Ангел-распределитель

Глава 1. Знакомство

Родители верили, что я рожден для этой работы. Я уже не совсем в этом уверен. Хотя, скорее всего, это обычное волнение. Должно же мне быть хоть немного страшно в мой первый официальный день. Вы бы на моем месте, наверное, тоже нервничали.

Меня зовут Кассий. Я ангел-распределитель. Это значит, что я решаю, куда отправится душа — в Рай или в Ад. Звучит внушительно, но на деле все куда прозаичнее. Сидишь в кабинете, смотришь чужие жизни и пытаешься понять, чего в них было больше — добра или зла. Возможно, дело во мне, однако это почти никогда не понятно с первого взгляда, а решение принимать надо.

Мне чуть больше ста двадцати лет. Несмотря на то что кому-то этот возраст может показаться солидным, по человеческим меркам мне около двадцати двух. Я только что закончил обучение, сдал испытательный срок и получил собственный кабинет. Сегодня первый самостоятельный день, так что меня можно поздравить или хотя бы посочувствовать — я пока не определился, что сейчас будет уместнее.

Мои родители работают с записями человеческих жизней. Мать заведует хрониками семнадцатого века. Отец сидит в отделе сопоставлений: сверяет замыслы с исполнениями. Грубо говоря, он выясняет, насколько реальная жизнь человека совпала с тем, что было задумано изначально.

Родители познакомились на работе. Это у нас обычное дело: ангелы редко встречают кого-то вне своего отдела. Представьте себе огромное учреждение, где все друг друга знают в лицо, а новые лица появляются достаточно редко. Мать говорила, что отец ей сначала не понравился: слишком молчаливый. Отец же говорил, что мать была чересчур громкой. В итоге они подали прошение на слияние — это такой процесс, когда двое ангелов настраивают свои света в унисон, чтобы создать третий. Долгое, кропотливое дело: нужно совпадать по частоте, по замыслу, по воле. У людей это, кажется, называется «любовь», но у нас все сложнее. Они ждали одобрения почти десять лет, а потом еще несколько лет настраивали резонанс, чтобы создать зародыш ребенка.

Дежурный наставник еще с детства сказал, что я буду работать с душами, увидев мои слезы. Дело в том, что ангелы, вообще-то, плачут редко и по серьезным поводам. Я заплакал в четыре года, когда мать принесла домой запись одной человеческой жизни. Это была обычная женщина, умершая при родах. Я прочитал хронику и разревелся. Мать испугалась, а отец, кажется, никак не отреагировал. Для распределителя такая чувствительность и дар, и проклятие одновременно.

Через год за мной пришли. Наставник Керим был высоким, сухим, почтительным ангелом, который проработал в этой же сфере несколько десятков тысяч лет. В один день он вошел в нашу гостиную и сказал мне собираться. До высшего департамента дошли слухи обо мне, и меня сразу определили на эту должность. Мать погладила меня по голове. Отец стоял в дверях и молчал.

Обучение длилось чуть больше столетия. Керим учил меня читать души, преподавал историю человечества от первых стоянок до последних войн, что было лишь маленькой частью учения. Он был строг и иногда, если честно, жесток. Для него я был слишком мягким, и он не раз упрекал меня в этом, называя «человеческим ребенком». Я старался, но когда видишь, как старуха отдает последний хлеб бездомному, а через день сама умирает от голода — как тут не заплакать? Керим качал головой и ставил мне плохие оценки за «излишнюю эмоциональную вовлеченность». Но допуск он все же подписал. На прощание сказал, что я буду мучиться каждый день, но именно поэтому я буду хорош для этой работы.

Как вообще происходит распределение? Система проще, чем кажется, но объяснить ее довольно трудно. Представьте бесконечную очередь из душ, которые только что покинули тела. Сначала они проходят предварительную сортировку, которой занимаются другие ангелы. Именно они отсеивают явных, у которых разница между добром и злом огромна. Ко мне же попадают те, кто остался. Не могу сказать, что мне не везет, — но пока я не видел ни одного простого дела. Вместе с душой к распределителям приходит и досье. Оно выглядит как сфера из света и памяти. Еще оно теплое на ощупь, размером с яблоко. Когда я касаюсь его, оно показывает мне те секунды, когда человек выбирал: соврать или сказать правду, ударить или стерпеть, поверить или отвернуться. Каждый такой выбор создавал определенную развилку событий, которая, в конце концов, приводит к таким, как я, чтобы определить дальнейший путь.

Мой кабинет маленький, но мне он нравится. Здесь, как и на моём родном острове, все молочное, с легким жемчужным отливом. Стены, кажется, светятся изнутри. Пол мягкий, похожий на теплое облако. Окно выходит на световую арку, которая соединяет нашу инстанцию с верхними уровнями. Белый свет льется оттуда, как вода, и заливает весь кабинет. Мебели не особо много, но я постарался расставить все так, чтобы душам было комфортно: большой стол, за которым я сижу, удобные кресла для меня и души и трансфер для досье, замаскированный под узкий шкаф.

Форма у нас стандартная: длинное одеяние до щиколоток, светло-серое с серебристым отливом. На груди — печать распределителя: круг, внутри которого прямая линия переплетается с извилистой. Рост же мой выше среднего, волосы идеально белые, глаза серые, с легким голубоватым отливом.

Так вот, как я уже сказал, сегодня первый самостоятельный день. Керим больше не стоит надо мной, и я один в кабинете. Дверь открывается.

Глава 2. Ребенок

Иногда люди терпят, потому что им кажется,

что любовь всегда должна причинять боль.

Истина в том, что им просто никто не доказал обратного.

(с) Сердечная

В кабинет вошла маленькая девочка. Я, конечно, ожидал увидеть кого угодно, но точно не ребенка. Обычно дети не попадают к таким распределителям, как я: их души легкие, почти прозрачные, и им, как правило, сразу наверх. Эта девочка же была исключением, и я понял это сразу, еще до того, как успел заглянуть в ее досье. Она стояла на пороге, словно не была уверена, можно ли ей войти.

Девочка была худенькой, в простом сером платье, которое висело на ней мешком, явно с чужого плеча, может, из благотворительной коробки. Волосы коричневые, подстриженные неровно, словно это сделал кто-то против ее воли кухонными ножницами. Ей было двенадцать лет, хотя на вид я дал бы меньше.

— Здравствуй, дитя, — сказал я.

Она быстро оглядела кабинет, после чего подняла голову и как-то оценивающе посмотрела на меня, словно решала, можно ли мне доверять.

— Вы Бог?

— Нет, — ответил я. — Мое имя Кассий. Я ангел-распределитель.

Она обдумала это, кивнула и прошла в кабинет. Села на стул напротив, и я невольно отметил, что она держится лучше многих взрослых, которые здесь бывали.

— Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил я.

— Теперь догадываюсь. Это Вы решаете, куда меня отправят?

— Я. Перед тем как начать, я бы хотел узнать твое имя.

— Элис.

— Сейчас я посмотрю твою жизнь, Элис. Ты тоже это увидишь. Если захочешь что-то объяснить или поправить — говори, я тебя выслушаю.

Она кивнула.

Стоило мне коснуться сферы, как мир вокруг исчез. Сначала это была яркая вспышка, до рези в глазах, затем свет стал тускнеть, как отступающая волна, а краски вокруг начали кружиться, рисуя картину жизни.

Мне сразу запахло сыростью и старым деревом. Комната была маленькой, с облезлыми обоями и местами поцарапанным окном. На полу сидела пятилетняя девочка и играла с тряпичной куклой, у которой недоставало одного глаза. Она что-то тихо напевала, укачивая игрушку в ладонях.

За столом, у стены, сидела женщина. Худая, бледная, с темными кругами под глазами и спутанными волосами, которые давно не видели расчески. Перед ней стоял стакан и полупустая бутылка. Она смотрела в одну точку на стене, и взгляд у нее был мутный, невидящий.

— Мам, я есть хочу, — позвала девочка.

Женщина не пошевелилась. Элис поднялась с пола и подошла чуть ближе. Мать медленно повернула голову, и в ее глазах вспыхнуло раздражение.

— Чего тебе?! — рявкнула она.

Девочка отшатнулась.

— Вечно ты чего-то хочешь! Жрешь и жрешь, а я тебе что, обязана? Думаешь, мне деньги с неба падают? Думаешь, я ради тебя должна горбатиться? Да пошла ты! Всю жизнь мне сломала, дрянь мелкая! Если бы не ты, я бы сейчас не в этой дыре сидела!

Она схватила со стола пустой стакан и запустила им в стену над головой Элис. Стекло разлетелось осколками. Девочка присела, закрыв голову руками, вжавшись в пол. Мать не успокаивалась. Она прошлась по комнате, едва не опрокинув стул, потом резко развернулась и снова уставилась на дочь.

— Чего сидишь? — выплюнула она. — Смотришь на меня? Жалеешь? А вот не надо меня жалеть, поняла, тварь? Я тебя родила, а ты на меня так смотришь, будто я тебе враг. Нет у тебя никого, кроме меня! Отца твоего где носит, а? Где он? Сбежал, как только ты нарисовалась, скотина! Если бы не ты, он бы не ушел!

Элис молчала. Она сидела на полу, прижимая к груди куклу.

Мать схватила со стола бутылку, поднесла к губам, сделала глоток. Руки у нее дрожали, и часть жидкости пролилась на подбородок, на платье, но она этого даже не заметила.

— Все из-за тебя, — сказала она уже тише, почти устало. — Я все потеряла, а тебе этого мало.

Она опустилась на стул, обхватила голову руками и замерла. Элис подождала еще минуту, потом тихо встала, подошла к столу и убрала осколки стакана с пола. Мать не шевелилась. Девочка собрала стекло в ладонь, отнесла в мусорное ведро, потом вернулась и села обратно туда, где лежала ее кукла. Подняла ее, отряхнула от пыли и снова начала баюкать.

Мать подняла голову.

— Ты что, глухая? — спросила она, и голос ее стал ниже. — Я с тобой разговариваю, а ты в куклы играешь? Я тут распинаюсь, а ей хоть бы что. Сидишь, молчишь, как истукан. Может, ты и правда ненормальная? Может, тебя в интернат сдать? Пусть там с тобой возятся.

Элис не ответила, что взбесило мать сильнее.

Она рванулась вперед, схватила куклу за тряпичную ногу и выдернула из рук дочери. Элис вскрикнула впервые за все время, попыталась дотянуться, но мать уже оттолкнула ее в сторону и, тяжело дыша, направилась к мусорному ведру.

— Не надо! — закричала Элис. — Мама, не надо! Отдай!

Мать даже не обернулась. Она подняла крышку ведра, где уже лежали осколки стакана, и швырнула куклу внутрь. Та упала бесшумно, только тряпичная рука на секунду показалась над краем и исчезла.

— Мама! — Элис бросилась к ведру, но мать грубо перехватила ее за плечо и оттолкнула обратно.

— Хватит с тебя игрушек! Взрослей уже! Всю душу из меня вытянула, дрянь! Будешь еще тут реветь из-за какой-то жалкой тряпки!

Элис стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на мусорное ведро. Слезы текли по ее лицу, но она не издавала ни звука.

Краски сгустились, и картина передо мной изменилась. Комната стала другой. Обои облупились сильнее, на подоконнике громоздились пустые бутылки, и свет за окном был уже мутно-вечерний, осенний.

Элис было семь. Она сидела за столом, склонившись над тетрадкой, и даже со спины было видно, что она плачет. Плечи вздрагивали, пальцы теребили край тетрадки.

Дверь открылась, и вошла мать. Она была трезвее, чем в прошлый раз, но это не делало ее мягче.

— Чего ревешь? — спросила она с порога, даже не снимая пальто. — Опять что-то натворила?

Элис подняла заплаканное лицо. Она явно не хотела рассказывать, но мать стояла над душой, и девочка начала:

— Девочки в школе толкали меня, а потом повалили на пол. Я ударилась коленом, вот, — она задрала подол платья, показывая свежую ссадину, но мать даже не взглянула. — А потом они начали обзываться. Сказали, что я уродина. И еще сказали, что у меня платье старое и что от меня плохо пахнет. Я пыталась уйти, но они меня не пускали и смеялись. А потом одна из них сказала

Она замолчала, уставившись в стол. Мать шагнула ближе, и половица под ней скрипнула.

— Что сказала? Ну? Рожай давай.

— Что мама у меня плохая, — прошептала Элис. — Что ты пьешь и меня надо в детдом сдать. И что ты меня не любишь.

Последние слова она произнесла почти беззвучно. В комнате стало тихо. Мать стояла неподвижно, и лицо ее медленно менялось.

— Это я плохая? — спросила она почти ласково. — Значит, я плохая мать? Это я во всем виновата? А кто им сказал это, а? Кто? Ты! Ты растрепала всей школе и опозорила меня, дрянь!

— Я ничего не говорила! Мама, правда! Они сами! Я никогда никому не...

— Врешь! — перебила мать, и ее лицо исказилось. — Ты с самого рождения врешь мне! Смотрела на меня своими честными глазами, а сама меня ненавидела! Да?

Мать схватила ее за плечо и сдернула со стула. Элис упала на пол, больно ударившись локтем. Ножка стула отлетела в сторону, тетрадка соскользнула со стола и раскрылась на полу с детскими, старательно выведенными буквами.

— Ты! — голос матери сорвался на визг. — Теперь каждая шавка в этом городе будет считать, что я алкашка, что я дочь родную не могу воспитать!

Она ударила ее, и Элис попыталась отползти, но мать настигла ее снова. Схватила за волосы и дернула так, что голова девочки запрокинулась.

— Куда поползла?! Стоять! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Кто тебя кормит? Кто тебя одевает? Кто тебя терпит? Я!

Каждое слово сопровождалось новым ударом — по плечам, по спине, по рукам, которыми Элис пыталась закрыть лицо. Мать била не глядя, не целясь, выплескивая все, что копилось годами.

— Да кто ты такая?! Кто ты такая, чтобы меня судить?! Ты — никто! Пустое место! Ошибка! Поняла, дрянь?!

Она ударила еще раз, уже слабее, и опустилась на колени рядом с дочерью.

— Вся в отца, — прошептала она. — Он такой же никчемный.

Элис лежала неподвижно, боясь шелохнуться.

Краски вновь смешались, а время продвинулось дальше. Обои потемнели от сырости. За окном уже стемнело. На улице была ранняя весна. Снег почти сошел, но холод все еще пробирал до костей.

Десятилетняя девочка лежала на кровати, свернувшись калачиком под тонким одеялом, и дрожала. Кровать была старая, с продавленной сеткой, которая впивалась в ребра, как ни крутись.

Одеяло было старое, детское, из которого она уже давно выросла, поэтому оно едва доходило ей до плеч. В комнате было холодно. Батареи давно остыли.

В коридоре послышались неровные шаги. Дверь распахнулась, и вошла мать. Увидев дочь, скорчившуюся под одеялом, она остановилась.

— Ты чего трясешься? — спросила она без всякого участия.

— Мне холодно.

— Холодно ей. Ты настоящего холода и голода не знаешь. Не доросла еще.

— У нас есть еще одеяло? — спросила Элис с опаской.

— Нет у меня для тебя одеяла! — отрезала мать. — Ишь, наглая нашлась тут. Я уже устала от твоего нытья, от твоих вечных «хочу» и «дай»! Думаешь, мне не холодно?

Элис молчала.

— Хочешь узнать, что такое настоящий холод? Давай. Вставай.

— Зачем?

— Вставай, я сказала!

Элис подчинилась. Мать грубо схватила ее за руку и потащила к двери.

— Мама, пожалуйста, не надо Прости меня!

— Заткнись! Будешь знать, как жаловаться! Ничего, ночь на улице поспишь и сразу поймешь, что дома не так уж и плохо!

Она распахнула входную дверь и вытолкнула Элис на крыльцо. Девочка упала на колени, больно ударившись о бетонную ступеньку.

— Мама, не надо! — закричала она, оборачиваясь. — Пожалуйста! Я больше не буду жаловаться!

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Ночной холод обнял ее сразу, со всех сторон.

И вот комната стала мрачнее, словно достигла предела.

Уже двенадцатилетняя Элис, идя к плите, споткнулась и задела локтем пустую бутылку из-под дешевого вина. Та упала и раскололась на несколько больших фрагментов.

Эта картина заинтересовала мать, лежащую на диване.

— Ну конечно, — сказала она. — Ты хоть минуту можешь не приносить мне проблем?

— Я случайно, — сказала Элис.

Девочка подобрала осколки и выбросила в ведро. Двигалась она спокойно, и это, кажется, раздражало мать сильнее, чем сама разбитая бутылка.

— И вот что мне с тобой делать, чтобы ты не была такой?

Элис вытерла руки о платье и повернулась.

— Не знаю. Может, не ставить бутылки на край?

Мать моргнула.

— Что?

— Если бы здесь не было столько бутылок, я бы не опрокинула ее.

— Что ты сказала?

Мать встала, медленно опираясь на подлокотник.

— Ты меня сейчас в чем упрекаешь? В том, что я пью?

— Я тебя не упрекаю, мама. Я просто говорю, как есть.

— Ах, ты не упрекаешь! Как удобно. Все у тебя просто. А мне вот сложно. Но тебе на это наплевать.

— Это не так, — сказала Элис.

— Как раз так! Я же вижу, как ты на меня смотришь. А я, между прочим, тоже живой человек. Я тоже хочу, чтобы меня кто-нибудь пожалел. Но кто это сделает? Ты?

Мать иронично рассмеялась и продолжила:

— Ты только берешь и берешь, а отдачи — ноль!

Элис опустила глаза. У ее ноги, на полу, лежал осколок. Она его не заметила, когда убирала остальные.

— Ты меня вообще слышишь? — голос матери ворвался в мысли, как пощечина. — Я с тобой разговариваю, тварь! Что с тобой не так? Я уже столько раз пожалела, что родила тебя.

Элис метнула на мать абсолютно пустой взгляд. Та впервые испугалась.

Конец бесплатного фрагмента

— И что ты на меня так смотришь? — спросила она дрожащим голосом. — Что я такого сказала? Тебе правда глаза колет? Ну так привыкай!

Элис наклонилась и медленно подняла осколок с пола. Мать не сразу поняла, что происходит. Она еще что-то говорила, когда девочка сделала шаг вперед и коротким, резким движением воткнула осколок ей в шею. Прозвучал крик. Мать схватилась за горло, из-под пальцев потекла кровь. Она смотрела на Элис, и в ее глазах виднелся ужас. Элис выдернула осколок. Рука дрожала, но теперь ее было не остановить. Рано или поздно это бы случилось. Мать упала на колени. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но получился только хрип. Элис не дала ей договорить. Ударила еще раз. И еще. Она била и била, пока мать не перестала двигаться. Через пару секунд пришло осознание, и девочка заплакала.

— Прости меня, мама. Я просто хотела, чтобы ты наконец замолчала.

Не выдержав, Элис перерезала горло и себе, упав мертвым грузом рядом с телом матери.

Сфера погасла. Я сидел, все еще чувствуя холод того пола. Взгляд девочки никак не изменился. Она молчала и явно не собиралась начинать разговор. Я, впрочем, тоже не спешил, поскольку мне самому нужно было пережить увиденное.

Лишь спустя пару минут я осмелился сказать:

— Ты осознаешь, что ты сделала?

— Да.

— Элис, конкретно в такой ситуации это смертельный грех. Это недопустимо.

— Я знаю. Я не хотела этого. Все вышло само, но это уже не имеет значения.

Я смотрел на нее с раздирающей болью. Она виновата в убийстве, но не виновата в судьбе, которая вынудила ее это сделать. В конце концов, она все еще маленький ребенок.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Я встал из-за стола и подошел к окну, потому что не мог больше смотреть на нее.

— Послушай, — сказал я, не оборачиваясь. — Я не могу себе позволить отправить тебя в Рай, но я постараюсь добиться того, чтобы с тобой были мягче. В Аду есть разные места по степени тяжести.

— Они смогут меня простить?

— В нашем мире рано или поздно многих грешников прощают и дают им еще один шанс на перерождение. В любом случае, я попрошу за тебя, чтобы тебя хотя бы выслушали.

— Спасибо.

Я обернулся. Ее глаза наконец стали похожими на детские. Думаю, я смог поселить в ее душе надежду и веру, ведь я стал первым, кто отнесся к ней с пониманием.

Я подошел к стене справа. Она, как и остальные, напоминала облако, которому придали форму. Я прислонил руку к мягкой поверхности и закрыл глаза. Под пальцами пробежало тепло, и часть стены потемнела, словно впитала в себя тень, образуя форму прохода. Абсолютная темнота смешалась с темно-красными оттенками, начав заметно пульсировать.

Элис встала и подошла ближе.

— Это та самая дорога в Ад?

— Да.

Девочка кивнула, шагнула вперед и исчезла, смешавшись со тьмой. Стена вернулась в свое привычное состояние. Я сел обратно за стол, заполнил несколько бумаг и отправил ее досье в архив.

Поглядывая на место, где сидела Элис, я не раз возвращался к мыслям о своем решении. Правильно ли я поступил? Все-таки она заслуживает покой, которого ей так не хватало всю жизнь. Но ведь она убийца, правильно? Так еще и сделала это с собой, предав Бога. Интересно, что бы выбрал Керим? Самое печальное в этой истории то, что глубине Ада она вновь встретится лицом к лицу со своей матерью. Сомнения мучили меня, но я их отбрасывал. Я должен успеть привести себя в форму для следующей души.

Глава 3. Врач

Иногда самое тяжелое наказание —

собственное чувство вины.

(с) Сердечная

Я не думал, что второе дело будет проще, но, честно говоря, очень на это надеялся.

После той девочки я вышел из кабинета и, наверное, час простоял, наблюдая за тем, как души идут по световой арке. Я пытался понять, что я чувствую, но не получилось. Тогда я оставил это дело и вернулся. Усевшись поудобнее, я начал ждать новую душу.

Высокий сгорбленный человек, одетый в медицинский халат поверх рубашки, прокрался в кабинет. На вид ему было больше пятидесяти лет. Это выдавали его седые виски и глубокие залысины. Втянув голову в плечи, он сразу прижался к стене у двери, словно боялся меня.

— Проходите, присаживайтесь. Не бойтесь, прошу.

На долю секунды он вздрогнул от моего голоса, но все же осторожно подошел и сел. Его пальцы сильно дрожали.

— Меня зовут Кассий. Я решаю, куда вы отправитесь. А как Ваше имя?

— Вам действительно так важно это знать? Вы меня все равно в Ад отправите. Какая разница, как меня звали?

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел на него более серьезно. Через несколько секунд тишины он все же добавил:

— Валентин.

— Расскажите, Валентин, почему вы думаете, что я отправлю вас в Ад?

— Потому что мне только там и место, — сказал он глухо, уставившись в пол.

— Это решаю я, а не Вы.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде, полном усталости и смиренного страха, появилось удивление.

— Тогда решайте быстрее. Я не буду мешать и приму любой исход.

Я коснулся его досье. Сфера тревожно запульсировала. Яркая вспышка заполнила своим светом весь кабинет, и, затихнув, я уже стоял в незнакомом месте и наблюдал.

Помещение напоминало бомбоубежище из-за низкого потолка, тусклой лампы под железным абажуром и голых бетонных стен. Лишь спустя время я осознал, что нахожусь в старом подвале.

Валентин был моложе на десять лет. Он стоял у стола и перебирал медицинские инструменты, раскладывая их в определенном порядке. Справа, на шатком стуле, сидел другой мужчина. Это был его ровесник, одетый в грязную куртку и потрепанные сапоги. Он смотрел на своего друга и мотал головой.

— Ты точно спятил. Я, конечно, догадывался, что ты безбашенный, но чтобы настолько... Ты правда хочешь открыть подпольную клинику в наше-то время? Знаешь, чем это попахивает?

— Кажется, плесенью. Но я ее выведу, не переживай.

— Не смешно. Я вообще-то серьезно. Ты знаешь, что бывает с теми, кто нарушает указ?

— Знаю.

Валентин отложил скальпель и повернулся.

— Послушай, Гриша. Ты был в госпитале на прошлой неделе?

— Ну, был. И что с того?

— Что ты там видел?

Гриша отвел глаза. Он знал, что видел. Очередь из гражданских, которых не пускали, потому что госпиталь работает только на армию. Ребенка с аппендицитом отправили домой, старику с переломом даже не наложили шину, а девушке с заражением крови сказали, что антибиотики только для солдат.

— Я вот видел достаточно, — сказал Валентин. — Я не могу просто сидеть и смотреть, как люди умирают.

— У тебя даже нормального света здесь нет, — возразил его друг. — Анестезии тоже. Ты оперировать пациентов под самогоном будешь?

— Лучше уж так, чем вовсе без лечения. Я знаю, что я делаю. Я не собираюсь делать сложные операции, но я сделаю все, что смогу.

Гриша помолчал. Затем встал и прошелся по подвалу, трогая стены.

— Здесь сыро, — сказал он.

— Я знаю.

— И холодно. А еще, если тебя поймают...

— Это я тоже знаю, — перебил Валентин.

Гриша немного задумался и сказал:

— Если честно, это очень смело. Я бы так не смог. Но я все еще надеюсь, что ты передумаешь.

— Это уже вряд ли.

Все вокруг пошло рябью. Подвал изменился. Свет стал ярче, на стенах появились полки с инструментами. Весь внешний вид стал немного лучше.

На кушетке лежала двадцатилетняя женщина с бледным до синевы лицом. Её живот был неестественно раздут, словно она проглотила арбуз целиком. Запущенный аппендицит. Ее принесли двое мужчин — муж и брат, — и теперь они стояли у двери, переминаясь с ноги на ногу, и смотрели на Валентина с надеждой.

— Когда это началось? — спросил Валентин, закатывая рукава.

— Три дня назад, — ответил муж. — Сначала думали, что это отравление, но сегодня утром она не смогла встать из-за боли. В госпиталь не впустили. Мы нашли Вас через соседа. Он сказал, что Вы сможете помочь.

— Смогу, — коротко ответил Валентин и склонился над женщиной.

Его пальцы находили инструменты на ощупь. Женщина тихо стонала, и тогда Валентин, не прерывая работы, говорил с ней о жизни, стараясь отвлечь ее от боли.

— У Вас есть дети? — спрашивал он, пока его пальцы делали разрез.

— Двое... — выдыхала она.

— Мальчики? Девочки?

— Мальчик и девочка. Погодки.

— Это очень хорошо. Дерутся, наверное?

— Постоянно...

— Это тоже хорошо. Сейчас я закончу, и Вы обязательно вернетесь к ним. Они, наверное, весь дом уже разнесли без Вас и Вашего мужа.

Она криво улыбнулась.

Через сорок минут аппендикс был удален. Еще через час женщина спала. Муж, который все это время стоял у стены, сжимая кулаки, наконец подошел к жене.

— Сколько мы Вам должны?

— Нисколько.

— Но...

— Если хотите и можете отблагодарить, принесите продукты. Молоко, яйца, хлеб. Мне некогда ходить. Если не можете, то ничего страшного. Единственное, что Вы должны, так это рассказать тем, кому Вы доверяете, обо мне. Главное, чтобы сильно много не болтали.

Муж кивнул. Валентин вымыл руки в тазу, вытер их о край халата и пошел к двери.

— Через три дня привезите ее снова. Я посмотрю швы. Если будет жар, то сразу ко мне. Неделю пусть соблюдает постельный режим.

— Хорошо, — сказал муж. — Вы не представляете, что Вы сделали для нас.

Внезапно комната начала таять, образуя новую сцену. Подвал стал выглядеть еще лучше. На бетонных стенах появились полки с медикаментами, пол покрыли линолеумом, свет стал ярче из-за большого количества ламп.

Теперь уже на кушетке лежала другая женщина. Рядом с ней, сжав ее руку, сидел парень, который то и дело поглядывал на дверь, словно ждал, что сейчас ворвутся солдаты.

— Когда начались схватки? — спросил Валентин.

— Еще днем, — ответил парень за жену.

— Надо было сразу ко мне идти.

Валентин склонился над женщиной, аккуратно ощупал живот. Та застонала и вцепилась в руку мужа.

— Давно воды отошли?

— Часа два назад.

— Хорошо.

— Что-то нужно? — парень огляделся, ища, чем помочь. — Я могу принести полотенца и воду.

— Принесите. И, будьте добры, перестаньте Вы так трястись. Ваша жена рожает, Вы должны ее успокаивать сейчас, а не напрягать сильнее.

Парень нервно выдохнул, стараясь привести себя в чувство. Врач повернулся к женщине и заговорил с ней.

— Как Вас зовут?

— Людмила.

— Хорошо, Людмила, сейчас будет больно. Но Вы справитесь. Вы молодая, сильная, и ребенок уже хочет выйти, посмотреть на Вас. Только Вы помогите ему. Когда я скажу “тужься” — Вы будете это делать. В остальное время просто дышите.

Она слабо улыбнулась. Схватка прошла, и на несколько секунд ее лицо стало мягче. Затем снова острая боль, и она застонала, вцепившись в край кушетки.

— Тужься. Еще!

Прошло два часа. К их голосам добавился новый, более тонкий и пронзительный.

— Мальчик. Здоровый.

Он держал крошечного, покрытого кровью младенца и улыбался. Парень плакал, не скрывая эмоций. Женщина обессиленно лежала с закрытыми глазами, а ее лицо расплывалось в улыбке.

— Как назовете?

— Валентином, — сказала женщина.

Врач поднял голову.

— Вы дали ему жизнь. Мы бы хотели назвать его в честь Вас, — добавил мужчина.

— Хорошее имя.

Краски кружились, показывая бесчисленное количество других приемов, где врач вправлял кости, обрабатывал раны. Если честно, слишком долго перечислять. Валентин многих вылечил и спас, и, наконец, картина выстроилась в новую сцену.

На кушетке лежал пожилой мужчина, тяжело дышал и держался за сердце. Валентин склонился над ним, проверяя пульс, и лицо у него было измученным. Он не спал, кажется, третьи сутки. Это было видно по большим мешкам под глазами и его дрожащим рукам.

— Как давно болит? — спросил он.

— Второй день, — ответила женщина, стоявшая рядом. — Он никогда не жаловался на сердце, доктор. А сегодня сказал, что ему даже дышать тяжело. Вы поможете?

— Помогу. Присаживайтесь пока. Ожидайте.

Врач вколол что-то, чтобы снять острый приступ, и начал слушать сердце. Но в этом подвале, без нормального оборудования и анализов, он мог лишь догадываться, что не так, опираясь на свой опыт.

Мужчине стало легче. Он перестал хвататься за грудь, дыхание выровнялось.

— Вот видите, уже лучше. Я дам Вам лекарства с собой, будете принимать три раза в день. Нагрузок быть не должно, только покой.

— Спасибо, доктор, — прошептал старик.

Валентин отошел к столу, чтобы записать назначение, и замер. Проморгавшись, он не мог поверить тому, что увидел. Он перепутал ампулы. Они были очень похожи, и из-за недостатка сна Валентин не проверил этикетку, взяв не то, что ему было нужно.

Улыбающийся своей жене мужчина захрипел, выгнулся дугой и замер. Старушка закричала. Врач бросился к нему, начал качать сердце, зная, что это не поможет, потому что действовать уже было поздно.

Я видел, как он смотрел на свои руки, не понимая, как мог это допустить. Его лицо побелело в точности, как мел. Валентин заговорил шепотом:

— Простите. Мне жаль. Я не хотел.

Женщина его не слышала, потому что рыдала, прижимая к груди руку мужа, и ее горе заполнило весь подвал. Врач отошел к стене, прижался к ней спиной и закрыл глаза.

Комната начала темнеть, подвал постепенно исчезал. Теперь я стоял на городской площади, засыпанной мелким снегом. Вокруг столпилось человек тридцать. Они жались друг к другу.

Валентина вывели из грузовика. Руки были связаны за спиной. Он сильно похудел за те дни, что провел под арестом. Его скулы стали острее, а глаза ввалились. Солдаты подвели врача к старой кирпичной стене.

Молодой офицер, со скучающим лицом, развернул бумагу и начал читать приговор. Я особо не вслушивался в слова. Я осматривал озлобленную толпу, которая с трудом напоминала мне людей. Все они с животным взглядом ждали этого момента, словно наблюдая за каким-то развлекательным шоу. Солдаты

вскинули винтовки. Где-то из толпы вырвалась женщина, которая стала вдовой по врачебной ошибке, и закричала:

— Стреляйте! Что вы ждете? Он убил моего мужа! Будь ты проклят, убийца!

Толпа поддержала старушку. Офицер поморщился и приказал солдатам оттащить женщину в сторону, после чего дал последнюю команду. Прозвучали резкие и страшные выстрелы. Валентин упал. Снег вокруг него начал темнеть. Все тридцать человек, включая вдову, ликовали.

Наконец, досье начало гаснуть, и я постепенно возвращался в свой кабинет.

— Вы закончили? — спросил врач. — Вот видите. Я убийца. Я с самого начала сказал, где мне место. Пожалуйста, давайте быстрее с этим закончим.

— Валентин, Вы спасли сто сорок три человека.

Он моргнул, не ожидая, что я это скажу. Задумавшись, он упрямо покачал головой.

— Это не отменяет того, что я сделал.

— Вы правда так считаете?

— Я это знаю.

Я встал из-за стола, подошел к окну и показательно ткнул пальцем.

— Видите мост? — спросил я.

Он поднял голову и кивнул.

— По нему сейчас бесконечным потоком идут сотни тысяч душ. И знаете что? Каждая из них когда-то совершала ошибку в своей жизни, но половина из них все равно попадает в Рай. Понимаете? Нельзя судить людей только из-за одной ошибки. Есть еще сотни переменных, которые нужно учесть.

Он слушал меня, не перебивая, но его взгляд оставался недоверчивым.

— Вы говорите так, будто это легко, словно можно забыть и перечеркнуть тот грех, который я совершил. Но я так не могу. Каждую ночь я вспоминал его лицо и крики его жены.

— Я не говорю, что это нужно вычеркнуть совсем. Дело в том, что это ведь не единственное, что у Вас было, Валентин. Вы знаете такое понятие, как врачебная ошибка?

Он призадумался.

— Ситуация, в которой виноват врач.

— Не всегда это можно трактовать именно так. Иногда это когда врач сделал все, что мог в тех условиях, которые у него были, но этого оказалось недостаточно. Вы работали в обычном подвале, практически не спали, не ели, лишь бы спасти людей. Да, Ваше тело Вас подвело, но это лишь оболочка, а не душа. Разве это грех, что рука, вылечившая больше сотни человек, дрогнула?

Он молчал, но я и не ждал никакого ответа. Я подошел к той же стене, что и в прошлый раз, прижал ладонь и закрыл глаза. Когда я убрал руку, часть стены уже изменилась. Где-то из глубин налился голубоватый свет, сформировав проход.

— Что это? — спросил Валентин, и его голос дрогнул.

— Вас уже ждут наверху. Идите.

Он встал, подошел к проходу поближе и остановился. Его плечи начали вздрагивать, а по щекам текли слезы.

— Как это возможно? Я думал, меня никто не простит. Я и сам себя простить не могу.

— Небеса уже простили Вас, Валентин. Может, и Вам пора тоже? Идите.

Он кивнул, вытер лицо рукавом и шагнул в голубой свет. Тот сомкнулся вокруг него, как вода, и через секунды его не стало. Проход исчез.

Я положил досье в трансфер и сел за стол, потирая виски. Я определенно был счастлив и, заполняя бумаги для отчета, уже мысленно ждал следующую душу.

Глава 4. Лжец

Иногда лучше чувствовать горечь правды,

чем не чувствовать ничего по-настоящему.

(с) Сердечная

Совсем скоро дверь приоткрылась. В кабинет вошел мужчина с легкой проседью, которая появляется к сорока пяти годам. Он был высоким, полноватым, одетым в старую пижаму с пуговицами.

Я сразу понял, что он умер дома, в своей постели, и, скорее всего, по естественным причинам. От таких душ всегда веет неким умиротворением, тишиной, ведь они понимают, что прожили ровно столько, сколько им было отмерено.

— Добрый день, — сказал он. Его голос был приятным, низким.

— Добрый. Меня зовут Кассий. Я определяю Ваш дальнейший путь. Как Ваше имя?

— Мое имя Николас.

— Хорошо. Давайте сразу к делу. Сейчас я буду смотреть Вашу жизнь, с помощью чего приму решение.

Он выслушал и вежливо кивнул.

— Приятного просмотра, — отшутился мужчина.

Я слегка улыбнулся и коснулся его досье. Сфера раскрылась и погрузила меня в светлую комнату, напоминающую больничную палату.

Большие окна пропускали зимнее солнце, и оно лежало на полу широкими белыми квадратами. Пахло лекарствами, хлоркой и чистым бельем. У окна стояла кровать, на которой лежала женщина. Она была бледной и выглядела немного болезненно. Откинувшись на подушки, она смотрела на врача.

Николас сидел рядом, на стуле, придвинутом вплотную к кровати. Он держал жену за руку и не сводил с нее глаз.

— Результаты анализов пришли, — сказал врач. — Мне жаль, но это не язва, как мы предполагали. Мы имеем дело с серьезной онкологией.

Женщина перевела взгляд на мужа.

— Это лечится? — спросила она.

— Мы сделаем все возможное, назначим курс химиотерапии, но прогноз нестабильный.

— Что значит нестабильный? — тревожно спросил Николас, переживая за жену.

— Это значит, что мы не можем давать гарантий, но будем бороться.

В палате на несколько секунд повисла тишина.

— Сколько у меня времени? — спросила женщина.

— Не нужно делать поспешных выводов. В Вашем случае еще есть шанс на выздоровление.

— А если все пойдет не так? Мне нужно знать.

Врач замялся, после чего тяжело выдохнул. Николас сжал руку жены крепче.

— Все зависит от того, как организм отреагирует на лечение. Не думайте о том, что что-то может пойти не так. Ваш настрой тоже очень важен.

— Ладно. Спасибо.

Врач вышел, и вместе с этим комната стала расплываться, рисуя новую сцену. На подоконнике появились бледно-розовые гвоздики в стеклянной вазе. За окном была весна. Женщина была уже совсем другой. Болезнь забрала ее густые волосы и мышечную силу. Она исхудала, но по-прежнему улыбалась.

Рядом с кроватью стоял все тот же врач. Николас стоял чуть дальше от него, сложив руки на груди. Стресс изменил его тоже, и он стал выглядеть старше своего возраста.

— Результаты последних анализов неплохие, — говорил врач, сверяясь с бумагами. — Все, конечно, проходит не так быстро, как нам хотелось бы, но прогресс есть.

— Это же хорошо? — спросила женщина.

— Это отлично, — подтвердил врач. — Значит, лечение, скорее всего, работает. Мы продолжаем тот же курс.

Она перевела взгляд на мужа. Ее глаза были уставшими, но живыми.

— Вот видишь, Ник. А ты боялся.

— Я не боялся.

— Милый, я же вижу. Я слишком хорошо тебя знаю. Я выкарабкаюсь, обещаю.

Она улыбнулась шире, и солнце медленно ползло по полу, приближаясь к ее кровати.

Краски сгустились и стали ярче. Приближалось лето.

Женщина спала, отвернувшись к стене, и ее дыхание было неровным. Николас сидел рядом, на краю кровати. Шевельнув пальцами, она открыла глаза и посмотрела на него долгим и мутным от лекарств взглядом.

— Ник, ты здесь? — сказала она слабым голосом.

— Здесь. Куда я денусь.

— Знаешь, о чем я мечтаю? Помнишь, мы ездили в тот пансионат на море? Там был такой длинный и красивый пирс, и мы сидели на нем до темноты. Ты еще жаловался на кофе в столовой.

— Они не умеют его готовить.

— Это было прекрасно. Я хочу еще раз. Когда меня выпишут, мы съездим туда. Снимем тот же номер и будем сидеть на пирсе, смотря на закат.

— Обязательно, милая.

Она замолчала, перевела дыхание. Ей было трудно говорить, но она не останавливалась.

— Послушай меня. Я знаю, что ты меня бережешь, но я сильная, хорошо?

— Что?

— Если все станет хуже, будь со мной честен. Скажи об этом сразу.

— О чем ты говоришь? Все будет хорошо.

— Пожалуйста, пообещай мне. Я не хочу уходить, не попрощавшись с тобой и детьми. Я еще столько должна успеть

В горле у него стоял ком.

— Я обещаю. Но ты обязательно выздоровеешь.

— Хорошо. Это очень важно для меня.

Николас наклонился и поцеловал ее в лоб. Она закрыла глаза и вновь уснула.

Все закружилось, и картина сменилась снова. Кажется, прошло мало времени, потому что каких-либо изменений я не заметил. Мужчина сидел рядом и гладил жену по руке.

— Ты чего такой мрачный? Опять не спал? — спросила она.

— Просто задумался, — ответил Николас и странно улыбнулся.

— О чем?

Он помолчал, затем сделал глубокий вдох и сказал:

— Я говорил с врачом сегодня утром.

Она напряглась и приподнялась.

— И что он сказал?

— Сказал, что лечение сработало. Рак побежден, милая.

Она замерла и прошептала:

— Правда?

— Правда.

— Ник! — она рванула вперед, обхватив его за шею слабыми руками, и прижалась к груди. — Я же говорила! Я знала! Ты понимаешь, что это значит? Я увижу, как наши дети вырастут, смогу обнять их по-настоящему. Мы поедем на море, слышишь?

— Слышу.

— Я же уже почти попрощалась с тобой, но теперь у меня есть вторая жизнь. Ты подарил мне ее.

— При чем же здесь я? Это заслуга врачей.

— Я согласна, но ты всегда был рядом и честен со мной. И вот результат!

Он лишь криво улыбнулся, смотря, как в ее глазах просыпается жадность к жизни. Она была счастлива.

— Так, записывай сразу. Мы посадим тюльпаны и сделаем ремонт в детской! И купим сыну новый велосипед, хорошо?

— Хорошо, — сказал он с усмешкой.

— Теперь все так, как и должно быть.

Николас кивнул. Говорить он больше не смог.

Картина начала тускнеть, а локация — меняться.

Я стоял на кладбище, на ее похоронах. Шел дождь. Капли покрывали черные зонты окружающих. Дети стояли ближе всего к гробу. Она умерла через неделю, так и не успев выполнить свои планы. Она покинула этот мир счастливой и обманутой. Николас стоял за детьми, положив руки им на плечи. Он не плакал.

Священник еще говорил что-то, но я не смог разобрать слов, поскольку сфера погасла. Я вернулся в свой кабинет и окинул мужчину взглядом. На его губах застыла легкая, виноватая улыбка.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость.

— Как Вы считаете, Вы правы?

— Что?

— Вы считаете, что поступили правильно, соврав своей жене?

Он отвел взгляд, а его улыбка стала напряженнее.

— Я не уверен, но думаю, что это было нужно.

— Нужно ей или Вам?

Он замолчал. Я встал и подошел к окну, пытаясь успокоить себя, но даже прекрасный вид не помогал.

— Она просила вас, — произнес я, не оборачиваясь. — Она, умирающая, нашла в себе силы, чтобы попросить у Вас правды. А вы отняли у нее возможность попрощаться с родными и с жизнью.

Я повернулся к нему. Его улыбка сползла с лица.

— Я не хотел, чтобы ей было больно. Я хотел подарить ей покой.

— Ей или себе, Николас? Может, Вы и не смогли вынести правды, но она бы смогла.

Он опустил голову.

— Я не подумал. Я любил ее.

— Только потому что Вы любили ее, Вы не должны были решать за нее. Вы отняли у нее выбор.

— Я знаю.

Я раздраженно подошел к облачной стене и резким толчком прижал к ней ладонь. Стена потемнела, и я обернулся к Николасу.

— Вас ждут.

Он растерянно встал, поправил пижаму, подошел и сказал:

— Можно вопрос?

— Задавайте.

— Я смогу ее увидеть?

— Нет. Она в Раю. Вы не встретитесь.

Он аккуратно и печально кивнул.

— Я понял.

Он без колебаний шагнул в красноватый проход, и тьма окружила его, исчезнув вместе с ним. Я нервно упал на стул и закрыл лицо руками. Наконец успокоившись, я отправил его досье и заполнил бумаги с его данными и решением. Керим был прав, что мне будет тяжело работать, но единственное, что я мог сделать, это подготовиться к приходу новой души.

Глава 5. Алчная

Иногда самое страшное в грешнике не то,

что он сделал, а то, как легко

он научился с этим жить.

(с) Сердечная

Я не успел до конца привести себя в чувство, как дверь резко распахнулась и вошла девушка.

Она сделала несколько шагов, и ее высокие каблуки зацокали по полу. Девушка остановилась и оглядела кабинет с каким-то брезгливым удивлением. Красное платье обтягивало ее фигуру. На запястьях, шее и в ушах красовались золотые украшения. Темные волосы были собраны в пучок. Губы накрашены алым. Ей было тридцать пять лет, но выглядела она моложе.

— Ну и интерьер, — сказала она хрипло. — Я думала, на небесах хотя бы мрамор настоящий будет. А это вообще что вата?

— Это облака. Присаживайтесь, — ответил я, заинтригованный.

Она изящно села, закинув ногу на ногу, расправила платье, достала зеркальце и, мельком глянув на себя, убрала его обратно.

— Меня зовут Кассий. Я ангел-распределитель. А как Ваше имя?

— Маргарита. Можно называть Марго.

— Я здесь для того, чтобы определить, куда Вы отправитесь дальше. Для этого мне нужно будет посмотреть Вашу жизнь.

— О, не думаю, что такому ангелочку понравится это, — усмехнулась она.

Я не стал это комментировать и, как обычно, коснулся сферы. Яркий белый свет ослепил меня на несколько секунд, и, проморгавшись, я оказался у широкой реки.

Я не сразу узнал Марго, потому что она была совсем юной, пятнадцатилетней, в простом ситцевом платье. Девочка стояла по колено в воде и смеялась.

Неподалеку была и другая девушка, примерно того же возраста, с темными волосами, большими глазами. Внезапно Марго оступилась — река здесь делала резкий обрыв — и она ушла под воду с головой. Маргарита начала бултыхаться, стараясь выплыть, но течение медленно тащило ее в противоположную сторону. Она очень плохо плавала.

Та девушка бросилась за ней сразу. Нырнув, она подхватила ее и вытащила на берег. Марго кашляла, отплевывалась и тряслась. Девочка сидела рядом и гладила ее по спине. Она тоже перепугалась.

— Ты что, совсем плавать не умеешь?

— Не умею.

— Хочешь, я тебя научу? И ты будешь в безопасности.

Марго подняла на нее глаза и нервно захохотала.

— Ты только что спасла мне жизнь. Я теперь в долгу у тебя.

— Ничего ты мне не должна. Меня, кстати, зовут Ребекка.

— А меня Марго. Будем знакомы.

Она протянула мокрую руку, и та ее пожала.

Перед глазами все расплылось, и я уже оказался в другом месте. Это была маленькая квартирка, залитая вечерним светом. Окно было открыто, и с улицы доносились чьи-то голоса. Здесь пахло чаем и уютом.

Марго и Ребекка сидели на полу. Между ними на расстеленном пледе стояли две керамические чашки, мисочка с вареньем и маленькая тарелка с уже подсохшим печеньем.

Ребекка сидела, обхватив колени руками, и смотрела куда-то в стену. Лицо у нее было задумчивое, печальное.

— О чем думаешь, родная? — спросила Маргарита.

Ребекка помолчала, после чего спросила:

— Ты боишься чего-нибудь?

— Не знаю, наверное. Что-то случилось?

— Еще ничего не случилось, но может. Я хочу, чтобы эта война и весь кошмар поскорее закончились. И хочу, чтобы нас не разлучили с тобой.

— Нас никто не разлучит, глупая.

— Сама такая, — пробубнила Ребекка и усмехнулась.

Марго взяла с тарелки печенье, разломила пополам и протянула половину подруге.

— Держи. Это последнее.

Ребекка взяла половинку печенья, повертела ее в пальцах и, немного откусив, положила обратно на тарелку.

— А ты когда-нибудь думаешь о том, что будет через десять лет? — спросила она.

— Это очень сложный вопрос. Я даже не знаю, что будет завтра.

— А ты попробуй представить. Где ты, что делаешь, кто рядом.

Марго откинулась на локти и задумалась, затем сказала:

— Ладно. Через десять лет я буду жить в шикарном доме с видом на море и пить кофе на террасе. Пойдет?

— А я буду рядом?

— Только если в качестве прислуги, — саркастично ответила Маргарита.

Ребекка шутливо ударила подругу, и они рассмеялись.

— Ладно, шучу. Конечно, ты будешь рядом.

Девочка улыбнулась и задала новый вопрос:

— А дети у тебя будут?

— Может быть. Я не уверена, что найдется парень, который выдержит мой характер, — сказала она с улыбкой. — А у тебя?

— У меня точно будут. Я люблю детей.

— Значит, я буду плохой маминой подружкой, которая будет учить всему плохому.

— Я думаю, девушка с домом на берегу моря плохому не научит.

Девочки вновь захохотали.

— Я рада, что ты у меня есть, — вдруг сказала Маргарита. — Ты, наверное, единственный человек, с которым я могу быть настоящей.

— Я знаю, — улыбнулась ее подруга.

Квартира изменилась. Света стало меньше, воздух — тяжелее. Окно было завешено старым одеялом, и только узкая полоска серого дневного света пробивалась сквозь эту щель. На полу, на матрасах, сидели люди. Отец, мать и младший брат Ребекки смотрели на Марго с любопытством и неким страхом.

Ребекка же стояла у двери, только что закрыв ее за вошедшими. Маргарита молча разглядывала новых жильцов, сидя на стуле.

— Это временно, — сказала девочка. — Пока мы не найдем более надежное место. Здесь нас никто не тронет. Соседи не знают. Марго не проболтается.

— Не проболтаюсь, — подтвердила подруга.

Отец поднял голову и осмотрел девочку. Он был немолод, взгляд тяжелый.

— Ты понимаешь, чем рискуешь ты и твои родители? Ты знаешь, что бывает с теми, кто прячет евреев здесь? — спросил он.

— Мы все понимаем.

— Нас ищут уже месяц, — добавила мать. — Мы сменили три адреса. Мы не хотели втягивать тебя, но Ребекка сказала, что тебе можно доверять.

— Она не соврала.

— Нам нужно дожить просто до конца войны, — сказал отец.

— Доживете. Если не шуметь и не выходить без крайней нужды, то никто не узнает.

Они еще о чем-то разговаривали, но сцена уже начала меняться. Место было похоже на казенное помещение. Марго сидела на жестком стуле напротив мужчины в сером костюме. На столе лежал толстый чемодан. Он придвинул его в сторону девушки.

— Если хочешь, можешь пересчитать.

Марго не шелохнулась. Она смотрела на чемодан и молчала.

— Ты понимаешь, что от тебя требуется?

— Понимаю, — ответила девушка.

— Нам нужен только адрес. Мы знаем, что ты знаешь, где они прячутся.

Марго все еще не сводила глаз с чемодана. Мужчина пододвинул его еще ближе.

— Здесь хватит, чтобы уехать отсюда, купить дом, начать новую жизнь. Ты молодая, красивая девушка. Зачем тебе этот риск?

Она молчала. Мужчина глубоко вздохнул.

— Я понимаю, что это непросто, но ты подумай получше. Их все равно найдут. Так ты сможешь спасти хотя бы себя.

Маргарита посмотрела на мужчину. Ее лицо было спокойным, но я чувствовал сильную борьбу.

— У меня есть еще время подумать?

— Нет, — ответил мужчина. — Либо сейчас, либо никогда. Они могут сменить убежище в любой момент.

Марго еще раз посмотрела на чемодан, заполненный огромной суммой денег. Она сидела неподвижно. Мужчина же молча ждал. Прошло, наверное, две минуты тишины. Затем девочка протянула руку и взяла чемодан.

— Адрес.

Она назвала. Мужчина записал и кивнул.

— Разумное решение. Можешь идти.

Марго встала, сжала в руке чемодан и вышла из кабинета.

Сцена снова начала меняться, рисуя серую улицу, загруженную военными. У старой кирпичной стены уже стояли люди. Отец Ребекки был в одной тонкой рубашке, его седые волосы растрепал ветер. Мать прижимала к себе детей и шептала им что-то на ухо, стараясь вложить в них всю любовь за оставшиеся секунды. Мальчишка стоял, вцепившись в нее, и рыдал.

Ребекка встретилась взглядом с Марго, которая стояла в первом ряду. Кажется, она все поняла. Маргарита хотела отвернуться, но не смогла. Она смотрела, как солдаты поднимают оружие, как отец расправляет спину, желая уйти достойно, как Ребекка, не отрываясь, смотрит на нее и тихо плачет.

Кто-то дал команду, и грохнул залп. Тела упали на мерзлую землю.

Марго, видя это, стошнило. Она чуть не потеряла сознание. В груди девочки что-то сильно сжалось. Вспомнив о деньгах, она немного успокоилась, пробормотав что-то в стиле: “Хочешь жить — умей вертеться”, и, развернувшись, ушла прочь.

Цвета начали смешиваться и расползаться. Я стоял в красивом дорогом доме. Маргарита сидела в кресле у окна, в своей собственной просторной светлой гостиной с высокими потолками. На ней было похожее платье, которое я уже видел, встретив ее. В руках она держала чек на крупную сумму. Она зачислила деньги в приют для детей, потерявших родителей.

Я видел облегчение в ее глазах, словно этим она смогла откупиться от своего прошлого, будто это не лишь маленькая часть того, что у нее было. Я подошел ближе, чтобы услышать ее мысли, но, к моему удивлению, у нее и до этого не было особо сильного раскаяния, лишь маленькое чувство вины. Теперь даже оно угасло. Судя по образу в ее голове, с годами она забыла лицо Ребекки и все, что с ней было связано. Похоже, что она считала эту ситуацию лишь удачной сделкой. Она думала, что она успешный и хороший человек, потому что измеряла такие качества деньгами. Это даже не разозлило меня, потому что это был первый человек за мой опыт, который так спокойно живет после того, что сделал.

Дверь в гостиную приоткрылась, и в щель просунулась голова девушки, похожей на секретаршу.

— Ого, — сказала она, заходя и бесцеремонно заглядывая через плечо Маргариты. — Это что, благотворительность? Дай посмотреть. Когда это ты в хорошеньких подалась?

— Во-первых, это правда хорошее дело. Я не такой зверь, как ты думаешь, Эмма.

— А во-вторых?

— Во-вторых, это для пиара. Люди должны думать, что я ангел.

— Почему не богиня сразу?

Маргарита откинулась в кресле и посмотрела на нее с усмешкой.

— Я сложный человек. Не настолько гнилой, как ты, наверное, считаешь, но и не святая. Просто у меня большие деньги.

Эмма покачала головой.

— Ладно-ладно, ангел. Завтра в девять к нотариусу. Не проспи.

— Я помню.

Эмма вышла. Маргарита допила вино из бокала, который я заметил не сразу, и вновь посмотрела на чек. В ней не было гордыни или стыда, она сделала ровно то, что считала правильным для себя и своего имиджа.

Сфера постепенно начала гаснуть. Я оказался в своем кабинете и уставился на Марго. Та смотрела с легкой усмешкой, как будто все происходящее было для нее любопытным спектаклем.

— Ну что? Каков вердикт?

Я посмотрел на нее серьезнее.

— Вы правда не понимаете?

— Что именно?

— Вы обрекли свою же подругу и ее семью на смерть, а воспринимаете это так, словно речь идет о штрафе за превышение скорости. Неужели Вам ни капли не совестно?

— Послушайте, Кассий, или как Вас там. Я не горжусь тем, что сделала, но и не жалею. Между прочим, я спасла одним чеком больше людей, чем убила. Мне кажется, что все справедливо.

— В Ваших словах есть смысл, но жизнь — это не арифметика, Марго.

— Все в жизни — арифметика. Доходы, расходы, активы, пассивы. Я в этом бизнесе уже очень долго. И знаете, что я поняла? Все можно посчитать. Даже совесть.

— И сколько же стоит Ваша совесть?

— Ровно столько, сколько я заплатила.

— Вы правда в это верите?

— Я этим живу, ангелок.

Я тяжело вздохнул.

— Лично Вы никого не спасли, Марго. Вы лишь сделали привычное для себя дело, отправив куда-то незначительную для Вас сумму. Вы даже не знаете детей, которым, возможно, помогли, а они не знают Вас. Я не могу говорить, что этот поступок пустой, это заслуживает в какой-то степени уважения в любом случае, но не стоит забывать о том, что погубили Вы как раз не случайных людей. Вы убили людей, которые доверяли Вам больше всего на свете. Вы убили Ребекку, которая считала Вас своей сестрой. Вы продали свои же чувства, Маргарита.

Усмешка на ее лице дрогнула.

— Я не обязана перед Вами оправдываться.

— Оправдаться и не получится.

Марго сжала губы. Пальцы ее правой руки сжали край платья.

— Мда, веселиться Вас совсем не учили. Валяйте уже свой приговор, нет сил уже сидеть здесь.

Я встал и подошел к той же стене, раскрыв проход. Она потеплела и потемнела, став красноватой и густой, словно вино.

— Мне нечего Вам предложить, кроме этого, — сказал я.

Маргарита посмотрела на проход. Ее ухмылка стала скорее защитной, нежели беззаботной.

— Так даже лучше. Я уже сделала выводы, какие скучные ангелочки.

Она встала, поправила платье и пошла к проходу.

На пороге она обернулась.

— Не думайте, что я настолько плохая. Я правда любила Ребекку. Она тоже была мне как сестра. Просто бизнес есть бизнес.

И шагнула в красноватый сумрак. Стена сомкнулась.

Я сел за стол и не понимал, что я испытываю. Наверное, я был изумлен многогранностью людей. Она спокойно принимала решения, которые считала выгодными, и делала все, чтобы эти решения не мешали ей спать, какими жуткими они бы ни были. Думаю, либо это самое страшное, что может быть в человеке, либо я совсем не знаю этих людей. Я ненадолго закрыл глаза, а затем вернулся к привычной рутине из бумаг и подготовки к очередной жертве, стараясь не думать больше ни о чем.

Глава 6. Ученый

Иногда истина стоит слишком дорого,

но мы все равно платим, потому что

не можем жить, не зная. Такова уж

природа человека.

(с) Сердечная

Я вышел из кабинета, взяв перерыв на несколько минут, чтобы перевести дух и налить себе мятного чая. Готовится он не совсем так, как на Земле. Сначала рабочие аккуратно собирают стеклянные цветы, получившие свое название из-за полупрозрачных лепестков. Затем от цветков отделяют корень и начинают медленно перемалывать его толкушкой, пока не выступит сок. Именно этот сок дает вкус, похожий на мятный. После этого корень смешивают с лепестками и заливают светом. По большому счету, этот чай назвали так только для того, чтобы быть ближе к людям. Должен сказать, ангелам не нужна ни еда, ни вода для поддержания жизни, но некоторые вкусы могут успокоить или дать сил. Это мне сейчас и было нужно.

Вернувшись в кабинет, я удобно расположился в своем кресле и уже допивал чашку, когда дверь открылась. На пороге стоял пожилой мужчина. Возраст его превышал шестьдесят лет. Сам он был невысоким, сутуловатым, в очках с тонкой серебряной оправой, которые держались на самом кончике носа. Одет он был в старый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях. Седые волосы торчали в разные стороны.

Он замешкался на пороге, оглянулся и сказал:

— Простите, мне точно сюда? Кажется, я умер, да? — произнес он тихим, интеллигентным голосом.

— Умерли, — подтвердил я. — Проходите, присаживайтесь. Мое имя Кассий. Я ангел, определяющий Вашу судьбу.

— Ангел? — он прищурился, поправил очки. — Это интересно. Представьте мое удивление: я, знаете ли, прям в таких ангелов не верил. Я знал, что Бог существует, но рассматривал это всё с более научной точки зрения.

Он прошел к столу и сел.

— Как Вас зовут? — спросил я.

— Филипп. Я ученый.

— Приятно познакомиться. Сейчас я буду смотреть Вашу жизнь, Филипп.

Он кивнул и вдруг спросил:

— А Вы... будете решать, куда меня отправить? В Рай или в Ад?

— Да.

— И Вам хватает информации, чтобы судить человека?

— Если я почувствую, что мне недостаточно информации, то легко могу это исправить.

Он задумался, потом чуть улыбнулся:

— Прошу прощения. Мне просто очень интересно.

Я понимающе улыбнулся и коснулся досье. Кабинет передо мной растворился.

Я стоял в небольшом доме. Комната была маленькой, но уютной. Вокруг меня были старый диван, книжные полки до потолка и герань в глиняном горшке на подоконнике.

На полу, разложив вокруг себя цветные карандаши, сидел мальчик лет шести. Светлые волосы взъерошены, язык высунут от усердия. Он рисовал человека в белом халате, склонившегося над кроватью. Рядом стояла коробка с красным крестом, а сверху кривыми печатными буквами было выведено: «Больница». Человечек держал в руке что-то похожее на шприц, а пациент на кровати улыбался.

Дверь скрипнула, и в комнату вошел дедушка с добрыми морщинками вокруг глаз. Он опирался на трость, но двигался бодро.

— Ну-ка, что тут у нас? — спросил он, опускаясь в кресло рядом с внуком.

— Я нарисовал! — мальчик вскочил и подбежал к дедушке, протягивая рисунок. — Смотри! Это доктор. Он лечит людей. А это больница. А это лекарство.

Дедушка взял рисунок, отставил подальше, прищурился.

— Ого. И что же это за лекарство?

— Оно от всего помогает. От кашля, от температуры, от переломов и даже от... — мальчик задумался, — от рака!

— От рака? — дедушка приподнял бровь. — А ты знаешь, что такое рак?

— Это когда человек болеет и может умереть. Мне мама говорила. Я хочу, чтобы никто не умирал.

Дедушка помолчал, глядя на рисунок, после чего перевел взгляд на внука.

— И кем же ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Ученым! — выпалил мальчик. — Доктором-ученым! Буду работать в лаборатории. Я видел в мультике, что там много пробирок и микроскопов. Я буду изобретать самые лучшие лекарства, чтобы все выздоравливали.

— Ученым, значит. — Дедушка погладил усы и вдруг громко расхохотался. — Ну, ты даёшь! Но это очень серьезно, юноша. Это тебе не просто шприцы рисовать. Там учиться надо много, книжки читать. Не испугаешься?

— Не испугаюсь! — мальчик топнул ногой. — Я умный и мама говорит, что я со всем справлюсь!

— Ну, раз мама говорила, значит, так и есть. — Дедушка притянул его к себе и обнял. — Тогда дерзай. Только смотри, про стариков не забывай. Нам тоже лекарства нужны.

— Я для всех-всех сделаю! — пообещал мальчик.

Дедушка еще раз посмотрел на рисунок, потом бережно положил его на стол.

— Знаешь что, — сказал он. — Я этот рисунок сохраню, а когда ты вырастешь, я тебе его покажу.

Мальчик просиял и снова схватился за карандаши. Дедушка сидел в кресле, смотрел на него и улыбался.

Вдруг сфера дрогнула, и дом изменился. Комната стала другой. На подоконнике лежали стопки разных книг, повсюду валялись бумаги, исписанные мелким, неразборчивым почерком, у окна стоял телескоп, направленный в небо, а рядом — старый микроскоп.

Филипп вырос, кажется, больше чем на 10 лет. Он сидел за столом и сжимал в руках белый плотный конверт университета, о котором мечтал последние четыре года. Там лучшая медицинская программа в стране, куда поступить было почти невозможно и куда он отправил документы, почти не надеясь. Рядом стояли родители. Мать, уже немолодая, с теплыми руками и встревоженным лицом, теребила край фартука. Отец, высокий и молчаливый, тоже стоял рядом, и взгляд у него был напряженный.

— Ну что ты тянешь, — не выдержала мать. — Открывай уже. Сердце не на месте.

— Я боюсь, — честно сказал Филипп.

— Нечего бояться. Мы с мамой верим в тебя, — спокойно ответил отец.

Филипп глубоко вздохнул и аккуратно раскрыл конверт, стараясь не повредить бумагу. Он вытащил письмо, развернул, пробежал глазами первые строчки несколько раз. Потом вскочил так резко, что стул отлетел к стене.

— Меня взяли! — заорал он. — Я прошел!

Мать ахнула и всплеснула руками. Отец широко улыбнулся. Филипп схватил мать в охапку и закружил по комнате, едва не опрокинув телескоп. Она смеялась, пыталась его утихомирить, но он уже подхватил отца, и они втроем топтались среди разбросанных бумаг, обнимаясь и хохоча.

— Я знал! — кричал Филипп.

Отец крепко хлопнул его по плечу:

— Молодец. Мы тоже знали, что у тебя все получится.

Филипп стоял посреди комнаты, счастливо прижимая письмо к груди. Эта картина невольно заставила меня улыбнуться. Похоже, что у этого мальчика исполнилась главная мечта его жизни. Что же заставило его оказаться в моем кабинете?

Как только я задался этим вопросом, все вокруг закружилось, перенося меня дальше. Вместо разбросанных бумаг на столе лежали аккуратные стопки рабочих записей, графиков и медицинских справочников. За окном был вечер, и в комнате горела лампа, бросая желтый свет на стены.

Филипп вошел в дверь, не снимая пальто. Сейчас ему было около тридцати лет. Его жена, сидевшая в кресле с книгой, сразу все поняла. Она отбросила книгу и поднялась ему навстречу.

— Что случилось?

Филипп хотел что-то сказать, но его голос сорвался. Она подошла, взяла его за руки и заглянула в лицо.

— Кто на этот раз?

— Девочка. Ей было всего лишь восемь лет. Лейкемия. Мы все перепробовали, но ничего не помогло. Она умерла сегодня утром у меня на руках.

Жена крепко обняла его, а он уткнулся лицом ей в плечо и замер.

— Я должен был сделать хоть что-то. Я не могу больше смотреть, как они умирают. Это невыносимо.

— Дорогой, ты делаешь больше, чем кто-либо. Ты спасаешь тех, кого можешь спасти.

— Я хочу спасать всех. Понимаешь? Должен же быть какой-то способ, но я не могу его найти.

Женщина отстранилась и взяла его лицо в ладони.

— Ты найдешь. Если кто-то и сможет это найти, то это будешь ты. Я верю.

— А если нет?

— По-другому и быть не может. Я уж точно хорошо тебя знаю.

Он помолчал и уверенно кивнул. Похоже, что слова жены придали ему невероятную силу.

— Я начну завтра же. Я поговорю с главным врачом и попрошу лабораторию. Плевать, что мне придется для этого сделать.

— Вот и хорошо, — она поцеловала его в лоб. — А теперь иди поужинай.

Он снял пальто, прошел на кухню и сел за стол. Женщина поставила перед ним тарелку с едой и села напротив. Он ел молча, его глаза бегали по всей комнате, а в голове крутились миллионы гипотез и формул.

Все вокруг дрогнуло, а дом постепенно разрушался, рисуя неизвестное мне место. Передо мной возникла полноценная подземная лаборатория с белыми стенами и мягким голубоватым свечением. Вдоль стен тянулись ряды оборудования: центрифуги последнего поколения, холодильные камеры с образцами, электронные микроскопы, мониторы. Я даже сначала не поверил своим глазам. В центре стояла медицинская кровать с автоматической системой мониторинга жизненных показателей.

Филиппа я увидел у постели худого, старенького пациента. Он был подключен к капельнице. Рядом с ним также стояли два ассистента в таких же белых халатах.

— Я должен напомнить о рисках этого эксперимента. Еще я надеюсь, что Вы внимательно ознакомились с договором, понимая, что это незаконно. Мы

провели сотни тестов на животных, но Вы должны понимать, что человеческий организм работает гораздо сложнее. Вы

— Я уже подписал бумаги. Я понимаю, что что-то может пойти не так. Я просто хочу перестать уже бороться с этим и получить сумму денег, которую Вы мне обещали.

— Хорошо.

Филипп взял со стола большой шприц, в котором светилась бледно-голубая жидкость, и включил диктофон, чтобы сказать:

— Запись первая. Эксперимент первый. Я тестирую модифицированные наночастицы, запрограммированные на поиск и уничтожение раковых клеток. Сейчас произойдет ввод этого препарата в кровоток, и он активируется только при контакте с определенным белком, который вырабатывают мутировавшие клетки. Теоретически препарат уничтожит опухоль, не затронув здоровые ткани.

— А практически? — спросил пациент.

— Сейчас и узнаем. Возможно, Вы станете первым человеком, излечившимся от рака четвертой стадии всего за три дня.

Филипп кивнул ассистентам. Те подошли ближе, положили руки на плечи пациента и стали записывать показатели. Ученый приставил шприц к вене и ввел препарат. Голубая жидкость исчезла мигом, войдя в пациента.

— Введение завершено. Начинаем мониторинг, — сказал Филипп, записывая.

Пациент лежал неподвижно, глядя в потолок. Прошло около двух минут. Показатели были стабильными. Ассистенты переглянулись и начали шептаться друг с другом.

— Кажется, работает, — сказал один из них.

— Рано делать выводы, — ответил второй.

Прошло еще несколько минут, и пациент вдруг поморщился, потерев грудь.

— Доктор, у меня внутри какое-то жжение.

— Это нормально. Препарат активируется.

Симптом усиливался. Пациент начал дышать чаще. На мониторе запрыгали цифры. Пульс пополз вверх, давление упало. Ассистент тревожно посмотрел на Филиппа.

— Доктор, у него тахикардия. Сатурация падает. Если не вмешаться

— Ждем.

— Но

— Это приказ. Я сказал: ждем.

Прошло еще три минуты. Пациент застонал и выгнулся дугой на кровати. Его лицо побелело, на лбу выступил пот. Мониторы запищали громче.

— Доктор! Пульс сто сорок, давление критическое. У него начинается отказ органов!

— Вводите антидот, — сказал второй ассистент, хватаясь за шприц.

— Нет! — Филипп остановил его рукой.

— Вы с ума сошли? Он же умрет!

— Я должен увидеть, как препарат поведет себя до конца. Еще минуту.

Пациент захрипел и забился в конвульсиях. Глаза закатились. Монитор запищал непрерывным сигналом.

Филипп снял очки и потер глаза. Его лицо было усталым. Он вновь достал диктофон и продолжил запись:

— Реакция отторжения наступила на четвертой минуте. Неудачный опыт.

— Доктор — начал ассистент.

— Отставить. Он знал, на что шел. Его смерть не была напрасной. Мы получили важные данные. Теперь мы знаем, что нужно менять формулу.

Он взял планшет и начал делать пометки, даже не глядя на тело умершего старика. Через несколько секунд он поднял глаза на ассистентов.

— Чего стоим? Ищите добровольцев, кто согласится. Мы обязаны продолжить, спасая миллионы.

Ассистенты помолчали некоторое время, после чего кивнули и ушли выполнять поручение.

Краски вокруг тревожно запрыгали, и лаборатория обновилась. На мониторах вновь бежали графики, капельница мерно отсчитывала секунды. Филипп стоял у кровати, на которой лежала немолодая, но и не совсем старая женщина. Рядом стоял один ассистент. Второй, похоже, не смог найти в себе силы, чтобы продолжать это дело.

— Эксперимент номер семнадцать, — произнес Филипп в диктофон. — Пациент: женщина, пятьдесят лет, рак поджелудочной железы четвертой стадии. Прогноз без лечения: два месяца. Вводим модифицированную формулу. Доза: двадцать пять миллилитров.

Он приставил шприц к вене. Жидкость, в этот раз более зеленоватая, ушла под кожу.

— Самочувствие? — спросил Филипп.

— Нормально, — ответила пациентка.

— Хорошо.

Прошло несколько секунд. Ученый не сводил глаз с мониторов. Показатели оставались стабильными. Пульс ровный, давление в норме, сатурация девяносто шесть. Ассистент, стоявший неподалеку, поднял бровь.

— Уже долгое время никакой реакции.

— Ждем. Не расслабляемся.

Прошел час. Пациентка к этому времени задремала. Ассистент обновил данные и вдруг замер.

— Доктор, посмотрите на это. Маркеры опухоли и правда снижаются.

Филипп наклонился к экрану и всмотрелся в цифры. Его руки задрожали, но он смог достать аудиоустройство.

— Первичная реакция положительная. Ухудшений нет. Опухоль сходит. Пациент стабилен.

— Доктор, Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. Кажется, мы нашли.

Он отошел от кровати и сел на стул, ухватившись руками за голову. Он не мог поверить, что наконец-то завершил дело всей своей жизни. Миллионы людей смогут жить. Перед тем как уйти, я узнал причину его смерти. Он настолько обрадовался результату, что его сердце не выдержало. Какова же ирония.

Все покрылось туманом, и сфера погасла. Я вернулся в кабинет.

— Вы убили шестнадцать человек, — сказал я.

Филипп виновато опустил голову.

— Это правда. Я много раз жалел о том, что использовал людей ради данных. Многих из них я мог спасти и отсрочить их смерть, но тогда я не получил бы

достаточно информации для себя. Если бы я вернулся назад, то поступил бы точно так же, ведь дело касается миллионов людей.

— В этом Вы правы.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Правда?

— Да. Лекарства действительны, но я хочу задать Вам вопрос, прежде чем озвучу свое решение.

— Какой?

— Вы чувствуете себя виноватым?

Филипп помолчал.

— Да. Неимоверно. Я помню каждого, кто участвовал в этом.

— Зря. Не стоит винить себя, Филипп.

Он проморгался, явно не ожидая того, что я скажу.

— Что?

— Я заметил в Ваших глазах угрызения совести. Я хочу их развеять. Они все равно были обречены. Каждый из них знал свой диагноз и понимал, что времени почти нет. Вы подарили им возможность умереть достойно, помогли им стать частью чего-то большего.

Филипп долго смотрел на меня. Его губы слегка дрогнули.

— Я думаю, что есть истина в ваших словах.

Я медленно встал и в очередной раз подошел к облачной стене. Когда я прижал к ней руку, начало проявляться небесно-золотое свечение.

Филипп посмотрел на проход.

— Это дорога в Рай?

— Все именно так, Филипп. Отдохните. Вы сделали все, что могли. Вы подарили жизнь миллионам людей, вдумайтесь в это число.

Он встал, не веря в происходящее, и начал шагать к проходу. Ученый приостановился, пытаясь запомнить этот момент надолго.

Затем быстрым шагом он вошел, и проход закрылся.

Я подошел к окну и стал обдумывать то, что сделал этот человек. Теперь миллионы будут жить, правда? Это ли не прекрасно! Жаль, что женщина из моего третьего дела не застала этого момента. Наверное, значит так было нужно.

Глава 7. Атеистка

Иногда добро, сделанное без веры,

оказывается чище, чем вера без добра

(с) Сердечная

Со временем я стал лучше понимать свое дело. Я сложил руки на столе и опустил на них голову, позволив себе на минуту ни о чем не думать.

Дверь приоткрылась, и в кабинет кто-то очень осторожно вошел.

Я поднял голову. На пороге стояла молодая русоволосая девушка, одетая в простую футболку и темно-синие джинсы. Ей было не больше двадцати семи лет. Огромные голубые глаза были вытаращены так, что казалось, они займут все лицо. Похоже, смерть застала ее врасплох.

Она застыла на полпути, словно ее тело стало слишком тяжелым грузом, чтобы идти.

— Ого, — как-то разочарованно сказала она.

— Здравствуй, — сказал уже я.

Она немного дернулась от моего голоса, но с места не шелохнулась. Девушка перевела взгляд на свои руки, повертела ладонями и сжала пальцы, как будто проверяла, работает ли тело до сих пор.

— Я умерла?

— Это сложно осознать, но да.

— Ясно...

Она кивнула, все еще стоя на том же месте, после чего резко сказала с истерическим смешком:

— Хотя нет. Вообще не ясно.

— Понимаю. Присядьте же.

Она все же подошла к столу, упала в кресло и молча уставилась на меня во все глаза.

— Меня зовут Кассий. Я ангел-распределитель. Это значит, что я

— Ангел? — перебила она. — Что я здесь делаю? И разве у Вас нет крыльев? Простите, простите! Я просто видела их у других ангелов.

— Мои крылья спрятаны под формой, чтобы больше напоминать облик человека. Да и они не нужны мне, пока я работаю.

— А.

Девушка замолчала снова. Мне уже приходилось видеть души, которые погибли слишком резко, но я чуял, что здесь было что-то еще. В любом случае, я скоро об этом узнаю.

— Как Вас зовут? — спросил я.

Она помолчала, бегая глазами по комнате, словно от нервов забыла свое имя.

— Катя. Полное — Екатерина.

— Екатерина, мне нужно будет осмотреть Вашу жизнь, чтобы принять решение, куда Вы отправитесь дальше.

Она все еще ошарашенно кивнула. В ее глазах загорелось голодное любопытство.

Я прикоснулся ладонью к досье, и оно заполнило мой разум. Очутился я на обычной кухне. Мне сразу запахло свежим хлебом и чем-то мясным. За небольшим столом, застеленным клетчатой скатертью, сидела семья. На столе стояли четыре тарелки с супом и соль в деревянной солонке.

Кате было около пяти лет, и она сидела на стуле, подобрав под себя ноги, чтобы лучше дотягиваться до стола. Ее отец сидел напротив. Это был высокий широкоплечий мужчина с темной бородой. Его большие мозолистые руки были сложены в молитвенном жесте. Он закрыл глаза, склонил голову и начал что-то шептать. Мать, сидевшая рядом с девочкой, сделала то же самое. После этого подключилась и старшая сестра. Катя же поспешно опустила голову и зажмурилась, оставив один глаз чуть приоткрытым.

— Господи, благодарим Тебя за пищу, которую Ты дал нам сегодня, — сказал отец громче своим низким голосом. — За хлеб, что скоро будет на этом столе, за руки, что его испекли, за землю, что взрастила зерно. Благослови нашу семью и дай нам сил прожить этот день достойно. Аминь.

— Аминь, — сказали мама и сестра одновременно.

Девочка замешкалась.

— Екатерина. Ты опять не повторила.

— Прости, отец, я засмотрелась.

— На что же?

— На тебя. Ты говоришь с Богом так, как будто Он сидит рядом, но я Его не вижу.

Глава семьи улыбнулся.

— Он здесь есть. Просто Его не все умеют замечать.

— А я научусь этому, когда вырасту?

— Только если захочешь.

Катя задумалась, затем спросила:

— А почему мы с Ним говорим перед едой? Он что, голодный?

Отец тяжело вздохнул и сделал серьезное лицо.

— Это называется уважение, которым ты пренебрегаешь сейчас. Ты должна чувствовать это здесь, — он грубо коснулся своей груди. — Бог сотворил тебя. Ты должна помнить это, когда говоришь с ним.

— Извини, отец. Я буду стараться лучше.

Отец протянул руку через стол и накрыл ее маленькую ладошку своей.

— Очень на это надеюсь. Ешь. Теперь можно.

Девочка взяла ложку, и в этот момент меня перенесло дальше. Теперь я стоял в небольшой уютной комнатке с ковром на полу и книжными полками вдоль стен. За окном был слышен стук дождевых капель по стеклу.

Катя немного выросла, но все еще была маленькой девочкой. Она сидела на полу, скрестив ноги, и обнимала мертвое тело питомца. Это была рыжевато-коричневая дворняжка. Пес лежал неподвижно, и его открытые глаза уже остекленели. Катя прижимала его к груди и громко рыдала. Слезы капали на рыжую шерсть. Она гладила собаку по холодеющей голове и повторяла:

— Нет, нет. Пожалуйста, только не это...

Мама стояла рядом, сложив руки на груди. Ее лицо было спокойным.

— Екатерина, перестань. Бог забрал его к себе.

Девочка подняла на нее свои заплаканные глаза.

— Что? Как это?

— Бог забрал его в Рай. Ему там хорошо. У него больше ничего не болит. Ты не должна плакать. Ты должна радоваться за него.

Катя замерла. Ее слезы на секунду стихли. В глазах маленькой девочки проступило непонимание, смешанное с детским гневом.

— Забрал? — переспросила она.

— Всех нас рано или поздно заберет Господь. Это нормально.

Девочка опустила голову, и ее руки, обнимающие мертвого пса, задрожали.

— Если Бог решил забрать его у меня, чтобы я плакала, то я презираю его! Никакой он не хороший, он полный дурак!

Секундная тишина, и мать рванулась вперед.

Она схватила дочь за шею, дернула вверх, заставляя подняться на колени, и сжала ее лицо ладонью.

— Как ты смеешь говорить такое о Господе?! Ты дитя Божье! Ты живешь благодаря лишь ему! А ты неблагодарная и обнаглевшая девчонка, смеешь открывать свой грязный рот и оскорблять Творца?!

— Мама, хватит, мне больно.

— Молись! — она встряхнула ее. — Молись сейчас же! Проси у Бога прощения, чтобы он не покарал тебя за эти слова!

Катя пыталась вырваться, но пальцы матери впивались сильнее.

— Я не хочу молиться! Я хочу, чтобы пушистик был жив!

— А я хочу, чтобы ты не росла безбожной тварью! Живо, я сказала! Молись, пока не почувствуешь, что ты прощена! Иначе не смей называть меня матерью!

Она толкнула Катю на пол. Та упала рядом с телом собаки. Мать стояла над ней и, тяжело дыша, ждала. Девочка опустила голову, сложила свои дрожащие руки, как ее учили, и начала шептать слова молитвы. Я видел, как где-то внутри у нее треснуло зернышко веры.

Комната задрожала, и я оказался уже в другом месте. Кажется, я находился в операционной ветеринарной клиники. Яркий свет ламп заливал помещение.

Кате уже было около двадцати пяти лет. Она стояла в хирургическом халате, шапочке и маске. Перед ней лежала старая, тощая кошка. Ее привезла хозяйка сразу, как почувствовала неладное. У нее оказалась опухоль в брюшной полости, и без операции она бы не протянула и нескольких дней.

Медсестра подавала Екатерине инструменты и следила за показателями. Откуда-то, видимо, для спокойствия звучала тихая музыка.

— Зажим.

— Держу.

— Еще один нужен. Смотрите, опухоль начала прорастать в стенку кишечника. Если бы ее притащили позже, то не спасли бы.

Катя была собрана и напряжена, словно натянутая струна. Операция длилась больше двух часов. Ей нужно было убрать опухоль и наложить швы, не задев сосуды. У кошки дважды падало давление, и Екатерина, не повышая голоса, командовала препараты и дозировки. Через сорок минут она произнесла:

— Все, закрываем.

Медсестра наложила повязку. Катя стянула перчатки и бросила их в утилизатор. Сняв маску, она отошла и закрыла глаза.

— Жить будет?

— Конечно, — ответила Катя.

Спустя несколько минут кошку показали хозяйке. Она прижимала руки к груди, и в ее глазах стояли слезы. Это была пожилая женщина с теплым платком на плечах.

— Господи, слава Богу!

Она перекрестилась и неразборчиво прочитала какую-то молитву.

— Слава Богу! Это Бог послал мне Вас. Он спас мою девочку.

Катя вежливо улыбнулась.

— Я рада, что все обошлось. Следите за швом.

— Обязательно! Спасибо Вам.

Женщина взяла переноску и, продолжая благодарить, вышла из клиники. Катя проводила ее взглядом, и улыбка медленно сползла с ее лица. Она стояла у стойки, глядя на дверь, и молчала.

Подойдя ближе, я услышал ее мысли.

— И при чем здесь Бог? Это я два часа стояла за операционным столом, держа ее сердце в руках. Это я ее спасла. Если Бог есть, разве он допустил бы такое?

Она потерла переносицу, взяла со стойки следующую карту и пошла по коридору. Мне пришлось идти за ней, пока ее мысли текли дальше.

— Я не против, чтобы они верили, но я так не могу. Слишком много больных животных и людей умирают в один день. Если Бог есть, то почему допускает это? Я никогда его не пойму.

Она ненадолго остановилась у окна, выходящего во внутренний двор, и смотрела, как маленькие дети смеялись и бегали.

— Нет, Бога определенно нет. Есть только мы.

Пока краски смешивались, перемещая меня в очередное место, я думал, что скажу ей, как только вернусь в кабинет.

Я снова оказался в ее доме. Похоже, это была все та же комната с книжными полками. На удивление, она почти не изменилась, хотя прошло столько времени.

Катя сидела на диване, поджав ноги. Ей было уже около двадцати шести лет. По всей видимости, она приехала в гости к родителям. На кофейном столике стояли две чашки с уже остывшим чаем.

— Я не понимаю тебя. Ты всегда была доброй, помогаешь животным. Это же не просто так. Это от Бога, дочь. Он дал тебе этот дар. Как ты можешь его отвергать после этого?

— Мам... Я просто не приписываю свои заслуги тому, кого никогда не видела. Я помогаю, потому что не могу иначе.

— Вот именно! И ты не задумывалась, почему? Бог направляет тебя, а ты упираешься.

Девушка взяла чашку, сделала глоток и поморщилась, поставив остывший и горький чай обратно.

— Я не упираюсь. Я не хочу лицемерить. Ты всегда мне говорила принять веру, чтобы попасть в Рай, как будто это какая-то официальная сделка. Я не хочу делать добро лишь для того, чтобы выбить себе место в блаженном мире. Я помогаю, потому что чувствую, что должна что-то сделать. Уж лучше я попаду в Ад, чем буду так рассуждать. Уж прости меня.

Мать поджала губы, а в глазах ее промелькнуло разочарование.

— Ты говоришь очень горькие слова, дочка. Думаешь, без Бога ты могла бы быть хорошим человеком? Это гордыня, Катя. Все, что ты имеешь — от Бога.

— Пусть так. Я буду только рада этому, но я не могу по-настоящему поверить.

— Ты просто плохо стараешься.

— Это не так. Мам, я понимаю, почему ты веришь, но не могу это делать, как ты, просто прими это.

Она встала и, взяв свою сумку, отправилась к двери.

— Я приеду через месяц, если мне выбьют выходные.

— Приезжай, дочь. Я буду молиться за тебя.

Катя остановилась на пороге.

— Это необязательно.

Она вышла, и я направился за ней. Какое-то время я шел по городской улице. Был уже вечер, и над дорогой зажглись фонари. Екатерина шла по тротуару и думала о завтрашнем дне. Внезапно она заметила серого и пушистого котенка. Он сидел на краю и смотрел на дорогу. Затем сорвался с места и побежал на проезжую часть за мотыльком.

— Стой! — крикнула она.

Котенок ее не послушался. Он выбежал на дорогу и замер посреди полосы, испуганный светом фар. Катя бросилась вперед, не думая. Она схватила котенка и отшвырнула его на тротуар. Она хотела отпрыгнуть от машины, но не успела. Прозвучал страшный удар. Ее отбросило метров на пять, сумка отлетела в сторону. Девушка лежала на спине и не чувствовала своего тела. Она смотрела на небо, чувствуя, как ей трудно дышать.

Вокруг уже собрались люди. Кто-то кричал: “Вызовите скорую!”, толпа зевак смотрела на происшествие. Водитель выскочил из машины и бежал к ней. Где-то на границе сознания она слышала, что происходит на улице, но, кажется, времени оставалось уже мало.

Она облизала разбитые губы, ощутив привкус крови. Я услышал ее последние мысли.

— Если ты все-таки есть, прости меня за неверие. А если нет, то я буду искренне рада своей правоте.

Она чуть улыбнулась и закрыла глаза навсегда. Последний выдох сорвался с ее губ и растворился в вечернем воздухе.

Все вокруг погасло, и я оказался в привычном мне кабинете. Катя все еще осматривала меня с каким-то детским изумлением. Увидев, что я вернулся в привычное состояние, ее взгляд стал осознаннее.

Я был в замешательстве. Эта девушка всю жизнь сомневалась в Боге и его справедливости. По всем правилам это считается грехом и путем в Ад, но разве я могу проигнорировать то, сколько животных она спасла, даже ценой собственной жизни? Я прокручивал в голове все, что успел увидеть. Была ли в ее мыслях злоба, гордыня или же это и есть настоящая ответственность, честность перед собой?

Моя душа разрывалась между двумя противоречиями, и тогда я вновь посмотрел девушке в глаза. Похоже, этот жест придал мне уверенности, и я наконец начал говорить:

— Екатерина...

— Я знаю, что Вы сейчас скажете мне, — перебила она.

— Нет, не знаете.

Девушка замолчала.

— Я видел Вашу жизнь и знаю, почему Вы считали себя атеисткой. Однако дело ведь не в том, что Вы не верили в Бога, а в том, что вы не верили в его доброту.

— И что это меняет?

— Катя, мир жесток, это правда. В нем есть голод, смерти, но позвольте мне уточнить один момент.

— Какой?

— Судя по Вашим размышлениям, Вы представляете Бога старцем, сидящим на облаке и управляющим каждым событием, словно кукловод. Но это не есть истина.

Она слушала меня очень внимательно, о чем говорил ее глубокий взгляд.

— Бог дал людям настоящую свободу. Он создал мир, в котором есть законы физики, причины и следствия, выбор, Екатерина. Водитель, который сбил Вас мог ехать медленнее, но он решил по-другому. Болезни можно лечить, что Вы и делали. Беды можно предотвращать, что Вы, Катя, и делали. Бог не вмешивается в каждую мелочь не потому, что ему все равно, а потому, что он доверил этот мир нам. Как родители отпустили Вас во взрослую жизнь в надежде, что Вы справитесь. И, на мой взгляд, Вы справились.

Я ждал ее реакции, но она молчала. Тогда я продолжил.

— Вы знаете, вера не должна быть абсолютной и слепой. Сомнения тоже являются частью истинной веры. Не всякий, кто говорит “Господи, Господи”, войдет в Царство, но всякий, кто творит добро, уже в нем.

В ее глазах проступили слезы.

— И что теперь? — спросила она.

Я встал и подошел к стене.

— На мой взгляд, Ваши поступки говорили громче, чем Ваши сомнения.

Прикоснувшись рукой, я почувствовал тепло под пальцами. Через стену проступило голубоватое и золотистое свечение.

Она встала и подошла к проходу. Перед тем как зайти, она резко обняла меня, что крайне удивило меня. Отпустив, она улыбнулась и шагнула в свет. Стена вновь стала привычного белого цвета, а я сел за стол и стал заниматься официальной рутиной, думая, что принял правильное решение.

Глава 8. Сосед

Иногда равнодушие хуже любого зла,

потому что оно все понимает, но

все равно позволяет этому случиться.

(с) Сердечная

Я смотрел на свои записи, как вдруг распахнулась дверь. Мужчина лет пятидесяти сразу зашел, придвинул поближе кресло и уселся, словно делал это уже несколько раз. Я подумал, что хотел бы такую же уверенность себе. На его голове совсем не было волос, но это ему очень даже шло: голова была уж очень аккуратной формы. Одет в заляпанную чем-то жирным белую майку, обтягивающую его крепкие плечи. На ногах, что совсем не соответствовало первому впечатлению, которое у меня сложилось, были пушистые тапочки.

Он оглянулся и присвистнул.

— Ничего себе местечко, — сказал он. — Вы, я так понимаю, ангел?

— Верно, я ангел-распределитель. А как...

— У Вас тут удобно, мягко, — перебил он меня. — Я думал, на небесах как-то по-другому будет, а тут даже очень уютно.

Он говорил легко и свободно, словно мы встретились в очереди в магазине, а не в загробном кабинете.

— Как вас зовут? — наконец-то спросил я.

— Сергей Петрович. Можете обращаться, как хотите.

— Я Вас понял. Сейчас я буду просматривать Вашу жизнь. Если Вы захотите что-то добавить или уточнить, то я буду рад Вас выслушать.

— О, Вы, наверное, много интересного видели уже. Ну, там, убийства, болезни, геройства Я, знаете, всего-навсего со стремянки упал, пока менял лампочку. Такая нелепость!

Он покачал головой, но в его голосе я не услышал горечи.

— Наверное, обидно? — спросил я.

— Да чего ж тут обидного? Все равно когда-нибудь бы помер. А тут даже забавно получилось.

Меня заинтриговало его спокойствие, и, похоже, он почувствовал это тоже.

— Чего ж переживать? Я свое пожил, так что оставалось лишь ждать, когда смерть постучится в окошко.

— Вы готовы?

— Всегда готов. Надеюсь, Вам будет на что посмотреть, — сказал он и подмигнул.

Я коснулся сферы и думал о том, что будет крайне обидно увидеть что-то противоречащее такому позитиву. Однако я полагал, что раз он сидит здесь, значит, все не так просто, как кажется.

Итак, меня перенесло в обшарпанный подъезд панельного дома. Об этом говорили выкрашенные зеленой краской стены, бетонные ступени и перила не самого лучшего состояния.

Сергей стоял у своей двери и боролся с замком. Ключ проворачивался туго. Замок был старый, еще советский, потому и требовал к себе уважения. Петрович дернул его уже, кажется, в третий раз, когда снизу, с первого этажа, послышались шаги и голоса.

На площадку поднялись двое, это была молодая пара. На вид им было чуть больше двадцати лет. Парень был высоким, он держал в руках два чемодана и молчал. Девушка же немного ниже, со стрижкой по плечи и живыми глазами, которые сразу оббежали подъезд.

— Добрый день! — сказала она звонко.

— Добрый. Новые соседи?

— Да! Мы вот только приехали, нам в дверь напротив.

Сергей наконец справился с замком, тот щелкнул, и дверь приоткрылась. Мужчина вытер лоб и уже всем телом повернулся к соседям.

— Ну, значит, будем жить рядом.

— Ой, как здорово! Мы переживали, что соседи будут не очень, а Вы очень приятный человек! — сказала она, улыбаясь.

— Спасибо, конечно, — усмехнулся Сергей.

— А меня Ангелина зовут, а это Илья.

Муж лишь молча переставил чемоданы и вежливо кивнул.

— Мы из Новосибирска. Приехали, потому что Илья устроился на завод поблизости. Инженером. Я тоже на работу вот устроилась.

— Ну, добро пожаловать. Дом в самом деле хороший. Если что-то будет нужно, например, соль или спички В общем, обращайтесь, не стесняйтесь. Я всегда рад.

— Ой, спасибо Вам! Мы обязательно зайдем. Правда, Илья?

Парень вновь лишь кивнул.

— Он у Вас неразговорчивый, — заметил Сергей, по-доброму посмеиваясь.

— Это да! Зато надежный.

— Это важно.

— А у Вас есть жена?

— Была, только вот ушла к молодому. Но Вы не подумайте, мы просто слишком разными стали. Дети тоже есть, уже выросли и переехали, кто куда.

— Ой, ну, как раз дружить будем! Так сказать, разбавим одиночество.

— Договорились. Ну, бывайте.

— Спасибо! Приятно было познакомиться.

Она взяла один из чемоданов, Илья подхватил второй, и они скрылись за дверью своей квартиры. Сергей еще немного посмотрел в их сторону, чему-то усмехнулся и зашел домой.

Все вокруг задрожало, и я оказался в гостиной Петровича. Достаточно непривычно называть человека по отчеству, но, кажется, у людей это нормально. Вокруг меня был старый диван, кресло такого же стиля, книжный шкаф, ковер во весь пол и телевизор на тумбочке. Сергей развалился в кресле в наушниках. На его лице блуждала расслабленная улыбка. Подойдя ближе, я услышал, что он слушает что-то из старого рока. Это было заметно и по тому, как он отбивал ритм пальцем по подлокотнику.

Музыка была недостаточно громкой, чтобы заглушить все остальное вокруг. Первый крик он пропустил мимо ушей, но второй и третий уже пробились сквозь басы. Тогда он нахмурился, снял один наушник и прислушался.

Из квартиры напротив кто-то кричал, и я вместе с Сергеем пытался разобрать слова.

— Ты думаешь, я слепой?! Я видел, как ты на него смотрела!

Тогда я впервые услышал голос Ильи.

— Что ты видел?! И что ты несешь вообще? Мы просто коллеги, мне что, теперь вообще ни на кого не смотреть? Что на тебя нашло?!

— Не придуряйся! Я знаю, что между вами что-то есть!

— Да нет между нами ничего! Ты себе придумал какую-то чушь и теперь орешь, как псих!

Сергей вздохнул и потер переносицу.

— Я тебе не верю!

— Илья, послушай себя! Ты понимаешь, как это звучит?! Ты сейчас очень меня обижаешь.

— А ты понимаешь, как это выглядит? От тебя даже его одеколоном пахнет!

— Может, потому что мы сидим в одном отделе? Он буквально в метре от меня был, что ты ожидал? Я не могу работать в другом месте!

Сергей вновь поморщился и надел наушник обратно, прибавив громкость, чтобы не слышать. Он закрыл глаза и старался вновь вернуться в музыкальный поток.

Все вокруг смешалось, и Сергей уже стоял у стены с дрелью в руке. На полу лежали разные инструменты. Похоже, он пытался закрепить полку. Петрович работал сосредоточенно, вечно щурился. Дело своими руками отвлекало его от других мыслей. Закончив отверстие, он отложил дрель и потянулся за каким-то прибором, услышав очередные крики. В этот раз они были жестче.

— Стой! Ты меня довела!

Дальше донесся звук какого-то удара, что-то разбилось в унисон с женским криком.

— Илья, не надо! Пожалуйста! Послушай же меня!

Еще один громкий звук.

— Помогите! Кто-нибудь!

Сергей замер. Он стоял и смотрел на входную дверь. В голове крутились обрывочные мысли:

— Они там серьезно? Он ее бьет? А если убьет совсем? Может, полицию вызвать? Нет, это они приедут соседей опрашивать... Еще и этот сумасшедший подъезд потом разнесет, разбираться придет. Оно мне надо?

Он вытер пот со лба, а где-то снова закричали:

— Не надо! Я никому не скажу! Только не бей!

Сергей закрыл глаза, надеясь, что все обойдется.

— Ладно, захочет — сама вызовет. Это не мое дело. Пока что крики мне не мешают, так что пусть орет, сколько ей влезет.

Я вновь очутился на той же лестничной площадке. Петрович вышел из своей квартиры, накинув куртку. Он собирался в магазин. В этот же момент открылась и дверь напротив, откуда вышла Ангелина, одетая в темную водолазку с высоким горлом и светлые джинсы. На плече висела сумка. Она явно торопилась на работу и не хотела, чтобы ее видели из-за синяков на лице, которые не удалось полностью скрыть. Казалось, тональный крем лишь подчеркнул отек.

Она подняла голову и встретилась взглядом с Сергеем. Она смотрела на него, и я уверен, что даже самый равнодушный человек смог бы увидеть отчаянную, почти кричащую мольбу в ее глазах. Казалось, я одним ее видом мог слышать, как она просит о помощи.

Сергей видел и все понимал. Она ждала несколько секунд каких-то слов от него, даже чуть приоткрыла рот, чтобы самой что-то сказать, но лишь опустила голову, поправила сумку и быстро пошла вниз по лестнице. Каждый стук ее ног о ступени отдавался мне в душу с неимоверной болью.

Сергей остался стоять на площадке и думать:

— Ну, жива же. На работу ходит, значит, не так уж все и плохо. Может, она сама спровоцировала это. Всякое бывает. Мне и своих проблем хватает.

Он решительно кивнул, соглашаясь с самим собой, повернулся и направился в магазин.

На этом моменте картина начала темнеть, перенося меня на несколько дней вперед. Было уже поздно, и я стоял в квартире Петровича. Он лежал на диване перед телевизором и уже начинал дремать, когда с улицы донесся звук сирен.

Он приближался, нарастал, и вскоре стало ясно, что звук остановился прямо у подъезда. Где-то доносились быстрые шаги, хлопанье дверьми, чьи-то отрывистые голоса. Сергей привстал, потер глаза и прислушался. Через несколько минут он встал, накинул кофту поверх домашней футболки и вышел на площадку.

Там уже столпилось несколько соседей. Все смотрели на распахнутую дверь напротив. Внутри горел яркий свет. Оттуда вышли двое санитаров с носилками, на которых лежало тело, накрытое простыней с темным пятном чуть ниже груди.

Сергей протиснулся ближе. Рядом стояла соседка с первого этажа, пенсионерка, и, прижав руки ко рту, качала головой.

— Что случилось? — спросил он, уже догадываясь.

— Ангелину, соседку нашу, муж... В общем, забил он ее совсем. Бедняжка...

Сергей смотрел, как медленно спускают ее тело.

— Господи, — сказал кто-то рядом. — Молодые совсем.

— Она такая приветливая была, — добавил кто-то.

— А он? Он где? — спросил Сергей.

— Да полиция-то уже забрала. Говорят, он плакал сильно.

Сергей стоял и слушал, чувствуя, как внутри что-то мерзкое и липкое сжимается. Он видел и ничего не сделал.

— А ведь я мог вызвать полицию, — думал он.

Сергей проводил последних уходящих сотрудников взглядом и ушел обратно в квартиру, закрыв дверь. Он остановился и думал:

— Жаль, конечно. Ну, что поделать. Это не мое дело. Одной бабой больше, одной меньше Может, она это заслужила. Плевать.

Он прошел на кухню и включил чайник.

В этот момент сфера начала гаснуть, и я возвращался в свой кабинет. Сергей сидел напротив меня с ироничным выражением. Я молчал. Сергей поерзал на стуле, кашлянул, после чего усмехнулся:

— Что-то Вы мрачноватый. Настолько скучно, что ли?

Я все еще молчал. Тогда он добавил:

— Ну, что вы смотрите?

Я аккуратно придвинулся к спинке кресла и, глядя ему в глаза, негромко произнес:

— «Ибо если ты промолчал, то уже принял сторону зла. Нет греха хуже, чем видеть несправедливость и пройти мимо, ибо равнодушный становится соучастником».

Сергей нахмурился и спросил:

— Это откуда? Из Библии?

— Нет. Из одного старого трактата. Звучит верно, не так ли?

— Это на что Вы намекаете? — спросил он, и в его голосе впервые появилась резкость.

Я выдохнул.

— Ваша соседка Вы ведь видели, что делал с ней ее муж. У Вас было столько шансов ее спасти Почему же Вы не воспользовались хотя бы одним?

— А я тут причем? Я что, убил ее? Я должен был лезть в драку, чтобы он и мне навешал?

— Вас правда не смущало то, как человек постепенно умирал на Ваших глазах?

— Так, послушайте. Я ничего не сделал, ясно? В чем я виноват-то? В том, что не стал героем? Да я чихал на эту дуру. У меня свои заботы были.

Я смотрел на него и чувствовал, как глубокое разочарование поднималось внутри.

— И что теперь? Вы меня в Ад отправите за то, что я ничего не сделал?

— Сделали, Сергей.

— И что же?

— Бездействие — это тоже действие. Вы сделали свой выбор, а я сделаю свой.

Я поднялся. Сергей смотрел на меня исподлобья.

— Да кто ты такой, чтобы меня судить?! — вдруг закричал он. — Какой ты ангел, бюрократ небесный?! Я до Бога дойду, понятно? До этого Вашего суда небесного, если он есть!

Он был прав, что ничего не сделал. Только вот в этом и дело. Я не был уверен, прав ли я, но не мог поступить иначе. Я не отступлюсь от этого решения. Я прекрасно понимал, что сам он в проход не зайдет. В конце концов, он все еще яростно и тяжело дышал, смотря на меня с вызовом. Я медленно подошел и положил руку на спинку его кресла.

— Что это Вы делаете?

Я лишь сделал круговое движение в воздухе второй рукой, и прямо под ногами Сергея стал открываться проход. Лицо Сергея исказилось от ужаса, он хотел что-то сказать, но не успел. Я опрокинул кресло на пол, и Сергей с коротким вскриком рухнул в проход.

Темнота сомкнулась над ним. Я поставил кресло на место, выпрямился и вернулся к столу. Я отправил его досье и занялся официальными делами. А ведь он показался мне таким приятным человеком сначала, прямо как и его соседка. Интересно, в Аду он тоже будет так кричать? И как быстро он об этом пожалеет? Ладно, я должен готовиться к новой душе. Что же припасли для меня на этот раз?

Глава 9. Солдат

Иногда добро и зло так переплетены,

что нельзя выбрать одно,

не совершив другого.

(с) Сердечная

Я сидел за столом и вспоминал своих родителей. Интересно, скучают ли они по мне? И гордятся ли они?

Я не успел полностью погрузиться в размышления из-за резко открывшейся двери. В кабинет вошел молодой, высокий, коротко стриженный парень в военной форме. Его глаза тускло смотрели сквозь меня. Не дожидаясь приглашения, он уселся в кресло, держа спину ровно. Правая рука тут же потянулась к шее, к воротнику, и он машинально начал растирать кожу.

— Добрый день. Меня зовут Кассий. Я решаю, куда Вас отправить.

Я немного подождал, ожидая, что он скажет хоть что-то, но он лишь смотрел в пол и не желал начинать со мной разговор.

— Как Вас зовут?

Он еле как оторвал взгляд от точки, на которую уставился, и посмотрел на меня своими выцветшими глазами.

— Герман.

— Сейчас я буду смотреть Вашу жизнь для того, чтобы принять решение.

Он вновь посмотрел вниз и продолжил потирать шею.

— У Вас есть вопросы, Герман?

Он покачал головой, не поднимая глаз.

Ох, война Наверное, это самое абсурдное из всего, что придумали люди. Они рождаются из одной плоти, дышат одним воздухом, а потом убивают друг друга из-за того, что не могут поделить землю, которую ограничили сами.

Война убивает даже тех, кто выжил, уничтожая душу человека. Грустно лишь то, что это их собственный выбор, от которого они страдают.

Я коснулся сферы, и кабинет растворился.

Я стоял на перроне старой железнодорожной станции. Повсюду стояли женщины в платках, плачущие дети, не понимающие, почему они должны расставаться со своими родителями, и десятки сотен солдат.

Герман был одним из них. Он стоял у края платформы, и рядом с ним, вцепившись в его рукав, рыдала мать.

— Сынок, пожалуйста, береги себя, — говорила она, захлебываясь слезами. — Не лезь под пули. Просто вернись домой живой.

— Мам, перестань. Все будет хорошо. Мы управимся, я же не один.

— Да ты молод еще, не понимаешь, что там творится. Будь осторожен, пожалуйста.

— Мам, я вернусь. Обещаю. У меня тут две женщины, которых мне нельзя оставлять. Вы же без меня пропадете.

Мать улыбнулась сквозь слезы и прижалась к его груди, замерев, словно хотела запомнить каждую секунду этого объятия. Герман поглаживал ее по спине и смотрел куда-то поверх ее головы. На лице у него была мрачная решимость. Я видел, что он совсем не уверен в своих словах, но он очень хотел, чтобы она поверила.

Когда мать отошла, к нему подошла молодая девушка с растрепанными светлыми волосами и такими же заплаканными глазами. Она смотрела на него так, словно уже стояла на могиле.

— Я дождусь, — сказала она. — Каждый день я буду ждать тебя. Ты только вернись.

Она отчаянно обняла его, поцеловала несколько раз в губы. Паровоз дал гудок, и кто-то крикнул, чтобы заходили в вагоны. Герман нежно отстранил девушку, поцеловал ее в лоб и сказал:

— Все, мне пора.

— Пиши хоть пару строк, — сказала девушка.

— Я буду Вам писать. Обещаю.

Он подхватил мешок с вещами и запрыгнул в вагон. Женщины остались на перроне, держась друг за друга. Поезд тронулся. Парень стоял у открытой двери вагона и смотрел, как их силуэты становятся все меньше. Он махал им, пока они не превратились в совсем крохотные фигурки.

Краски разбежались, рисуя новую картину. Я не знал, куда меня перенесло, но вокруг было огромное, вытоптанное поле, окруженное серыми казармами. Передо мной был строй из более чем пятидесяти солдат в одинаковой форме. Рядом, заложив руки за спину, прохаживался генерал.

Его сухое лицо с глубокими морщинами и белыми усами указывало на то, что ему было около шестидесяти лет. Как у истинного военного, у него были холодные, бесчувственные глаза.

Герман выглядел уставшим, и генерал остановился прямо перед ним, осматривая его, словно бракованный инструмент.

— Рядовой Вебер, — произнес он скрипучим голосом.

— Так точно! — ответил Герман.

— Вы отжимались хуже всех. Ваши руки дрожали. Это недопустимо на войне. Ненавижу таких молодых сопляков, подводящих в итоге своих товарищей своей неопытностью. Вы так закончить хотите?

— Никак нет!

— Тогда будете тренироваться. Упор лежа! Пятьдесят раз!

Герман тут же опустился на мокрую землю и начал отжиматься. Генерал стоял над ним и считал вслух. Солдаты в строю молчали. Моросящий дождь усиливался. На половине у парня действительно начали дрожать руки, но он продолжал. Генерал, конечно, это заметил.

— Очень плохо. Вы что, не ели? Или Вы просто слабак? Отвечать!

— Я не слабак, — выдавил Герман, продолжая отжиматься.

— Громче!

— Я не слабак!

Генерал присел на корточки, заглядывая рядовому в лицо.

— Что-то Вы недовольны, Вебер. Вы должны считать себя счастливым, ведь Вам выпала честь защищать родину. Или Вы считаете, что это наказание?

— Никак нет, — выдохнул Герман.

— Вот и славно. Но за Вашу физиономию — еще двадцать отжиманий.

Руки Германа горели, спина ныла, дождь заливал глаза. Генерал выпрямился и снова заложил руки за спину, продолжая считать.

— А после отжиманий — дополнительная строевая подготовка и уборка казармы, Вебер. Без помощников.

— Так точно...

Дождь постепенно размывал сцену, а меня переносило дальше.

На долю секунды мне показалось, что я стоял посреди ада. Земля была изрыта воронками, и в них стояла мутная, бордовая вода. Повсюду валялись деревянные обломки, куски металла, чьи-то сапоги и каски. Воздух

пропитался запахом пороха и гари. Герман бежал, пригибаясь, перепрыгивая через упавшие тела. Вокруг него свистели пули. Смерть здесь стала чем-то будничным и небрежным. Рядом с ним бежали еще трое. Один из них вдруг дернулся и упал лицом в грязь, не издав ни звука. Второй пронзительно закричал и так же быстро замолчал. Третьего через несколько шагов отбросило взрывной волной, и он рухнул, раскинув руки. Герман бежал, видя, как несколько его товарищей переставали жить за считанные секунды, но ему нельзя было останавливаться.

Добежав до каменной стены, которая когда-то была чьим-то домом, он упал, прижавшись спиной, и замер. Сердце колотилось так, что, казалось, скоро выпрыгнет из груди. Воздух застрял где-то в горле, и он закашлялся.

Земля вздрогнула, и Герман инстинктивно бросился в канаву, которая тянулась вдоль стены. Он упал, больно ударившись плечом о мертвое тело одного из своих, и вжался в грязь. Где-то близко разорвался снаряд.

Вокруг продолжали стрелять, сотни раненых кричали. Герман лежал и плакал. Слезы текли по лицу, смешиваясь с чужой кровью. Молитва застыла на его губах, сменившись тихими, прерывистыми рыданиями.

Не желая видеть это дальше, я зажмурился, и звуки вокруг стали затихать. Открыв глаза, я понял, что война продолжалась, но теперь ситуация была выигрышной для Германа. Территория, на которой находилась его сторона, была захвачена, и бои ушли дальше. Здесь, в тылу, было гораздо спокойнее, но также небезопасно. Солдаты могли ходить не пригибаясь, разговаривать в полный голос и даже смеяться. Осмотревшись вокруг, я заметил, как несколько ребят делили часы, зажигалки, фотографии чужих жен, словно трофеи. Это были вещи, снятые с убитых врагов. Герман же молча шел рядом, держа винтовку на плече.

Совсем близко к нему шагали двое сослуживцев. По небольшому фрагменту разговора я понял, что полноватого и рыжего звали Рудольф, а тощего и темноволосого — Отто.

— Твари, — говорил Рудольф, сплевывая на землю. — Сами напали, а теперь бегут, как крысы. Пусть знают, с кем связались.

— Ничего, — вторил ему Отто. — Скоро добьем.

Герман молчал, не желая поддерживать их разговор. Проходя мимо еле уцелевшего дома с обвалившейся крышей, Отто вдруг остановился и схватил товарищей за рукава.

— Ого, — сказал он, показывая пальцем куда-то в сторону дома. — Глядите.

Ребята увидели, как в тени, вдалеке, у входа в подвал прижимались друг к другу гражданские. Старуха в темном платке, прижимающая к груди младенца, двое семилетних детей с перепуганными лицами и две женщины в изодранной одежде. Они обменялись взглядами, и на лицах людей проявился животный ужас. Бежать было поздно.

— Ну и ну, — протянул Рудольф, и его глаза блеснули. — Кто тут у нас прячется?

— Они просто гражданские, — встрял Герман. — Они не воюют, пойдемте дальше.

Рыжий даже не обернулся.

— Ты что, совсем? Это наш шанс. Мы столько дерьма наелись из-за них. Почему бы не развлечься?

— Развлечься? — Герман остановился. — Они беспомощные, посмотри на них.

— И что? Они такие же враги, как и их отцы.

— Ты болен.

— А ты слабак, Герман. И всегда им был. Мы сами с Отто управимся, да?

— Пошли, — подтвердил он. — Чего тянуть? Чур старуха на мне.

Они двинулись к подвалу быстрым шагом. Гражданские сжались еще сильнее. Половина из них начала молиться, дети заплакали. Герман смотрел, как они приближались, как других солдат перестало быть видно, и чувствовал холод внутри. Они были одни. Он вдруг понял, что если ничего не сделает, то не сможет оставаться человеком после этого.

Совсем не думая, он поднял винтовку. Его руки дрожали.

— Рудольф! Отто!

Они обернулись, и в следующую секунду Герман несколько раз выстрелил. Пуля попала обоим в грудь, и они упали навзничь, даже не вскрикнув.

Винтовка задымилась, гражданские замерли, не веря своим глазам.

— Уходите! Быстро!

Герман кричал, пытаясь объяснить им жестами, что он от них хочет, ведь они вряд ли знали его язык.

Старуха что-то забормотала, молодые женщины поднялись, хватая детей. Они посмотрели на него с благодарностью и аккуратно начали уходить, стараясь не попасться больше никому на глаза.

Разрушенная улица постепенно исчезала. Я очутился на военной базе во внутреннем дворе. Герман стоял на деревянном помосте со связанными руками. Левый глаз его заплыл, губа была рассечена, на скуле наливался огромный синяк. Форма была разорвана на груди. Похоже, кто-то все-таки остался, увидев все, что произошло, и незамедлительно доложил об этом. Тот самый генерал зачитывал приговор. Я смог разобрать лишь последние слова.

— За предательство, выразившееся в убийстве двух сослуживцев с целью спасения вражеских лиц, рядовой Герман Вебер приговаривается к смертной казни через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Закончив читать, он посмотрел на него и спросил:

— Есть последние слова, жалкий трус и предатель?

Герман злобно поднял голову, обвел взглядом строй.

— Лучше я буду предателем и умру, чем буду на одной стороне с такими жестокими тварями, как Вы. Я свое слово сказал.

— Да будет так.

Кто-то из солдат выкрикнул ругательство, плюнув ему под ноги. Герман даже не посмотрел на этого человека. Его мысли были заняты матерью и девушкой, которые будут ждать его и думать, что он все еще жив.

Ему накинули петлю на шею. Приговор привели в исполнение.

В этот же момент сфера резко погасла. Герман сидел напротив меня, все так же прикасаясь к горлу. Впервые за долгое время я не знал, что сказать.

Он убил двоих своих же товарищей, с которыми делил пайки и укрывался от пуль. Они ведь тоже чьи-то сыновья, братья, чья-то надежда. Он выстрелил в них, даже не дав возможности поднять оружие. Но что бы случилось, если бы он этого не сделал? Несколько невинных душ покинули бы их мир, подвергаясь жестоким пыткам, после чего сослуживцы продолжили бы жизнь, как будто ничего не произошло. И Герман сделал выбор между предательством своих и предательством совести. Могу ли я судить его за это? А могу ли оправдать? Я тяжело вздохнул, заставив Германа наконец поднять голову. Ему уже выдали один обвинительный приговор, и он, кажется, ждал очередной.

— Жизнь Ваших товарищей равноценна жизни тех гражданских. Каждая душа имеет вес.

Герман молчал. Я продолжил:

— Но, на мой взгляд, это было единственное правильное решение. Это не значит, что оно было хорошим, но другого у Вас и не было. Вы не дали совершить им грех, даже если остановили их слишком грубо. Возможно, кто-то из тех людей так же, как и Вы, спасет чью-то жизнь.

В его глазах впервые что-то дрогнуло.

— Вы выбрали меньшее зло. Это не делает Вас святым, но это делает Вас человеком, Герман.

Я встал и с дрожащими ногами подошел к облачной стене. Загорелось мягкое, голубовато-золотое свечение.

— Идите.

Он нерешительно встал, непонимающе глядя мне в глаза. С каждым шагом ближе я чувствовал, как его обволакивало облегчение.

— Спасибо, — сказал он перед входом.

Он еще немного постоял, словно думал, что я хочу его обмануть.

Глядя на переливающиеся спокойные цвета, на его душе стало легче, и он позволил себе поверить в то, что не ошибся. Он шагнул в свет, и проход закрылся.

Я сел за стол и опустил руки. Я думал о том, что это была первая ситуация, в которой не было хорошего выхода. И это и странно, и грустно, что иногда человек оказывается перед выбором, в котором нет света. Наверное, более важно, чтобы этот свет был в самом человеке, как в Германе.

Глава 10. Ведьма

Иногда ад — единственное место,

где ты можешь быть честным с самим собой.

(с) Сердечная

Я немного уже устал, чувствуя, что начинаю запутываться в делах и в своих же мыслях. Они скреблись где-то в голове, бегая по кругу, создавая ощущение тесноты. Несмотря на это, я должен сохранять спокойствие.

Дверь мягко открылась, и в кабинет вошла старушка.

Она была маленькая, сухонькая, с вязаной шалью на плечах. Зайдя в кабинет, она остановилась и тепло улыбнулась мне.

— Здравствуй, милок. Скажи мне, я умерла? — сказала она приятным голосом.

— К сожалению, да. Проходите, не стойте. Меня зовут Кассий. Я ангел-распределитель.

— Ангел? Я так и подумала.

Она прошла к креслу, села, аккуратно расправив одежду, и сложила руки на коленях. Старушка оглядела кабинет и одобрительно кивнула:

— Красиво тут у вас. Светло, тепло, облачка мягонькие.

— Благодарю. Как Ваше имя?

— Галина. Можно просто Галя.

— Галина, сейчас я буду смотреть Вашу жизнь. Если захотите что-то объяснить, то говорите.

— Да что там объяснять, голубчик? Я за всю свою жизнь столько раз и в церковь ходила, и грешила. Я ко всему готова, даже если Господь Бог захочет меня за что-то наказать. Я слишком много прожила, чтобы чему-то расстраиваться или удивляться.

Ее легкий голос наполнил мое тело покоем. Оглядев ее с головы до ног, я коснулся сферы.

Очутился я, на удивление, в школьном зале, украшенном к Новому году. Это была, судя по всему, старшая школа. На сцене стояла елка, увенчанная звездой из фольги, с нее свисали самодельные бумажные гирлянды, раскрашенные от руки. Под потолком висели серебристые нити дождя, и свет ламп отражался в них, создавая ощущение праздника. Где-то играла музыка, кажется, семидесятых годов. Я плохо разбирался в этом.

Подростки танцевали парами и поодиночке. Девушки были в ярких платьях с широкими воротниками, в туфлях на необычном каблуке и с прическами, на которые ушло, наверное, все утро. Парни же были в рубашках и брюках. Лишь на некоторых я заметил пиджаки, которые были слегка великоваты им. Все смеялись и болтали. Для многих здесь это был последний школьный Новый год перед выпуском.

Галина стояла у стены. Ей было семнадцать. У нее были светлые волосы, уложенные в аккуратную прическу, и темно-синее платье с белым воротником. В руках она держала маленькую самодельную открытку с нарисованным оленем и надписью “Ты мне нравишься”.

Она долго репетировала, что скажет, после чего заметила его в толпе. Это был высокий темноволосый парень с доброй улыбкой. Он стоял у закусок и разговаривал с друзьями. Галина глубоко вздохнула, поправила платье и сделала шаг вперед. Я заметил, как ее руки дрожали.

Не успев сделать и пяти шагов, она увидела, как к нему подошла другая девушка в красном платье с блестками, высокими сапогами и розовой помадой на губах. Та уверенно подошла к тому парню, положила руку ему на плечо, и он, не колеблясь ни секунды, обнял ее и поцеловал.

Галина замерла. Открытка выскользнула из ее пальцев и упала на пол. Девушка в красном заметила ее, радостно улыбнулась и помахала рукой.

— Галюнь! — крикнула она. — Иди сюда! Познакомься, это Влад. Мой парень.

Галина не могла поверить своим глазам. Ее родная сестра встречалась с парнем, в которого она была влюблена. Галя пыталась что-то сказать, но не смогла. Она лишь кивнула и ушла прочь.

Я чувствовал, как мои губы сжимаются в тонкую линию, а брови опускаются от щемящей неловкости, которую я испытал, видя это разбитое сердце.

К моему счастью, картина быстро начала таять. Теперь я стоял в уютном ресторанчике, украшенном белыми лентами и цветами. За окнами был летний солнечный день. Играла тихая музыка, гости хохотали, чокались бокалами и поздравляли молодых. Это была свадьба Марии и Влада. Они сидели во главе стола.

Галина, одетая в скромное голубое платье, сидела в третьем ряду. Она весь вечер упрямо улыбалась. Когда молодожены целовались, она хлопала вместе со всеми. В общем, делала все, что положено делать счастливой сестре невесты.

Но я видел, как она взглядом провожает Влада, когда тот проходит мимо. Как ее пальцы сжимают вилку чуть крепче, чем нужно. А когда Мария клала голову на плечо своего жениха, Галя и вовсе отводила глаза. Подойдя ближе, я смог ощутить отвратительную зависть и ревность, которые она не могла из себя вытравить. Ее мысли крутили одни и те же вопросы:

— Почему она, а не я? Почему ей так легко досталось самое лучшее, а я снова осталась ни с чем?

Она почти не разговаривала с гостями. Отвечала коротко, вежливо, совершенно без интереса. Когда пришло время тостов, она поднялась. Бокал в ее руке чуть дрожал.

— Я хочу сказать... — она запнулась. — Маша, ты моя сестра. Я тебя очень люблю. Я очень рада, что ты нашла своего человека. Влад, ты...

Ее голос дрогнул. Слеза потекла по щеке. Люди сразу начали умиляться и аплодировать.

— Как трогательно!

— Вот это я понимаю, сестра. Так радуется, аж расплакалась, распереживалась!

Маша послала Гале воздушный поцелуй. На этом моменте сцена начала темнеть, и я постепенно стал видеть перед собой полумрачную, тесную комнату. Стены были увешаны пучками сушеных трав, на полках стояли склянки с мутными жидкостями. На стене висела клетка с черной птицей.

Посередине маленькой комнаты стоял круглый стол, покрытый такой же темной скатертью, как и вся комната. На ней были вышиты разные символы. За столом сидела немолодая женщина с темными и гладкими волосами. На столе перед ней лежала колода странных и потрепанных карт. Присмотревшись, я понял, что это гадальные карты, которые я изучал вместе со своим наставником Керимом как часть человеческой культуры. Я был и рад увидеть их в деле, но чувство нехорошего предчувствия не покидало меня.

Напротив гадалки сидела Галина. Ей было где-то двадцать четыре года.

— Я не знаю, зачем я пришла. Наверное, это глупо, — сказала Галя.

— Глупо было бы не прийти в твоей ситуации. Ты же хочешь, чтобы он посмотрел на тебя, а не на нее?

Галина вздрогнула, но не испугалась. Наоборот, она начала часто кивать.

— Да, да, хочу.

Женщина изучила молодую девушку взглядом, после чего взяла колоду и начала раскладывать карты рубашкой вниз. Я смотрел на них и вспоминал названия: Верховная жрица, Влюбленные, Колесо фортуны. Гадалка вглядывалась в расклад, и ее лицо оставалось непроницаемым.

— В целом результат хороший. Практика сработает, но нужно кое-что отдать.

— Что отдать?

— Кровь. Но не переживай, совсем немного. Он будет смотреть на тебя, тянуться к тебе.

Галина побледнела, но все же спросила:

— Что нужно делать?

Ведьма встала и подошла к полке. Она долго рылась в старых книгах, пока не нашла нужную. Открыв на определенной странице, она пробежала глазами по тексту и вырвала листок.

— Возьми. Здесь текст. Заучи наизусть. Возьмешь любую стеклянную емкость, нальешь своей крови. Лучше всего из ладони. Если ты правша, то из левой. И наоборот. После того как емкость заполнится, говори этот текст. После этого ты должна будешь добавить ему несколько капель заговоренной крови в вино. Когда он будет пить, мысленно повторяй текст, чтобы поток настроился правильно.

Галя взяла листок дрожащими руками.

— Это сработает?

— Если все сделать правильно, то да.

Галина достала несколько мятых купюр и щедро отплатила ведьме. Уходя, она прижимала листок к своей груди.

Комнатка закружилась, меняясь. Я проморгался и осмотрелся вокруг. Похоже, я был в гостиной Галины. За столом, на котором лежали вышитые салфетки, сидели трое. Это были Влад, Мария и хозяйка квартиры. Они только что поужинали и теперь разговаривали, смеялись, вспоминали детство. Маша была в центре внимания: она рассказывала какую-то историю, активно жестикулируя, и хохотала. Влад сидел рядом, положив руку на спинку ее стула, и улыбался. Галина сидела напротив, подперев голову рукой.

— Может, вина? — предложила она, когда пауза в разговоре затянулась.

— Ой, давай! — обрадовалась сестра. — Влад, ты будешь?

— Мне нельзя. Я за рулем.

— Да брось, — Галина махнула рукой. — Разве это проблема? Да я вам такси поймаю и оплачу. Мы так редко видимся!

— Ну, не знаю. Неудобно как-то.

— Какие неудобства? Здесь все свои. Я настаиваю.

Влад посмотрел на Машу, та пожала плечами.

— Решай сам.

— Ладно, но только один бокал.

Галя резко встала и пошла на кухню. Она достала из шкафчика бутылку дорогого вина, три бокала, а затем вынула из кармана маленький стеклянный пузырек. Она откупорила его, капнула темной жидкости в бокал, предназначенный Владу, залила все три вином и едва дошла до гостиной обратно.

— За встречу! — сказала она.

— За встречу, — повторили двое.

Они выпили. Мария тут же вернулась к разговору, Влад задумчиво покрутил бокал в пальцах, после чего выпил за раз до дна. Галина смотрела на него и мысленно повторяла заученные слова.

Прошло около получаса. Мария взглянула на часы и ахнула:

— Ой, а нам ведь уже пора! Влад, вставай. Завтра на работу.

— Может, еще посидим? — неожиданно сказал Влад. — У тебя такая сестра хорошая.

Галина замерла. Маша удивленно посмотрела на мужа.

— Ты же хотел пораньше уехать. Устал вроде.

— Устал, но тут так спокойно. — Он посмотрел на Галю. — Ты вообще молодец. Квартира уютная, пирог вкусный, вино хорошее. Надо чаще приезжать.

— Приезжайте, конечно! Я всегда рада.

— Нет, правда, — Влад чуть нахмурился, словно пытался поймать мысль. — Мы так редко видимся, надо это исправить.

— Влад, — Маша взяла его за руку. — Нам пора. Это вино в тебе говорит.

— Да, да, пора. Но мы обязательно приедем еще раз.

Они попрощались. Галина закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной. Ее сердце колотилось так сильно, что она его слышала. Приворот сработал.

Краски сгустились и стали рисовать мне ту же самую квартиру, измененную временем. На окнах появились новые светлые занавески, стены перекрасили в более теплый кремовый оттенок. На полках появились фотографии в рамках и какие-то безделушки, привезенные из отпуска. У стены стоял диван, накрытый пледом, а рядом — детский столик, заваленный карандашами и альбомами.

По коридору с топотом пробежали двое детей.

— Я первый! — закричал семилетний мальчик.

— Нет, я! — ответила так же громко пятилетняя девочка.

Оба они звонко смеялись.

— Тише вы, — раздался голос из кухни. — Папа спит после ночной смены. Разбудите еще.

Это была повзрослевшая Галина. Морщинки затронули уголки ее глаз. Она стояла у плиты и что-то помешивала в кастрюле.

Из спальни вышел Влад. Заспанный, в мятой футболке, но улыбающийся.

— Уже поздно.

— Я пыталась их утихомирить.

— Бесполезно. Они все в тебя.

Это так странно. Я смотрел на настоящую, крепкую, любящую семью, но все казалось мне фальшивым — ведь так оно и было. Их счастье выросло из обмана. Если бы не тот день, был бы Влад сейчас здесь? Безусловно, нет. Но ведь они вырастили детей, прожили вместе целую жизнь, и она ни разу не пожалела о своем решении. Но она забрала его выбор. Если бы приворот перестал действовать, пожалел бы он? А как же Маша? Она ведь тоже могла бы стоять так на кухне, но она потеряла его даже не потому, что он разлюбил. И это чудовищно несправедливо.

Каждое из решений казалось неправильным и лживым, как и вся эта история, но сфера уже потухла, а это значит, что я должен начать диалог.

— Зачем Вы это сделали?

— Я любила. Я была молода, и мне казалось, что если я его не получу, то умру.

Я смотрел на нее, не отводя глаз.

— Вы прожили с ним хорошую жизнь, но не свою. Это была жизнь Вашей сестры и Вашего мужа.

Галина медленно кивнула с достоинством.

— Я знаю. Я каждый день помнила об этом, но я не пожалела. Я благодарна за каждый день.

Я видел, что она не нуждается в моих словах, поэтому встал и подошел к стене, прижав к ней ладонь. Свечение было густым, темным и красноватым.

Старушка посмотрела на стену и облегченно выдохнула.

— Я этого и ожидала. Честно говоря, мне было бы не так спокойно, если бы Вы меня отправили в рай. Я приняла это давным-давно, так что пусть будет, что должно быть.

Она встала, поправила шаль на плечах и подошла к проходу.

— Спасибо, милок. Ты хороший. Из тебя выйдет толк.

Галина шагнула в красноватый мир. Я вернулся к столу, пока стена приходила в свое обычное состояние. Занявшись документацией, я думал о том, что, наверное, это был первый раз, когда я не чувствовал себя странно, отправив человека в ад. Эта женщина подарила мне спокойствие, и я был этому благодарен.

Глава 11. Мама

Иногда эгоизм — единственный способ

не перестать быть собой.

(с) Сердечная

Я дописывал заметки, когда дверь открылась и в кабинет энергичным шагом вошла женщина.

Она была из тех, кого язык не поворачивается назвать старой, хотя седина в волосах уже серебрилась, а у глаз залегли морщинки. Она была невысокой, с короткой стрижкой, которая ей очень шла, и яркими синими глазами. Одета в удобные брюки, легкую куртку и разношенные походные ботинки, которые видали не одну сотню километров. На плече у нее была потертая холщовая сумка с нашивкой в виде горного пика. На носу — очки в тонкой оправе, за которыми поблескивали любопытные глаза.

Она с интересом оглядела кабинет, словно смотрела на новый пейзаж, который только что открылся после долгого подъема.

— Проходите. Мое имя Кассий. Я ангел-распределитель.

Она прошла и села в кресло, радостно выдохнув.

— Хороший вид у Вас из окна. Это самое главное!

Я невольно улыбнулся.

— Как Вас зовут?

— Лоренс. Вы знаете, я так любила путешествовать, пока жила!

— Тогда приготовьтесь к очередному приключению. Сейчас я буду смотреть Вашу жизнь. Вы увидите ее тоже.

Я чувствовал приятное волнение предвкушения, исходящее от всего ее тела, и, казалось, заразился этим.

Я коснулся досье. Внезапно я оказался на маленькой кухне, залитой утренним солнцем. Я сразу услышал запах ванили и корицы. Лоренс была гораздо моложе, ее волосы были длинные, забранные в небрежный хвост. Она раскатывала тесто. Ее руки, щеки и кончик носа были в муке. Рядом, на табуретке, стоял шестилетний светловолосый мальчик. Он тоже весь испачкался и даже умудрился заляпать одежду и волосы. Мальчик сосредоточенно вырезал из теста звездочки формочкой и выкладывал их на противень.

— Мам, смотри! — сказал он, поднимая особенно кривую звезду. — Она похожа на...

— На что, милый? — сказала девушка, наклоняясь и разглядывая.

— На осьминога!

— Да? — она засмеялась. — Какой ты у меня фантазер! А мне кажется, что эта звездочка просто танцует.

— Звезды разве танцуют?

— Еще как! Они делают это по ночам, пока мы спим, а утром возвращаются на место.

— А эта не успела, что ли?

— Получается, что так.

Мальчик задумался, глядя на свою звезду-осьминога.

— Мам, а ты меня любишь?

Лоренс перестала раскатывать тесто. Она вытерла руки о передник, присела перед ним на корточки и взяла его перепачканные мукой ладошки.

— Конечно, люблю. Почему ты спрашиваешь? Ты — самое лучшее, что у меня есть. Ты мой сын, моя гордость.

— А почему?

— Что почему?

— Почему ты меня любишь?

— Потому что ты — это ты. Как можно не любить такого проказного мальчишку? — сказала она и защекотала сына.

Тот рассмеялся, после чего обнял ее за шею.

— Я тебя тоже люблю, мам!

Они вместе засмеялись, затем девушка сказала:

— Так, без нас печенье не сделается само по себе. Айда за дело!

Все расплылось, и я уже стоял в коридоре. Кажется, пролетело несколько лет. Мальчику было уже четырнадцать, и я заметил его в дверях комнаты. Каждая часть его лица была искажена какой-то неприязнью.

— Ты ничего не понимаешь! — кричал он. — Я тебе говорю, а ты как будто не слышишь!

— Я слышу тебя. Я просто не согласна.

— Вот! Ты всегда с чем-то не согласна! Я уже не ребенок, я могу решать сам!

— Можешь, но это не значит, что твое решение правильное. Я не запрещаю тебе, но я хочу тебя понять. Давай обсудим это спокойно?

— Я не буду с тобой ничего обсуждать, я ненавижу тебя!

Лоренс ничего не ответила. Ее лицо оставалось спокойным.

— Все, не лезь ко мне больше!

Он громко хлопнул дверью, заставив стены трястись. Женщина устало вздохнула.

— Ничего, это пройдет. Он подросток. Я знаю, что он не со зла. Я справлюсь, — подумала она.

Лоренс подошла к столешнице и включила чайник.

Краски запрыгали, забегали, и я стоял уже в другой квартире. Она была поменьше и достаточно запущена. На улице был день, но из-за задернутых штор на окнах в комнате было темно. В раковине громоздилась немытая посуда, на столе стояли пирамидкой пустые коробки от пиццы, банки из-под пива и куча бумаг, разбросанных в беспорядке.

Сын Лоренс сидел на диване, сгорбившись, и смотрел в одну точку на стене. Он был небрит, одет в мятую футболку, и глаза у него были совершенно пустыми, как у человека в состоянии глубокой депрессии. Перед ним, на кофейном столике, лежали счета с красными печатями. Судя по всему, это были долги.

Сама женщина стояла у плиты и помешивала суп.

— Есть будешь?

— Не хочу.

— А надо. Ты уже целую неделю нормально не питаешься.

Она налила то, что приготовила, в тарелку и поставила перед ним.

— Зачем ты приехала?

— Потому что ты мой сын.

— И что?

Она села рядом, взяла его за руку.

— Потому что тебе плохо. Я не могу тебе помочь решить твои проблемы, но я могу быть рядом. Я знаю, что ты справишься, тебе просто нужно в это поверить.

— Ни с чем я не справлюсь. Я все испортил уже. Ни денег, ни отношений, ни работы. Я никому не нужен.

— Не говори так. Ты нужен мне.

Он ничего не ответил. Она отпустила его руку, встала и пошла в коридор. Достав пылесос, тряпку, набрав ведро воды, она молча начала убираться. Сын лишь безэмоционально наблюдал за тем, как его мать трет пол.

Через час квартира была уже чистой. За это время парень немного поел суп и уснул. Увидев это, женщина отыскала где-то плед и укрыла его, сев рядом.

Редко можно встретить таких хороших родителей. Это вызывало и радость, и грусть во мне одновременно.

Сцена стала ярче, создавая длинный больничный коридор с кафельным полом. День казался серым из-за пасмурной погоды.

Лоренс сидела на скамье у двери с табличкой “Отделение кардиологии”. Кажется, примерно в это время она и начала путешествовать. Ее пальцы нервно сжимали ремешок сумки. Рядом с ней стоял немолодой врач.

— Ваш сын в тяжелом состоянии. Болезнь прогрессирует слишком быстро. Ему срочно нужна пересадка сердца. Время идет на дни, а может, даже на часы.

— Я понимаю.

— Вы единственный подходящий донор. Если Вы согласитесь на операцию, у него будет шанс.

Лоренс молчала. Врач видел такую ситуацию не впервые, поэтому знал, что значат для матери такие слова.

— Оставьте меня ненадолго. Мне нужно подумать.

— Конечно.

Врач ушел. Женщина оставалась сидеть на том же месте и думала:

— Я люблю его. Я родила его, вырастила, была с ним в самые темные времена, отдала все, что могла. Но если я соглашусь его спасти, то лишусь жизни. Готова ли я уходить? Я так люблю жить, я еще ни разу не чувствовала ветер на лице в горах, не прочитала все книги, не Я ничего не сделала для себя. Я не хочу умирать, но как же тогда будет жить мой сын?

Она закрыла лицо руками. Ее голова и плечи задрожали. Я уже знал, какое она выбрала решение.

Через час она встала, подошла к двери палаты и заглянула внутрь. Сын лежал на кровати, опутанный разными проводами и устройствами. Его глаза были закрыты. Она постояла несколько минут, глядя на него, после чего развернулась и пошла к выходу. Она не подписала согласие.

Я видел еще несколько дней ее жизни: как она тревожилась, винила себя, считала монстром, но понимала, что не может поступить иначе. Когда ее сын умер, ей стало будто легче, ведь закончился период страшного ожидания. Теперь можно было видеть последствие того, что она выбрала. Могу ли я винить ее за это? Да, ведь первая обязанность родителя — сохранить жизнь ребенка, но разве это значит, что она должна отказываться от жизни сама?

Я уже поджидал момента, когда сфера потухнет, но внезапно все вокруг заискрилось, затряслось, свет стал резать мне глаза. Краски закружились и нарисовали новую сцену.

Теперь я стоял среди каких-то джунглей. Здесь все было влажным и дышащим. Огромные листья папоротников свисали отовсюду, словно зеленые языки. Лианы толщиной в руку обвивали стволы деревьев, уходящих кронами куда-то в небо, которого почти не было видно. Воздух стал гуще и теплее; из-за прелой листвы и влажной земли дышалось тяжелее, но слаще. Где-то вдалеке кричали то ли животные, то ли птицы, а совсем рядом громко журчала вода.

Лоренс шла по едва заметной тропе. Одежда на ней была походная, легкая, на плечах висел рюкзак. В руках она держала мачете, которым время от времени обрезала свисающие лианы. Ее лицо было сосредоточенным, но спокойным.

Рядом с ней шагал местный невысокий житель, выступающий проводником. Он двигался бесшумно, будто находился в своей стихии.

— Далеко еще? — спросила женщина, переводя дух.

— Близко. За тем холмом.

— Вы это говорили еще час назад.

— Да. Холм большой. Нужно много времени, но мы почти дошли.

Подъем был крутым, земля под ногами осыпалась, корни деревьев скользили от влаги. Один раз Лоренс даже чуть не упала в овраг, но проводник ловко подхватил ее под локоть.

— Аккуратно. Здесь много змей, которые не любят, когда их беспокоят.

— Ох, я очень их понимаю.

Мужчина не понял шутки, но из вежливости улыбнулся. Они продолжили путь. Через полчаса деревья расступились, и Лоренс замерла, забыв обо всем на свете.

Перед ней открывался вид, который стоил всех этих дней пути. Огромный водопад падал с невероятной высоты в изумрудное озеро, окруженное скалами и тропической зеленью. Вода была такой прозрачной, что даже отсюда можно было разглядеть камни на дне. Вокруг водопада стояла радужная дымка, и в ней, в лучах пробивающегося солнца, дрожали крошечные капли. Шум воды заглушал даже собственные мысли.

На лице Лоренс проявился первозданный, религиозный восторг перед красотой мира.

— Ну как? Стоило того? — спросил проводник.

— Стоило, — завороженно ответила она.

Она сбросила рюкзак, села на камень и просто смотрела, никуда не торопясь. Впереди у нее была целая жизнь, которую она так любила. И она собиралась прожить ее до последней капли.

Вместе с восторгом этой женщины я знатно удивился тому, что сфера разгорелась целых два раза. У этой женщины удвоился смысл жизни и разделил ее надвое, словно это были два разных человека. Я закрыл глаза, поднял голову и глубже, более жадно вдохнул здешний воздух.

Мне стало жутко интересно увидеть каждый ее маршрут, но я не смел ее задерживать дольше, ведь уже пришло время принять решение и мне. Пока досье затухало, отпуская ее жизнь, я последний раз внимательно осматривал этот шикарный вид.

Вернувшись полностью в кабинет, я еще раз осмотрел Лоренс. Она сидела, глядя на меня с легким прищуром, а на губах играла все та же энергичная полуулыбка.

— Ну, что? — спросила она.

Вместе с ее покоем и некой беззаботностью я чувствовал, как она примеряет на себя воспоминания о сыне, словно точно так же думает, перевешивает ли это все остальное или нет.

— Позвольте задать Вам вопрос, — сказал я.

— Конечно, позволяю!

— Как Вы считаете, Вас можно назвать эгоистом?

Ее улыбка на секунду дрогнула, но тут же вернулась в прежний вид с оттенком горечи.

— Наверное, да. Я ведь выбрала себя. Есть ли разве тут святость?

Я опустил глаза и еле заметно отрицательно покачал головой.

— Эгоизм — это когда ты выбираешь себя за счет других. Когда твой выбор кого-то губит. Вы же, правильно выражаясь, сказали, что выбрали себя. Вы просто не отдали то, что принадлежит Вам. Вы не поставили себя выше него своим поступком, вы лишь поставили себя наравне, ведь ваша жизнь стоила не меньше жизни Вашего сына, Лоренс.

— Но разве мать не обязана жизнью своему ребенку?

— Жизнью? Вы уже дали ему жизнь однажды. Вы родили, выкормили, воспитали его. А как он распорядился этой жизнью — это уже его дело. Его судил другой ангел, а я сейчас сужу отдельно Вас.

Ее глаза расширились, и я видел, как что-то в глубине наконец сдвинулось с места. Она длинно и прерывисто выдохнула, а на ее лице показалось облегчение, как будто сказали то, что она никак не решалась сказать самой себе.

Я встал и подошел к облачной стене. Я приложил руку, и она очень медленно заполнялась иным светом, рисуя сначала золотые и мягкие нити, раскрывая светло-голубое свечение.

— Давайте договоримся, когда я возьму отпуск, мы попутешествуем по Раю вместе. Там, конечно, несколько иные горы и леса, но Вам это только понравится.

Она улыбнулась.

— Ну, придется отправиться в приключение самой, пока Вы работаете.

— Уверен, до меня Вы найдете хорошую компанию.

Она встала, подошла к проходу, глубоко вдохнула, словно перед погружением, и сказала:

— В новый пусть с новой собой. А с Вами мы увидимся обязательно. Я буду ждать.

Лоренс решительно шагнула в свет, и проход сомкнулся за ней.

Я сел за свой стол, не спеша решать бумажные дела. Я лишь откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Я думал обо всех, кто прошел через этот кабинет, заставляя меня сомневаться, мучиться и искать ответы, которых нет.

И о вас. О тех, кто читает эти строки сейчас.

Думаю, я показал достаточно своей работы, но кто знает, может, мы еще встретимся с Вами. Вы видели и, наверное, судили их вместе со мной. Это нормально. Мы, знаете ли, так и устроены.

Но меня интересует совсем другое. Если бы вы сидели напротив меня, в этом кресле, пока я держал в руках ваше досье, смотря на вашу жизнь, куда бы я вас отправил? Что бы я увидел? Что бы перевесило? Вы когда-нибудь задумывались об этом?

Я, пожалуй, не буду вам мешать и оставлю вас наедине с вашими мыслями.

Возможно, мы еще увидимся, и тогда — до новых встреч, друзья.