую цену, чем прежде купил. Рыночники надо мной смеялись, но товар принимали и отпускали новый. Брать в библиотеке я не любил. Там всегда были какие-то сроки сдачи книг, которые необходимо соблюдать, и сердитые библиотекари, которые за этим следили. Я часто не мог сдать в срок потому что много работал и получал выходной тогда, когда библиотека была закрыта. Потому я и шел на эту странную, такую невыгодную для меня в глазах окружающих сделку.

Собирание же домашней библиотеки меня не интересовало. Я слишком часто менял квартиру чтобы позволить себе её завести.

Собрав белье в мешок а книги в сетку я вышел на улицу.

Дул прохладный ветерок, поскрипывали двери на старых петлях, раскачивались акварельные черные деревья.

Было серо.

***

Я шел той же улицей, по которой гулял тогда, когда впервые описывал вам Анну.

Воняло капустой. Снова шли старые псы.

Прачечная была неподалеку, в небольшом закоулке. Достаточно было повернуть за угол, пройти в арку и спуститься в полуподвал почти сразу после неё. Здесь и была прачечная. Но тут я издали заметил Анну. Она шла в необычных для неё светлых одеждах, но я всё равно узнал её. В руках она несла какой-то большой картон. Нужно было на что-то решаться. Я быстро нырнул в переулок, подбежал к двери, с трудом отрыл ее локтем...

— Все как обычно, — задыхаясь, хриплым голосом сказал я, положив деньги и вещи на стол.

Грузная приёмщица сошла со своего места, и, пренебрегая моей спешкой, стала протягивать мне номерок точно в замедленной съёмке.

Она видела, что я тороплюсь. Но специально делала всё медленно.

Такой характер.

Получив свой долгожданный номерок я вынырнул на улицу. Сердце мое стучало. Анна ещё не скрылась из виду.

Она шла неторопясь как идут гуляющие. Много глядела по сторонам. Можно было догнать её, но я все ещё был зол на приемщицу, а когда я зол, то могу наговорить грубостей даже невиновному.

Я решил потихоньку идти за ней следом.

Шли довольно долго, до самой торговой площади. Снова пошёл дождь. Сетка с книгами мучительно натирала плечо. Анна скрылась под своим чёрным зонтом, я — под своим.

Так мы и шли пока она не повернула во двор в нескольких метрах от центральной городской площади. Арка, в этот двор ведущая, была усыпана разнообразными объявлениями: миграционное агенство, центр защиты населения, адвокат, зоомагазин «рыбка моя», картинная галерея «Райская куча».

Холодок догадки легонько потряс мои плечи. Неужели туда?

Я пошел следом. Если она меня заметит, мне будет трудно выкрутиться, подобрать слова в ответ на роковой вопрос ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ?

Я вошёл во двор. Он был пуст. Никого уже не было. По левую сторону красовалась витрина «Райской кучи». В каком-то совершенно слепом порыве я вошёл туда.

За прилавком стояла женщина, рядом с ней Анна. Совершенно как своя.

Дверь закрылась за мной бесшумно. Женщины, казалось, совсем меня не заметили. Они разглядывали содержимое папки.

Там были ирисы.

Акварельные.

Совсем как в моем сне...

Голова моя закружилась. Я щипнул себя за руку.

— Ирисы да, ирисы могу взять. Можешь ещё попробовать рисовать открытки. Зоя будет открывать салон цветов, там они могут иметь ход...

Женщина за прилавком продолжала говорить, но я её уже не слушал.

Нужно уходить если не хочешь быть замеченным, — сказал я себе.

*

Я вышел обратно во двор и медленно побрёл к арке не зная куда мне идти: на книжный рынок я ещё не опоздал, но если хотел на него попасть, то должен был бежать со всех ног. Я не мог бежать. У меня подкашивались ноги. Я встал возле арки.

Минут через пять вышла Анна.

— Это ведь ты был там, в магазине, да?

— А ты пишешь картины и никому об этом не рассказываешь?

— А ты следишь за мной, да?

— Иногда, — почти дерзко и грубо ответил я.

— Ты болен умом.

Ты мог бы спокойно со мной общаться, но чего-то боишься.

Она прислонила руку к моему лбу.

— Да ты и впрямь болен, у тебя жар.

Анна провела рукой по моим волосам. Я был без шапки.

— Тебе нельзя так ходить, слышишь?

Я нагнулся от внезапно возникшей резкой боли в животе.

— Присядь, если нужно.

Я послушно присел.

— Надо подумать, что нам делать с тобой дальше. Потом ты мне объяснишь зачем ты за мной ходишь. Потом....

Она расстегнула пальто, достала из-под него шарф и обвязала его вокруг своей головы.

Берет же свой опустила на мою голову.

— Он, конечно, женский, но ты не стесняйся, ладно? Тебе нужно домой, понимаешь?

— Нужно, но потом.

Было видно, что она не знала как со мной поступить. Она не хотела быть навязчивой, но в то же время желала провести в действие свою волю. Она не знала, какого рода мой жар...

— Хочешь, я вызову машину?

— Не хочу

Я отвечал совсем грубо. Сам не знаю зачем. Я точно хотел испытать ее: как она отреагирует, что с ней будет?

Она растерялась. Да, она не могла меня оставить...

— Пожалуйста, слышишь?

— Что пожалуйста?

Она наклонила голову к моей груди и слегка обняла меня одной рукой. Это было нечто невероятное и неожиданное. Я точно спал наяву. Она обняла меня и сделала это в таком для себя унижении...

Теперь и она тоже присела. Мы сидели должно быть минут пять или десять. Молча, обнявшись. Затем я спросил:

— И брат у тебя тоже есть, да...

— Брат ... Да

— А звать как?

— А ты ещё не выпытал нигде?

— Нигде

— Не верю

— Отчего ж?

— Где сказали про брата, там должны были и сказать как зовут. Так ведь обычно?

— А если мне приснилось?

— А ты так веришь снам, чтобы теперь говорить со мной тоном претензий...

— Но ты ведь не сказала

— Не сказала, — медленно, тихо протянула Анна.

— И все же, как зовут?

— Варон

Сердце застучало в моей груди ещё сильнее. Я уткнулся головой в пальто Анны чтобы не потерять сознание.

— Правда что ли приснилось... — сказала она куда- то в воздух.

— Ага, — ответил я ей.

Пойдешь ко мне в гости ? — неожиданно предложила она.

— Пойду.

***

Примерно через час мы сидели у Анны в комнате, которая лишь немного отличалась от увиденной мною во сне.

Мне хватило уже чудес на сегодня и я решил больше не удивляться.

— Ты все равно знаешь о Вароне... Не поносить ли тебе его одежду. Ты весь мокрый.

***

Анна принесла одежду.

— Он был почти совсем как ты. Разве что лишь чуток выше ростом.

Она вышла из комнаты, дав мне возможность переодеться.

Я слышал, как загудел кран, полилась вода, щёлкнула кнопка электрочайника. Вскоре послышалось кипение воды.

Я послушно переодевался в её брата Варона.

— Готов, — сказал я, приоткрыв дверь с зеркальцем.

— Садись пить чай, сказала она не дрогнув. Вот мед, вот варенье из малины. Чай есть только травяной. Зато разный.

— А какие травы?

— Ромашка или шалфей. Или вот ещё сбор всяких. Какой ты хочешь?

— Шалфей

— Ладно, пусть будет.

*

Я пил чай и мне действительно становилось легче. Было, правда, небольшое чувство стыда за ту грубость, там, на улице.

— Расскажи мне о брате

— Мы много времени проводили вместе, когда были детьми. А потом он ушел из дома. Он так решил. Ему так было нужно, — сказала она и замолчала.

— Ты не очень щедра на рассказ.

— У них была ссора с отцом.

— Вы его искали потом?

— Нет. Не искали.

Она говорила довольно холодно и эта холодность от неё была мне непривычна.

— А почему они поссорились?

— Потому что Варон промотал много отцовских денег.

— Тебе было бы интересно узнать, что с ним стало ?

— Может быть. Не знаю. Мне страшно. Может быть... Каждый человек имеет право уйти бесследно...

Трудно было понять, что сейчас творилось в её душе. Царило ли в ней равнодушие, или, быть может, мыслями о брате она не хотела нарушить свой маленький комфорт, который, возможно, создала с трудом.

Или же она не хотела нового появления брата в семье, боялась, что он может внести в неё разлад. Или она была обижена на брата и отказом от поисков хотела выразить свою на него обиду. Или же брат от них от всех отказался и она не хотела унижать себя приставание к нему. Всё это не было понятно. Всё это решительно невозможно было выпытать. Анна замыкалась.

А мне так хотелось проникнуть в их семью...

Глава 6. Старик Робовский.

Шло время, а вместе с ним шагала по городу и затяжная северная весна. На улицах стояли лужи, хранящие в себе глубокие пространные пейзажи окружающего мира. Деревья понемногу выпускали на свет бледные, маленькие, кажущиеся нежизнеспособными листки. Иногда на нас искоса поглядывало солнце, но тут же пряталось. Я жил, работал, ходил на концерты. В основном всё было по-прежнему.

Но что-то всё же изменилось: я медленно, но верно искал всё новую информацию о Вароне и обо всей этой семье.

Приснившийся мне тогда странный сон больше не казался столь уж пугающим. Возможно, моё подсознание лишь дало картины предметам, которые уже встречались мне в реальности, но не были замечены сознательно. Имя Варона указывалось в афишах. Варю я мог видеть на концертах: она туда нередко приходила.

Конечно, нельзя списывать со счетов и удивительность тех догадок, которые в этом сне меня посетили. Но кто сказал, что догадка вещь совершенно невозможная и никогда не встречающаяся? Не знаю, насколько хороши мои доводы... По мне так неплохо уже то, что они способны убедить хотя бы меня самого что я не схожу с ума.

История с опросом знакомых Анны насчёт ее брата больших результатов не давала. Разве что делала меня, вечно закрытого и замкнутого, человеком более общительным. Впрочем, большинство опрошенных могли сказать о нём лишь немногое. Они говорили, что он был юноша умный, талантливый и вообще, конечно, «жаль, что с ним так всё получилось». Но в голосах отчётливо читалось, что история эта давно забытая и, в сущности, никому уже не интересная.

Заинтересованное лицо я встретил лишь однажды. Когда решил попытать счастье у Робовского.

— А, Варон. Милый мальчик Варон. Как же его не помнить! Помню его совсем ещё маленького. Знаком с его матерью. Был гостем в этом доме. Они были такие милые крошки. Эмма в родову матери пошла: там все с веснушками и волосом светлым чуть с рыжиной. Эти покрепче. Другие в отца: бледнокожие, с тонкими чертами, голубыми глазами и просто удивительного цвета волосами: блеск серебром, а цвет такой черноты, будто это и не чёрный вовсе, а синий. И Станисласлав таким был пока не поседел. В него же пошли и Анна с Вароном. Эмма, впрочем, все у бабы с дедом жила, редко ее видел.

На некоторое время Робовский почтительно замолчал. Он всегда рассказывал о прошлом в такой манере: описывал внешнюю особенность лица, о котором говорил, и лишь затем переходил к сути.

— Отец как будто не признавал детей своими. В некотором роде, знаешь...

Не в том, конечно, грубом и отвратительном смысле, что мама не от него их родила, а в смысле ментальном. Он находил их детьми мамиными, пропитанными её влиянием. Но я всегда был с ним не согласен. И это несогласие, знаешь, потом подтвердилось вполне!

То, что он считал в них отсутствием способности к умозрению на самом деле было всего лишь как детским сознанием, по природе склонным к игре и краскам. Но он слишком отдалился от детей в начале чтобы трезво оценить их впоследствии. Мне кажется, он до сих пор не замечает почти царственной сдержанности Анны, столь далёкой от поведения её матери.

Он снова помолчал, пожевал пряник, и лишь затем принялся рассказывать вновь.

— Станислав не был прав, что выгнал мальчика. У того просто был сложный период. Ему не хватило стержня.

Знаешь, мы с Вароном были друзьями. Я говорил с ним тогда. Он был до странности не уверен в себе. Ему вдруг показалось, что, быть может, музыка и стихи это вообще не его, представляешь!? Мать нахваливала его на все лады, но он не очень-то ей верил. Всегда чувствовал неодобрение отца. К тому же он вдруг понял, что вовсе не такой блестящий в своем таланте, как заверяла мать. Его самооценка упала совершенно. Про все свои прежние дипломы и награды он забыл как будто их и не бывало. Не было смысла напоминать ему о них.

Он вздохнул, покусал пряник. Наедине со мной он вдруг стал похож на сердобольную старушку. Этакую добрую мягкую сострадательную женщину которой всех жалко и которая кого угодно будет оправдывать. Я не ожидал этого от него.

Покончив с пряником, он продолжил свой сбивчивый рассказ.

— Мальчик хотел пробовать что-то другое. Может быть другую сферу. Может быть историю. Как отец. Что-нибудь серьезное.

Женщины? Может и были женщины, бог их знает. Денег не так уж и много промотал. Да и вообще нечего было столько ему присылать. Сколько присылали, столько и тратил. Станислав тоже нашел из чего скандал делать, нечего сказать!

Потом, когда с отцом распря-то пошла он совсем поник, знаешь.

Его какая-то девушка любила, из бедных, деревенских, милая такая, прям без памяти любила, ножки ему целовать была готова, вот он с ней в конце концов и уехал в Кляци. Чем он там занимался ума не приложу. Кто-то говорил, будто он лепить начал. В скульптора заделался. А девушка эта сама всё хозяйство вела. Совсем от ума отбившимся его тогда сочли. Слюньтяем звали.

По поселку он ходил точно слепой. Ни с кем не здоровался. А девушке этой всё ничего. Так поговаривали.

Здесь, конечно, ничего о Вароне не слышали, а я родню имею там, в Кляцах в этих, оттуда и знаю весь этот слух.

А знаешь, он мне некоторые письмена свои показывал. В умозрительном духе. Совсем не хуже отца получалось. Рано Станислав его со счетов списал. Рано!

Ввернуть во всю эту речь упоминание о письменах в знак сходства сына с отцом выглядело, конечно, чем-то очень жалким, но я не стал разубеждать старика и он продолжил свой рассказ.

— Девушку эту он совсем не любил, ну вот ни на капелюшку. Потому и не принесло ему это счастья.

— А женщины, бары, та история с телевизором?

— Да я же говорю, бог с ним с телевизором с этим! Тинка может обозналась! А может и ходил в рестораны. Он же такой красивый был, ты бы в его видел! Как принц! Может и пригласили куда...

Растерялся мальчик. Знаешь, а воли в нем все- таки сильно не хватало! — вдруг признал он.

«Ух, а я уж и не ожидал, что это признание произойдет, честно говоря!» — подумал я про себя.

— Он был немного как девушка. Стихи писал, по ручейкам гулял, Анне лучшей подружкой был .

— А он так и остался в этих Кляцах?

— Да нет же. Уехали они потом. Не знаю куда. Года три как уехали. А вообще вот уж семь лет как его нет.

Черный кот Тамир, портреты которого висели на стенах, залез ко мне на ноги.

— Ого, смотри как Тамир признал тебя!

Черный кот мурлыкал и опасно сверкал зелёными глазами.

— Ему уже двадцать третий год идёт. Тамиир, мой красавчик!

Хозяин не вытерпел и перетащил Тамира в свои руки.

Смеркалось. Мне пора было уходить.

Усталость накрывала меня с головы до ног.

Признаюсь, Робовский утомил меня не на шутку. Хотя я и был рад, что узнал хоть что-то хотя бы от него.

— Я пойду уже домой, неловко прервал я его излияния. Большое вам спасибо за рассказ.

— Приходи ещё как будет надобность! — сказал он провожая меня в зелено-серую прихожую.

Голова у меня шла кругом. Я не знал, чему в этом рассказе верить, а чему нет. Совершенно уставший, я побрел домой, повторяя Кляци,Кляци,Кляци....

Глава 7. Дорога

Поехать в Кляци была совсем нелепая идея, но мне хотелось использовать хотя бы те крохотные шансы разыскать этого Варона, которые у меня были.

Он не выходил у меня из головы. Зачем мне, в сущности, нужен этот Варон? Я не смог бы ответить на этот вопрос точно. Это скорее что-то вроде врождённой черты: если я начну до чего-то докапываться, то мне уже не оторваться.

Варона в Кляцах не было. Но там была некая Анна Скидальски, подруга той девушки Эвы, у которой Варон жил.

Нелепым было то, что мне было известно только имя этой женщины. Ни её адресом, ни номером телефона Робовский не располагал. Он только то и знал, что вот есть Анна Скидальски и она может быть что-то знает.

***

Я ехал в душном автобусе мимо каких-то кустов и болот почти без всякой надежды на успех. Возможно и имя женщины не было названо Робовским верно. Мне вообще казалось странным, что этот человек справлялся с такой непростой задачей, как организация мероприятий. Если бы я воотчую не видел, что лекции и концерты в его доме существуют, я ни за что на свете в это не поверил бы.

Кляци это небольшой поселок близ города Третника. Хотя бы это Робовский знал точно.

Автобус мой ехал до города. Четыре километра до деревеньки нужно было пройти пешком.

Третник находился в ста пятидесяти колометрах от нашего города. Вроде бы и не много. Но плохая дорога могла затянуть путешествие часов так на пять.

Нашими спутниками в дороге были глубокие лужи, царапавшие окна когтистые ветки деревьев и различные отвратительные насекомые, которые беспрепятственно проникали в автобус так как из-за царившей сегодня жары (которая вообще-то была редким гостем в этих краях) окна приходилось держать открытыми.

Положение вещей было мучительным и непонятным.

Я думал о Вароне.

Но не только о нём.

Между прочим я думал также о своих проблемах на работе.

Меня не понимало начальство. Мне с большим трудом дали этот несчастный выходной.

Начальство наотрез отказывается верить, что у человека может быть какая-то жизнь кроме функции на рабочем месте...

Вконец измучившись от тряски и жары, я уснул. Проснувшись через пару часов я увидел более мягкое, уже послеобеденное солнце и нетерпеливую возню пассажиров. Подъезжали.

Сердце мое стучало.

Вот он этот город.

Третник.

Серый, вонючий, усыпанный мусором .

Я прошатался по нему около двух часов прежде чем нашел указатель на Кляци.

Дорога была прямая.

Таких я ещё не видел. Долгий путь через огромное, бескрайнее, ничем не засаженное поле. Путь к Варону, — усмехнулся я про себя.

Лишь ближе к его концу стали встречаться домики, небольшие ручейки и коровки.

***

Через несколько сотен шагов я был в поселке.

Я видел его узкие грязные улочки, видел косматых мужичков в прохудившихся старых куртках. Видел что-то ещё...

Теперь пришла пора подходить ко всем этим людям и спрашивать про эту Анну Скидальски, — подумал я.

Выдернув из себя глупое ощущение неловкости, я подошёл к какому-то хромому встречному и спросил:

— Извините, а не подскажете где живёт Анна Скидальски?

— Что? Да кто ты такой, чтобы я тебе вообще что-то говорил. Иди куда идёшь!

Он продолжал говорить, но я его больше не слушал. Я шел дальше.

Спрашивал, получал ответы. Спрашивал ещё. Спрашивал снова и снова.

Мне отвечали:

— Не знаю. А это кто такая?

— А тебе какое дело?«

и прочее в таком духе.

Казалось, что здесь, в посёлке, люди нелегко открывались чужим. Многие, кажется, знали и эту Анну, и где живёт, но нарочно ничего мне не говорили. Впрочем, может я и не прав. У меня не было никаких доказательств чтобы утверждать подобное. Я говорю лишь о том, что мне показалось.

Примерно через час подобных ответов девочка лет одиннадцати с удивлением поглядев на меня промолвила:

— Так она же уехала!

Сердце мое упало. Весь мой путь был проделан зря. Уже совсем на всякий случай я спросил:

— А может ты знаешь кого-нибудь, кто знаком с приезжим одним, с Вароном Леванди? Жил он здесь раньше.

— Аааа, так вам Варона надо! Так бы и сказали. Я Варона знаю. А вы ему кто? Зачем он вам?

— Знакомый я его, — соврал я.

— Давайте провожу вас, я иду в ту же сторону. Только я не знаю как он сегодня себя чувствует, — важно сказала девочка, явно копируя взрослых.

— Варон, знаете, очень милый и хороший, он с моим котиком играл, — сказала она теперь совсем по-детски. — И у меня и у него котик есть. Мы вместе гуляем. Только когда он выпивает с ним совсем нельзя...

Девочка не договорила. Очевидно она заволновалась, запуталась и теперь не знала как кончить.

— Вот здесь мы живём. Вот наш дом, а вот его.

При слове «его» она показала на какую-то совсем страшную, поросшую зелёным мхом и плесенью развалюху.

— Ну ладно, я пойду, меня дома ждут, — сказала она смущённо.

Казалась она засомневалась, правильно ли сделала, что привела меня сюда.

Мне ничего не оставалось, как постучать в дверь. Да, неожиданно, совсем неожиданно в дверь самого Варона Леванди!

Открыли мне не сразу.

Лишь через некоторое время послышалось ворчание, дверь скрипнула, открылась и плохо накрашенная женщина с растрепаными волосами грубовато сказала мне:

— Приветствую.

— Добрый день, — ответил я. — Извините пожалуйста, можно ли поговорить с Вароном Леванди?

Я не стал уточнять, как было принято, здесь ли живёт Варон ибо не хотел показаться чужим. Это было что-то вроде хитрости. Я хотел показать, что знаю Варона, имею право его видеть. Ну а если девчонка меня обманула или сама ошиблась, то не велика беда. Женщина просто развернёт меня.

— Оох, вы видимо совсем давно его не видели, если надеетесь с ним поговорить. Хм, поговорить он захотел, — усмехнулась она. — Говорить там уже не с кем. Впрочем, что это я так, заходите конечно.

Хотя она и сказала «конечно», в слове этом предчувствовалось что-то недоброе. И всё же мне не оставалось ничего другого, как пойти за ней.

Через тёмный коридор она провела меня в помещение, служившее кухней.

Стояла плита, на ней что-то варилось, пыхтело. Еда скорее воняла, чем пахла.

В кухне, впрочем, было довольно чисто. Хотя и видно, что живут ужасно бедно, не могут победить ни холод, ни сырость. Здание было совсем плохое.

За столом, облокотившись на руки, сидел грязный, потный и вонючий человек. На столе стояли пепельница и сковорода. Вокруг сковороды валялись куски курицы. Видимо человек пытался поесть.

Услышав мои шаги он приподнял голову, пробормотал что-то невразумительное и рухнул обратно, после чего пролежал так некоторое время. Затем резким движение откинулся от стола и проорал что-то неожиданно громко. Слов его нельзя было разобрать. Как невозможно было и прочесть его лица. В ответ на его вой раздался рёв младенца в соседней комнате.

— Это его ребенок?

— Да. Это наш ребенок. А вы его товарищ по консерватории?

Я ничего не ответил. Она приняла молчание за согласие. Я решил проверить, точно ли этот человек тот самый Леванди, который мне нужен, и спросил:

— Он не хотел бы хотя бы один разок увидеться с сестрой Анной? Она часто его вспоминает.

— Не хотел бы, — отозвалась женщина на этот раз откровенно враждебно.

Я не знал что мне ещё спросить. Придуманные в огромном количестве вопросы буквально испарились из моей головы от взгляда этой женщины. Она явно с нетерпением ждала, когда я уйду. Она охраняла его, точно он был теперь только её.

— Хотели узнать ещё что-нибудь? — с вызовом спросила она. Ее взгляд говорил «Посмотрел, а ну теперь проваливай, дальше не твоё дело что здесь происходит. Это не твой мир, это наш мир, уходи!».

Но я не собирался слушаться. Я хотел спросить ещё что-нибудь, не важно что...

— Вы здесь надолго?

— Некоторое время мы жили в Третнике. Сейчас будем жить здесь, — нехотя пробормотала она внезапно обмякнув, но тут же взяла себя в руки и довольно жёстко проговорила:

— До свидания. Проводить вас к выходу?

— Дойду как-нибудь сам, — отрезал я и вышел на улицу.

*

Стоял вечер. Конец дня и конец моих поисков. Меж облаков на ещё совсем слабосинем небе виднелась луна.

Нужно было идти на автобус и ехать обратно.

Больше делать было нечего.

Глава 8. Синее небо

Нелегко я выбрался тогда из этого места.

Шел я очень медленно. Просто не мог по-другому. Ноги мои были тяжёлыми, тело ленным.

Не могу сказать что по дороге в Третник я думал о чём-то определённом. Перед внутренним взором мелькали картины увиденного сегодня: тёмная плитка в коридоре Варонова дома, по которой я проделал свои последние шаги к нему, лицо Варона, его тонкий нос и голубые, прежде должно быть красивые, а теперь мутные глаза. Я видел прекрасное, роскошно-синего цвета небо и серебряную луну, я видел, как покачивались от небольшого ветерка редкие в этом чистом поле деревья, я вдыхал свежий, слегка уже прохладный воздух. Снова видел картины, снова видел небо. Невозможно было определить как одно видение переходило в другое.

Не знаю сколько я шёл по этой прямой дороге. Я ни о чем не думал, в голове моей не было никаких слов, никаких мыслей. Я точно провалился куда-то. Когда же очнулся, уже в городе, то осознал, что обратный автобус ушёл пять минут назад.

Не могу сказать, что был такой уж поздний час. Проблема была, скорее, в недостаточно хорошем сообщении между городами. В день проходило не более пяти автобусов. Два уходили утром, два — вечером. Один шёл в обед.

Расписание, выданное мне Робовским, оказалось неточным. Отправление последнего автобуса давно было перенесено на час раньше.

Сострадательные люди, неожиданно очутившиеся тут же, на остановке, поняв по моим причитаниям в чём дело, предложили мне купить в киоске местную газету, в которой, по их словам, можно было найти объявления гостиниц и такси. Делать было нечего. Мне не хотелось ночевать на холодной улице. Я купил газету.

Газета была напечатана на плохой бумаге и начиналась с не сулившей ничего хорошего рубрики «происшествия». Было написано кто кого убил, ранил ножом, сколько раз, кого настиг инфаркт, кого паралич, где, как и чуть ли не во сколько. Я пролиснул эту страницу, затем следующую, затем ещё пару. Адреса гостиниц были в конце. Я выбрал самую дешёвую. Она же была ближайшей.

Впрочем, я с трудом нашел адрес. В городе была проблема с фонарями. На главных улицах они ещё были, дальше же начиналась темень непроглядная. Прохожие милостиво сообщили мне, что на нужном мне доме никакой таблички с номером я не встречу и ориентироваться следует на голубой цвет его стен. Это было совсем уже смешно.

Я рыскал по переулку в поисках дома, пытаясь разглядеть голубой цвет в свете фар проезжающих мимо машин.

Это было нечто совершенно безумное. Кончил я, впрочем, тем, что в какой-то момент увидел несколько полных солидных мужчин с чемоданами возле дверей одного из домов. Я подошёл к ним и спросил, здесь ли находится недорогая гостиница. Они посмотрели на меня так, будто не поняли, о чём я спрашиваю, хотя вопрос был простым.

Я не уходил с места. Солидные мужчины позвонили в дверь. Вышла косматая женщина средних лет с небрежным конским хвостом на макушке. Я обратился прямо к ней:

— Извините, а здесь гостиница?

— Здесь, — крикнула она.

Господа с чемоданами прошли внутрь.

Женщина, точно ничего не отвечала мне минуту назад, с удивлением заметила меня и спросила:

— А вы тоже заселитесь?

— Хотелось бы, — бросил я.

Меня тоже впустили.

В помещении было зловонно и душно. Пахло отравой от клопов и тараканов, какой-то не очень хорошей едой и чем-то ещё.

Мне определили комнату минут через сорок. Оно мне то забывали, то вспоминали вновь.

Не особенно её разглядывая я опустился на кровать, отдохнул с минуту, вспомнил, что нужно позвонить на работу, встал, вышел в коридор, нашел аппарат, позвонил куратору, довольно лениво выслушал кучу ругани в свой адрес насчёт того какой я стервец, что беру второй отгул, выслушал и невзначай пророненное спасибо за то, что обо всём вовремя сообщил и положил трубку.

Прошел в комнату. Разулся. Опустился на кровать. Уснул.

Оба утренних автобуса я проспал.

В голове то и дело мелькали тревожные мысли на тему: что я должен рассказать Анне а что не должен. Можно было бы ничего не рассказывать, но там ребёнок.

Я вышел на улицу.

Сияло солнце. Теперь я увидел, что дом, в котором я ночевал, был совсем не голубым, но это было не так важно. Возможно это была другая гостиница.

Я решил пролистать завалявшуюся у меня в кармане газету ещё раз. Перед моим взором снова предстали рассказы об убийствах и приступах. В конце же газеты я к большой своей радости нашел и расписание автобусов.

После обеда я наконец выехал из города.

Глава 9. Как будто бы ничего и не случилось

Через пять дней я сидел на квартирнике у Робовского будто бы ничего и не случилось.

Пела Анна, всё так же пела она шепотом свои нежные песни. Кот Тамир лежал на стуле и сверкал зелёными глазами. Черная его шерсть богато отливала голубизной. Некая Нина пела о тишине перед бурей, о каких- то журавлях, розовых птицах и синих тенях.

В перерыве я подошёл к афише. Сегодня было несколько имён, концерт не был сольным. Возле номера Анны черным по белому было написано:

МУЗЫКА И СТИХИ ВАРОНА ЛЕВАНДИ.

Я стоял перед афишей довольно долго и в какой-то момент почувствовал на себе взгляд Анны. Я обернулся и спокойно произнес

— А я ведь нашел его.

Очень спокойно и глубоко, точно эхо она ответила мне:

— Я и не сомневалась, что ты его найдешь.

Чтобы не загораживать проход мы отошли от афиши к окну. Снова, вот уж в который раз за эти несколько дней, я увидел удивительной глубины и красоты синее небо.

Мы ничего не говорили. Но мне вдруг стало очень спокойно. Я больше ничего не боялся. Я знал, что теперь будет много всего: непростых решений, семейных разборок, тяжёлых разговоров и мало ли чего ещё. Но в эту минуту мне было спокойно.

Чей то голос где-то за спиной пел:

«Закрой ты усталые очи

И внемли воды той журчание... »