Андрей

Глава 1

Андрей – рослый мальчуган десяти лет. Кроме па­пы, мамы и дедушки, у него есть старший брат, Стасик, которого мама ставит в пример младшему сыну раз двадцать на день.

Утро в доме начинается со звонка будильника. Он только звякнет, как мама – Андрей слышит сквозь сон – нажимает кнопку звонка. Она встает осторожно, надевает тапочки и, мягко ступая по полу, идет на кухню, прикрывая за собою двери так тихо, как умеет делать только она одна.

Андрей уже проснулся, открыл глаза и соображает, идти ли вслед за мамой или, чтобы избежать утренней маминой нотации, некоторое время полежать в кровати притворяясь спящим, и представить себе, как надает он Витьке – стоит за вчерашнее! – или как выменяет наконец у Кольки Левицкого на свой отличный перочинный ножик его синие пластмассовые ласты.

Но полежать хотя бы несколько минут Андрей не может: ему и так кажется, что лежит он целую вечность. Поспешно натягивая майку, он слышит, как в двух метрах от него на кровати ворочается отец, как за стеной покашливает дедушка, но ни отец, ни дед Андрею не по­меха: отец его ругает редко, а деда он вообще не боит­ся. Вот от мамы ему частенько перепадает – и по утрам тоже, – но надо же выходить когда-то из спальни, и Андрей распахивает дверь в соседнюю комнату.

Здесь на диване сопит Стаська. Андрей знает по опыту: из пушки стреляй, а брата не добудишься. В дни занятий мама поднимает старшего сына за полчаса до начала первого урока, и он, всякий раз натягивая одеяло на голову, сонно бубнит: «Успею еще», в то время как Андрей – в закончившемся учебном году всего-навсего третьеклассник, – если бы не мама, давно был бы уже в школе. Но мама вечно боится, что Андрей, заявившись слишком рано, успеет что-нибудь натворить до звонка, и поэтому под различными предлогами задерживает его дома.

Теперь летние каникулы, и Стаську будить незачем, Андрей не может спокойно пройти мимо брата и, останавливаясь на мгновение, сдергивает с него простыню. На всякий случай – Стаська тихоня тихоней, а разозлишь, сдачи даст – Андрей бежит к двери. На этот раз напрасно: простыня валяется на полу, а Стаська дрыхнет как ни в чем не бывало.

Секунду Андрей размышляет, стоит ли вернуться, чтобы как следует турнуть Стаську, но слышатся мамины шаги, и Андрей спешит выскочить в коридор. Мама подходит к нему, подозрительно смотрит на сына, и, приоткрывая дверь, заглядывает в комнату. Андрею незачем ждать последствий, и он скрывается на веранде. Там он слышит, как мама на кухне говорит дедушке:

– Что за ребенок! Ужас какой-то! Каникулы. Нормальные дети, спят – не добудишься, а этот сам вскакивает спозаранку и родному брату спать не дает...

– Да не лезь ты к ним: сами разберутся.

– Конечно, – говорит мама раздраженно, – они будут драться, а я буду смотреть?

– Ну, как знаешь, – сердится дедушка. – Тебе что ни скажи, все не так.

– Андрей! – зовет мама. – Сейчас же иди сюда!

Андрей медлит: может, мама подумает, что он уже где-нибудь на лестнице? Но ее не проведешь.

– Я кому сказала?! – повышает она голос.

И Андрею ничего не остается, как идти на кухню.

– Ты какую майку надел? – спрашивает мама.

– Чистую, – говорит Андрей и лукавит. – Мам, я кушать хочу...

– Слава Богу, – притворно сердится мама (Андрей знает, что эта просьба всегда доставляет ей удовольствие). – Садись, – освобождая край кухонного стола, гово­рит она. – Только осторожно... Горячо...

Андрей ест скоро, почти не прожевывая куски. Мама снова сердится:

– Интересно, куда торопишься? Спят ещё приятели твои…

– Нет, – говорит Андрей убежденно, Пашка встал.

– Вот ты да Пашка…

– Может и Витька, – размышляет Андрей.

– Ну, хватит своей ерундой мне голову забивать! – обрывает Андрея мама и, грозя указательным пальцем, говорит: – Смотри, если ты не будешь звонить мне на роботу через каждые два часа, или не явишься к дедушкиному перерыву, или выпачкаешься так, что мне от соседей стыдно – следит ли за тобой мать или ты майки по полгода не меняешь, или ты посмеешь пойти к морю, а я всё равно узнаю, тогда смотри, я всыплю тебе, и как следует, понял?

Понял ли Андрей? Смешно спрашивать. И дурак поймет, если ему повторять одно и то же каждое утро. Андрей вовсе не дурак. Он это точно знает. Учитель­ница говорит, что он способный. Единственное, чего ему не хватает, чтобы стать отличником, так это терпения. Да и где ж его набраться, если ты успел решить задач­ку, а другие только первое действие выполняют, или по­нял объяснение Веры Петровны сразу, а теперь, когда она повторяет все с самого начала, надо сидеть и тер­пеливо слушать, да еще и делать вид, что это так же интересно, как будто ты узнал впервые...

А то, что говорит ему каждый день мама, Андрей знает наизусть, но забывает обо всех маминых нака­зах начисто, как только выходит во двор, и вспоминает о них в час неминуемой расплаты, то есть когда он должен предстать перед мамой и отчитаться за все, что натворил за день.

Взять хотя бы прошлое воскресенье. С утра Андрей с Пашкой и Витькой дрессировали ничейную собаку, прижившуюся у них во дворе. Скормили ей в виде поощрения два куска колбасы (даже мама удивилась на этот раз Андрееву разыгравшемуся аппетиту), но Шарик только умильно глядел на ребят, вилял хвос­том да облизывался – и хоть плачь! – не выполнял ни одной команды.

– Шариков у этого Шарика не хватает, – презри­тельно сплевывая сквозь зубы, сказал все на свете знающий Витька. – И вообще дворняжку ничему путному не научишь, – уверенно добавил он. – Дрессиро­вать надо только овчарок: у них ума палата...

– У тебя у самого шариков не хватает, – рассер­дился Андрей (очень обидно было за собаку, она смотрела такими преданными глазами).– И дело во­все не в породе. Ты забыл, кто моего отца в экспеди­ции спас?!

Нет, Витька не забыл. Он отлично знал, благодаря бесконечно повторяющимся рассказам приятеля, как отца Андрея, геолога, позапрошлым летом в кара­кумских песках спасла дворняжка Кутька, которая нашла его, одинокого и ослабевшего, посреди знойной пустыни с переломленной ногой, а потом привела к нему людей.

Эту историю Витька о-отлично знал, как знал и то, что возражать Андрею небезопасно. Хотя сам он стар­ше приятеля на год и не похож на какого-нибудь за­морыша, но все равно первенство за Андреем Витька признает безоговорочно, втайне завидуя бесстрашию друга, с которым тот бросается в любую драку, от­стаивая поруганную справедливость.

Андрей не раз защищал и самого Витьку от пяти­классника Кольки Левицкого, прозванного ребятами Козлом, но и Витьке не раз перепадало от Андрея, прежде чем он уразумел, что при Андрее умничать можно самую малость.

Авторитет же Витьки был подорван окончательно в глазах Андрея совсем недавно, после одного разго­вора.

Тогда они прилаживали хвост к бумажному змею. Витька не столько делал, сколько мешался да без­удержно врал. Андрей, перепачканный клеем, поти­хоньку злился.

- Ты на ком думаешь жениться? – вдруг важно спросил Витька.

Андрей молчал, честно говоря, не зная, что отве­тить. Не говорить же в самом деле, что он, когда вы­растет, женится на Ирке Бирюковой? Поэтому Андрей сказал:

– А я не буду жениться...

– Сразу видно, что глупой еще, – оттопырил губу Витька.

У Андрея даже руки зачесались, и он от беды – Витька ревел в таких случаях долго и нудно – засунул их, липкие, подальше в карманы. Приятель, не подозревая о нависшей угрозе, рассудительно сказал:

– Это что же получается? Ты не женишься, я не женюсь и Пашка тоже... Как же тогда дети родиться будут? Все только умирать должны, по-твоему? То-то и оно, – торжествующе продолжал он (сбитый с толку Андрей молчал),– жениться надо обязательно, – и доверительно добавил: – Я уже приглядел одну... хо­рошенькая...

– Они только на вид такие, – презрительно сказал Андрей.

– Ну, уж какие есть, – важно заметил Витька и посоветовал: – Ты-то хоть бы какую-нибудь выбрал... Впрочем, – с сожалением, глядя на приятеля, сказал Витька, – какая за тебя пойдет?

– Это почему? – обиделся Андрей.

– Ты ж ее лупцевать будешь... А они этого не любят...

– Ну ты, девчачий прихвостень, – двинулся на приятеля обиженный до глубины души Андрей, – иди отсюда, пока не вмазал!..

Андрей не был злопамятен. Обиды забывал быст­ро. Но этот неприятный разговор он помнил почему-то дольше обычного, хотя уже на следующий день всем своим видом сказал подлизывавшемуся Витьке, что забыл, забыл, забыл про вчерашнее и, разумеется, сло­вом не обмолвился об этом даже с Пашкой, которого Андрей здорово уважал за стойко переносимые им жиз­ненные невзгоды.

Во-первых, Пашке доставалось от отца под пьяную руку. А так как, по многолетним наблюдениям Андрея, Пашкин отец трезвым никогда не бывал, то эти воспи­тательные мероприятия по отношению к сыну проводи­лись им почти ежедневно.

Кроме того, мать Пашки, – работавшая уборщицей в магазине, худая, небрежно одетая женщина, тоже не отличалась мягкостью характера. Она вечно бранилась с мужем, ссорилась с соседями, кричала на сына.

Пашка почти ежедневно должен был помогать ма­тери: вытаскивать из магазинного склада пустые ящи­ки, картонные коробки, выносить мусор, подметать вечно захламленный магазинный двор, словом, выпол­нять не тяжелую, но малоприятную работу.

Частенько помогать Пашке отправлялся и Андрей.

Его очень удивляло, что мать Пашки, даже угощая ребят конфетами, никогда не говорила сыну ласкового или просто доброго слова. Казалось, она довольной быть не может и только и ждет, в том числе и от собственного сына, неприятностей.

– Ну что, – говорила она, раздраженно обращаясь к Пашке, – и сегодня двойку приволок?

– Нет, – отвечал Пашка, часто моргая белесыми ресницами.

– Так уж и нет? Тогда учительница на уроках за­мечания делала...

Пашка, вздыхая, молчал. Врать он не мог. Мать моментально отпускала ему затрещину и переходила на крик.

- Так я и знала, ирод! В наказание вы посланы мне, мучители, – имея в виду еще и Пашкина отца, го­ворила она со слезами в голосе.

Пашка, низко опустив голову, только шмыгал но­сом. Андрей очень жалел его в эти минуты. И одна­жды, будучи свидетелем примерно такой же сцены, он посоветовал другу:

– Чего ты терпишь? Беги из дому. Хуже не будет.

– Куда же я побегу? – рассудительно сказал Пашка.

– Хочешь, я тоже с тобой? – исключительно из чувства солидарности предложил Андрей.

– Да нельзя мне из дому уходить! – сквозь сле­зы выкрикнул Пашка. – Мать тогда совсем пропадет. Знаешь, какой у нас отец...

– Да ведь она тоже... как отец! – не выдержал Андрей.

– Нет, – твердо сказал Пашка. – Она не такая... Она хорошая...

Пораженный Андрей умолк и никогда больше на­счет домашних Пашкиных дел разговоров не заводил.

Итак, в то воскресенье, после неудавшейся попыт­ки в полчаса научить Шарика всем премудростям со­бачьей науки, друзья некоторое время пребывали в состоянии раздумчивости. Вопрос, правда, был единст­венный, но довольно проблематичный: чем занимать­ся дальше?

Было около десяти утра, а между тем асфальт на­калился так, что босыми ногами по нему ступать не­мыслимо. Впрочем, для ребят, как и для всех жителей этой местности, ничего необычного в том не было. С мая по сентябрь над головой белесое небо, белесое солнце, полукольцо окруживших город, совершенно голых, без единого кустика или травинки гор, камен­ные, прокаленные солнцем дома, редкие деревья на улицах. Спасение у моря, да и то к вечеру, когда из него можно вылезти, не рискуя обжечься о песок.

Хорошо бы и сейчас к морю, но Андрею и Витьке это категорически запрещено. Пашка же, зная об этом, не бередит вечно свежие душевные раны приятелей. Сам он имеет неоспоримое преимущество перед друзья­ми в том, что может идти на все четыре стороны и соб­ственным временем, что, пожалуй, еще важнее, может распоряжаться по своему усмотрению. Друзья же его и в этом вопросе жестко контролируются. Так, Анд­рей должен появляться перед мамиными глазами че­рез каждые два часа, а когда она на работе, звонить ей через тот же промежуток времени.

Два часа, если их использовать толково, – тоже время, поэтому Андрей предлагает:

– Айда к морю!

– Тебе ж нельзя, – вздыхает Пашка.

– А мы не будем купаться, – искренне говорит Андрей. – Мы туда и обратно.

– Нельзя, – говорит Пашка, представляя тёти Ирино, мамы Андрея, расстроенное лицо, когда она разыскивает исчезнувшего сына.

– Мы быстро. Точняк, Витька?

Витька колеблется. Он здорово боится своей мате­ри, самой молодой и самой красивой во дворе женщи­ны. Она не будет, как тетя Ира, искать сына по дво­рам или звать охрипшим голосом с балкона. Просто, когда он, провинившийся, заявится домой, она, мель­ком взглянув на него и строго поджав губы, скажет:

- Опять? Ну, так вот, голубчик, три дня из дома ни шагу.

И будьте покойны, мама сдержит свое слово, и Витька теперь уже только с балкона станет тоскливо наблюдать за тем, как приятели гоняют футбольный мяч, или роют подземный ход, или возятся с Шариком... Да мало ли чем можно заниматься на свободе и что в эти три дня для самого Витьки станет предме­том безграничной зависти?

Но вот уже с месяц – Витька каким-то безошибочным чутьем определил это – неумолимый мамин контроль ослаблен. Отец не в счет, он и раньше в де­ло воспитания сына мамой не допускался. Если с Витькой мама иногда переходила на шутливый или небрежно ласковый тон, то с отцом она разговарива­ла, как с провинившимся сыном.

Иногда после очередной такой полубеседы (говори­ла только мама, а отец с виновато опущенной головой слушал) она, презрительно усмехнувшись, произноси­ла: «Где только мои глаза были?!» И отец после это­го уходил на балкон, долго сидел там одинокий, пото­му что Витька при маме не смел подойти к нему, ви­новатому. А в чем, собственно, отцова вина, Витька не понимал.

Сколь ни мало значило его слово для Витьки, но самого отца было жаль, и не потому, что Витьке ни­когда не доставалось от него, а просто сын чувствовал, что отец – очень добрый и мягкий человек, почему-то именно этим и раздражающий маму.

Но теперь мама словно ожила, а на красивых ее губах часто сияет загадочная улыбка. Она почему-то и с сыном ласковее. Раньше, чтобы заслужить легкое прикосновение ее руки или скользящий поцелуй в ще­ку, Витьке нужно было получить пятерку, или похва­лу от учительницы, или целую неделю беспрекословно слушаться маму, ни разу не провинившись.

В последнее, же время мама просто так, ни за что могла обратиться к нему с нежным словом или дать денег на мороженое. Все это было странным и непо­нятным, потому что во время чудесного превращения мамы из строгой и неприступной в милую, нежную еще более красивую отец словно неизлечимо заболел, как соседский дед Иван, вот уже полгода прикован­ный к постели каким-то страшным недугом.

Теперь, потревоженный предложением Андрея, Витька соображает, что сегодня его исчезновение со двора вряд ли будет замечено мамой: ей не до него. Поэтому он, удивляя Пашку своею смелостью – Анд­рей не замечает, на месте не стоит от нетерпения, – важно говорит:

– А чего, можно и к морю...

Два – за, один – против. Пашка не зря три года проучился в школе, поэтому он далее не сопротивляется, тем более, что самому страсть как хочется иску­паться.

Бегом, расталкивая на ходу прохожих, не вытирая пота, стекающего каплями по шее и сползающего с бровей к виску, по улице, тоже неудержимо стремящей­ся крутым покатом к синему простору, они, словно летящий по волнам парусник, стремительно несутся... к счастью.

Вот оно, у ног твоих море... необъятное, как сам мир. Разве может оно быть грозным, ревущим, неумо­лимым? Нет, сегодня в это поверить нельзя! Волна нежит, как материнские мягкие губы...

Да и может ли быть большее удовольствие в жиз­ни, чем это, когда свое разгоряченное тело ты от­даешь во власть в первое мгновение немного знобящей, а потом сладостно освежающей волны?

Все разом забыто: и терзающие до этого душу сом­нения, и неизбежные, видимо, в любом возрасте тре­воги, и строгие мамины предупреждения, и даже неот­вратимые грозные наказания. Есть пронизанная све­том волна, и ты в ней, и еще огромная всепоглощающая радость.

Вначале все трое плавают наперегонки «по-со­бачьи». Потом Витька, отколовшись от приятелей, на­чинает плавать по правилам, то есть «стилем», а не так, как барахтаются теперь Андрей и Пашка и как до того бултыхался он сам.

Раньше всех в себя приходит Пашка. Так бывает всегда. Он, совершенно не ограниченный во времени, вспоминает о нем первым.

- Пожалуй, пора,– говорит он, выбираясь из цеп­кой волны на берег.

– Еще рано,-откликается Витька. Но Андрей понимает, что Пашка прав, и, вылезая из воды, свистит приятелю:

- Давай!

Витька, красуясь, проплывает на глазах ребят, как ему кажется, безукоризненным брассом. Потом, вылез­ши из воды и подойдя к ребятам, спрашивает:

- Видали?

– Чего? – интересуется простодушный Пашка.

Андрей, чутко уловивший Витькины выкрутасы с самого начала, говорит со злостью:

– Отошьем мы тебя, это точно. С Козлом тебе только водиться...

– Да вы что, ребята? – кидается вслед за уходя­щими мальчишками Витька и, догоняя их, загляды­вает Андрею в глаза:

– Я ж пошутил...

Пашка примирительно отвечает за Андрея:

– Ладно, пошли скорее.

Правда, теперь, когда ребят ждет втиснутый в ка­менный мешок, расплавленный солнцем двор, ноги спешат не так быстро.

Улица пустынна. Жара. Пекло. Все, кто мог, по­прятались под крыши квартир, веранд, террас и бал­конов...

На повороте, когда до родного подъезда остается с сотню метров, Витька вдруг останавливается:

– Ребята, – говорит он, – дыни привезли...

И верно, между расступившимися домами – как раз напротив товарная станция – на железнодорож­ных путях стоит состав, желтые дыни громоздятся в проеме вагона.

– Эх, хорошо бы сейчас дыньку, – мечтательно вздыхает Витька, – я еще не ел...

Пашка молчит. Из всех троих – Андрей давно это заметил – он реже и меньше других ест сладости. Даже дыни, арбузы, и виноград, которые здесь не счи­таются особым лакомством – в сентябре все фрукто­вые ларьки трещат от этого богатства, – Пашкиной матери, как объяснил Андрею дедушка, не всегда по карману.

Сам Андрей этим летом уже ел дыни. Дедушка в первый раз принес дыню с рынка еще в прошлую суб­боту. Мама, правда, возмущалась, что частники втри­дорога дерут и что пора этому положить конец, но Андрея вопрос этот мало интересовал, и он почти что мимо ушей пропустил мамины слова.

Он всегда был готов поделиться с друзьями всем, что было у него, и мама не раз говорила, что, дай ему волю, так он все из дому поперетаскает. Все без разбору он, конечно, таскать бы не стал, но дыньку где– нибудь во дворе с ребятами съесть было бы куда интереснее, чем за столом дома.

Но вот беда. Простой и бесхитростный Пашка в этих случаях безбожно лукавил, отнекиваясь тем, что он по горло сыт, и угощаться отказывался наотрез. Сейчас, на какой-то миг вспомнив все это и взгля­нув на молчавшего приятеля, Андрей предложил:

– Пошли глянем?

– Зачем? – спросил Пашка.

– Может, какая перепадет, – обрадовался Витька.

– Да ну, ребята, пора домой, – безнадежно машет рукой Пашка.

– Айда! – решив окончательно – Пашкин тон пришелся не по сердцу, – говорит Андрей.

* * *

Минут через пять мальчишки бегут уже по шпалам. У раскрытого вагона стоит машина, груженная напо­ловину желто-зелеными полосатыми дыньками. На подножке машины сидит женщина с разгоряченным не то жарой, не то спором лицом. Она что-то доказы­вает стоящему возле мужчине в железнодорожной фор­ме. Он, вытирая мокрое от пота, распаренное, как пос­ле бани, лицо, кричит грозно:

– Я тебе последний раз говорю: мне до твоих ра­ботничков дела нет! Или выгружайся немедленно, или штраф за простой выставлю, или к чертовой матери вместе с дынями вагон отправлю! Ясно?

– Ясно... Идол, а не человек, – вслед уходящему говорит женщина. – Мне и без тебя давно ясно. Толь­ко с кем я разгружать буду, если эти алкаши, прости, Господи, а не люди, как узнали, что расчета нынче не будет, побросали все – и в бега, за другим колымом... Душа-то у них горит. И шофер сильно сознательный. Его дело баранку крутить и обедать вовремя. Сколько же я одна перетаскать могу?

– Теть – неожиданно говорит Андрей, подходя к женщине, – давайте мы дыни перетаскаем?

– Ты чего? – успевши заглянуть в вагон, шепчет Андрею Витька.– Там дынь этих – тьма!

– Ну и метись отсюда, никто тебя не держит, – сердится Андрей.

– Ох, пацаны, – вытирая косынкой лицо, вздыхает женщина, – самая жара...

– Ничего, мы привычные, – стеснительно вставляет Пашка.

– Неужели? – улыбается женщина в ответ, – А дома что скажут?

– Дом рядом, – уверенно отвечает Андрей.

И это чистейшая правда: отсюда с товарной станции видна крыша их трехэтажного дома.

– Хорошо, – соглашается женщина и добавляет: – Видно, Бог услышал мои молитвы... Давайте только дыньку разрежем – и за дело. Лезь, – говорит она стоящему у вагона Витьке. – Да выбирай, какая на тебя смотрит...

– Нет, – вступает в разговор Пашка, – мы не хотим…

– Да, так я и поверила, – говорит женщина Вить­ке, – полезай, полезай, кому сказала!

Витька не дурак выбрать чего получше. Желтова­тая на разрезе, сладкая – пальчики оближешь, до чего хороша! – дынька так и тает во рту. Витька, захватив последний ломтик, вытирая щеки ладонью, предлагает:

- Может, еще зарежем?

Но, получив в спину толчок от Андрея, поспешно добавляет:

– Лучше потом...

– Точно, – невинно подтверждает Андрей.

Не такое уж простое дело перекидать дыни. Через полчаса у Андрея невыносимо ноет поясница. Он взял­ся подбирать дыни в вагоне, из вагона кидает их Паш­ке, тот из рук в руки передает дыни стоящему на ящи­ке Витьке, а Витька, в свою очередь, подает каждую в руки тете Зине. Она вновь принятую укладывает в груду уже лежащих в кузове шершавых красавиц.

Андрею все время кажется, что он не выдержит и опозорится перед друзьями и женщиной. Потом, когда самому неожиданно становится легче, он начинает бояться за Витьку. И когда тот, самовольно покидая пост, появляется в вагоне с вопросом «Много еще?», Андрей, выпихивая Витьку из вагона и толкая кула­ком в бок, громко отвечает: «Не-а»...

Тетя Зина, услышав Витькин вопрос, отклика­ется:

– Передохнем, ребята?

– Давайте кончать, – серьезно говорит Пашка. – Ты как, Витек?

– Я как вы, – глядя на прищурившегося в дверях вагона Андрея, отвечает Витька.

– Ну и порядок, – приветствует Андрей понятливого друга.

Когда, он в очередной раз ныряет в сумрак вагона и, шаря на ощупь руками (глаза не успевают привы­кать к темноте), не находит, лазая на четвереньках, ни одной дыни, он, потихоньку засмеявшись, блажен­но раскидывается на дощатом полу.

- Андрей, ты чего там застрял? – зовет Пашка, влезая в вагон. – Случилось что?

Андрей понимает, что Пашка со свету ничего не видит и, затаившись, молчит.

– Где ты? – неуверенно окликает друга Пашка.

– А та-та-та-та! – вскочив неожиданно под са­мым носом приятеля, вопит Андрей на мотив лезгинки.

– Ты чего? – поражается Пашка.

– Все. Кончились дынечки! – выпаливает Андрей и выскакивает наружу.

* * *

Домой ребята возвращаются до краев наполненные радостью. Честным трудом заработанные дыньки, по две большеньких у каждого, прибавляют уверенности в том, что день прожит с толком.

Когда до подъезда их дома остается с десяток мет­ров, Витька, словно поперхнувшись, говорит:

- Андрей... твой брательник...

И точно, укрывшись в прохладном подъезде, так что и не сразу заметишь, перед ребятами вырастает Стаська.

Андрей все мигом вспоминает: и мамины предуп­реждения, и стремительно пролетевшее время, и недо­пустимо длительное свое отсутствие.

Но смелость города берет – Андрей вряд ли знает эту житейскую мудрость, но действует только по та­кому принципу, сам не зная почему, – поэтому, не дрогнув внешне, невозмутимо предстает перед первой, совсем не страшной для него инстанцией.

– Значит, изволили подрабатывать? – с усмеш­кой спрашивает Стаська, оглядывая пока не потеряв­шую бравого вида троицу. – А почему бы вам, – про­должает он, – не оставить перед своим загадочным исчезновением хотя бы приблизительные ориентиры вашего местонахождения, чтобы, разыскивая вас, не мотаться по всему городу?!

– Кончай, – презрительно говорит Андрей. – Тебе мы ещё не докладывались.

– Ну что ж, дело хозяйское, – притворно вздыхает Стаська. – Только на всякий случай имей в виду, что мать тебя с веревкой дожидается. Витьку, правда, ис­кал только отец, насчет Пашки, по-моему, полный порядок. Советую сдать приобретенный таинственным образом груз ему под расписку. Денька через два по­лакомитесь, если к тому времени получите увольни­тельную…

– Стасик, – честно округляя глаза, говорит Пашка, – дыни мы заработали...

– Тюти... Вы чего, с голоду помирали? За каким дьяволом понесло вас на эти заработки?

– Брось, Пашка, кому говоришь? Он чего-нибудь, когда понимал? – презрительно говорит Андрей. – Пошли...

Стасик, незлобивый по натуре и привыкший к не­ зависимости младшего брата, теперь, уязвленный яв­ным к себе пренебрежением со стороны Андрея, да еще и при прочей мелюзге, говорит:

- Ладно, посмотрим, какой вы сейчас вид будете иметь, сеньоры...

И, действительно, пережитого позора Андрею не за­быть долго.

Как только ребята входят во двор, первое, что ви­дит он, – стремительно приближающаяся, с бельевой веревкой в руке, его мама. С побелевшим, каким-то странным, чужим лицом, она почти что бежала, каза­лось, невидя перед собой никого, кроме сына.

А между тем сильная жара спала, и во дворе, Анд­рей успел-таки заметить, было достаточно зевак, и, что самое главное, поблизости, совсем рядом, девчон­ки – Ирка Бирюкова тоже, – прыгая на расчерчен­ных мелом квадратах, играли в свои «классики».

Андрей не заметил, как исчез Витька: его как вол­ной смыло, стоявший рядом Пашка молча сопел, и только Стасик посоветовал совершенно искренне:

- Ты остолбенел, дурень? Дуй, пока не поздно. Мать сейчас разбираться не будет...

Все это Андрей понимал не хуже Стаськи, но что-то мешало ему повернуться и задать стрекоча. Да он сроду ни от кого и не бегал?! А тут стыда-то, на виду у девчонок?! Нет.

И потом, чего ему бояться? Мама никогда не била его, как, скажем, отец Пашку, да еще во дворе, нет, этого просто быть не может. Ему, конечно, перепадало изредка, но так, между прочим, тряпкой или маминой ладонью, но ремнем или веревкой?.. Нет, это невоз­можно!

И с перепуганными глазами (Андрей боялся, страшно боялся ожидаемого позора!) он стоял, не двигаясь с места, крепко прижимая к груди злополуч­ные дыни.

– Тетя Ира, – неожиданно выступая вперед, ска­зал, Пашка, – послушайте...

– Отойди! – отстранила Пашку мама.

– Мам, – отчего-то виновато проговорил Стасик, – они сами пришли...

Обжигающий удар веревки пришелся Андрею по голым ногам, и на них сразу же вспухли розоватые косые полосы, второй удар Андрей не почувствовал, он только увидел, как крученая веревка взлетела над его плечом.

Жгучая обида на мгновение затмила, его разум, и он, ослепленный ненавистью и отчаянием за пережи­тый позор (краем глаза Андрей видел, как девчонки с разинутыми ртами глядят на него), глухо выпалил:

– Ты... ты не смеешь бить меня!

– Ах ты, дрянь! Марш домой сейчас же! – вы­крикнула мама гневно.

– Не пойду ни за что! – зло бросил Андрей, не выпуская из рук дынь, рванулся с места.

* * *

Поздним вечером, когда черное небо уже низко нависло над городом, когда звезды, крупные и яркие, вспыхнули на нем, когда желтая луна, будто спелая дыня, казалось, вот-вот плавно скатится с небосвода и, с треском расколовшись, распадется где-то там, за крайними домами, на куски, Андрей, уставший от дол­гих скитаний по улицам, ко всему безразличный, про­брался в свой двор и устроился на прогретой за день крыше сарая.

Было ясно, что домой идти нельзя; к приятелям тоже не пойдешь: поздно, а потому он решил провести эту ночь здесь, где частенько такими же душными ве­черами сиживали они с Пашкой.

Теперь он переживал непривычное одиночество.

Было жалко себя, всеми покинутого и, в общем, по-настоящему несчастного.

Вот умрет он здесь на этой крыше (отчего, Андрею не придумалось), и мама будет плакать и убиваться потому, что в этом самом дворе, на виду у девчонок, она побила своего сына, и чем? Какой-то дрянной веревкой!

Нет, лучше завтра поутру он уйдет из города и вернется назад только через много лет. Он станет страшно знаменитым, может, даже космонавтом. Вот тогда вряд ли кто вспомнит про его позор! А девчон­ки, и Ирка в том числе, только и будут мечтать о том, как бы пройтись на виду у всех с Андреем рядышком...

- Ну, герой, – вдруг раздалось снизу, – спускайся– ка на землю...

Андрей сразу не сообразил, что сказанное относит­ся к нему, но, когда, приподнявшись на корточки, уви­дел стоявших внизу отца и Пашку, все понял.

– Давай, давай, – проговорил отец, – о чем там размышляешь?

– А я домой все равно не пойду, – упрямо сказал Андрей и добавил Пашке: – А ты по морде получишь...

Он сразу понял, чьих это рук дело, если папа на­шел его на этой крыше.

– Я тебе сказал: спускайся! – повысил голос отец. – А потом будем выяснять, кто чего получит.

– А чего выяснять? – задиристо откликнулся Андрей, в душе сильно колеблясь, – и так все извест­но...

– Да, кое-что действительно становится мне ясным, а именно то, что мой сын – эгоист, то есть человек, ко­торый любит только себя, а другие люди для него не существуют. И, пожалуй, зря мы, Павел, беспокоились, – обращаясь к Пашке, сказал отец. – Мы ему не нужны, но и он нам такой не нужен. Пошли...

– Подождите, – как-то непроизвольно вырвалось у Андрея и, повиснув на руках, он спрыгнул на землю.

– А чего тебе нужно? – останавливаясь, спросил отец. – Тебе, кажется, и так все понятно: ты у нас один прав, а все кругом виноваты. Вон даже друга своего закадычного ни за что оскорбил.

– А пусть не ябедничает. Он ведь сказал про крышу?

– Он, – подтвердил отец. – А до этого еще с десяток потайных ваших мест показал и со мною полгорода облазил. Не поинтересуешься зачем?

– Нечего было меня искать...

– Это точно.

– Почему это?

– Я тебе уже сказал, потому что, кроме себя, ты вряд ли еще кого любишь... Ты даже о матери не поду­мал. А ведь от твоих фокусов недолго и заболеть: никакое сердце не выдержит.

– Да ты разве не знаешь?! – вскричал Андрей.

– Знаю. Все знаю. Разумеется, мама поступила... ну, скажем, неосмотрительно, несдержанно что ли... Но что привело ее к этому? Тебя целый день не было дома. Мама была в отчаянии. Мы не знали, что и думать!

– Кто еще из ребят бегает через каждые два часа докладываться маме? Даже Витьку отпускают на пол­дня сразу!

– А ты подумал, почему к тебе такие немилосердные требования? В чем причина? Помнишь, тебе купили ве­лосипед, объяснили, где можно кататься. А на второй день, где я тебя видел? Ну, молчишь? Так я расскажу сейчас Павлику, как ты на шоссе за грузовик цеплялся! Ты не подумал, что я должен был пережить, когда увидел, как машина внезапно затормозила, и ты, не удер­жавшись за борт, чуть было не угодил под колесо?! Почему тебя мама не пускает одного на море? Да пото­му, что ты на ее глазах заплываешь чуть не до буя!.. Каждый день, – продолжал сурово отец,– у тебя новости: то ты являешься с разбитым носом, то с синя­ком под глазом, то с подранными ногами... А сегодня и вовсе – на заработки отправился...

– А что тут плохого?

– Ничего. Кроме того, что надо были прийти и ска­зать.

– Но разве мама бы разрешила?

– Не знаю.

– Да нет же! Мне все нельзя! – еле сдерживая сле­зы, кричит Андрей.

– Ничего ты не понял...

– Да нет же...– глотает слезы Андрей.

– Ну тогда последнее. Если ты еще раз решишь бежать из дому, то сообщи, мы просто искать тебя не будем. А теперь пора. До свидания, Павлик. Спасибо тебе.

Переступать порог квартиры отчего-то страшно: там стоит непривычная тишина. Андрей, проходя мимо ком­наты деда, заглядывает в нее. Дедушка, оторвавшись от газеты, приподняв на лоб очки, молча грозит внуку пальцем. Вышедший в коридор Стаська вполголоса ехидничает: «Не у Ашхабада ли застопорили?» Андрей успевает скорчить рожу и проходит в комнату: на диване, заслонив лицо рукою, лежит мама.

– Мам, – говорит Андрей, в нерешительности оста­навливаясь в дверях, – я не буду больше... ну, честно, не веришь?

Мама, не снимая руки с лица, дрогнувшим голосом отвечает:

– Иди мойся...

Через полчаса, вполне успокоившись (словно гора с плеч: мама и не думала его ругать), Андрей спихивал Стаську с дивана – самого удобного места у телевизо­ра.

Отец, сидевший в кресле, по обыкновению не заме­чал их возни, дедушка, появившийся из своей комнаты, сказал сердито:

– Угомонитесь же наконец! Честное слово, надоело!..

Начавшийся фильм помог Андрею напрочь забыть о пережитых волнениях. Отсутствие же мамы у телевизора его не удивило: вечно занятая, она редко смотрела передачи.

Сегодня мама почему-то рано прошла в спальню, и это мельком было замечено Андреем потому, что дедуш­ка, поднявшись со стула и плотно прикрыв за мамой дверь, убавил громкость.

– Чего так тихо, дедушка? – запротестовал было Андрей.

Но дед сурово погрозил пальцем и тем напомнил о неприятностях минувшего дня.

Следующее утро принесло новые заботы, и тревожное воскресенье забылось, затерялось среди других впечатлений, чтобы потом явиться на какой-то миг в мальчи­шеском сознании как не слишком приятное впечатление.

* * *

Сегодня пятница, день будний. Впрочем, в каникулы Андрей не очень-то следит за днями. Но сегодня пятни­ца особенная, потому что с утра вся семья провожает Стаську на соревнования в областной центр (ноги у не­го длинные, на удивление, прыгать в высоту будет).

Уезжает на три дня, мама же сует ему еды на неделю. Он сопротивляется, как девчонка, у Андрея аж язык чешется вмешаться.

– Мам, – канючит Стаська занудливо, – ну хватит, да?

Мама внимания на старшего сына не обращает и вершит свое дело до конца. Дедушка дает внуку сове­ты, как, по его мнению, совершить рекордный прыжок. Андрей вертится тут же и отпускает шуточки:

- Стась, гляди распрыгаешься, и сантиметров на стойке не хватит...

Наконец вещи уложены, и все присаживаются «на дорожку». Андрею невмоготу сидеть молча, он рас­крывает рот и получает легкий шлепок от мамы.

Потом Стаську торжественно провожают до подъез­да. К школе – мама смилостивилась – он идет один. От­туда Счастливчики, – вздыхает Андрей, – ребята пой­дут на вокзал и в поезд... А ему, Андрею, жариться во дворе да опять же звонить через эти – во как опроти­вевшие! – два часа. Мама и дедушка уже ушли на работу, отец отчего-то задержался и, когда они с Андреем остаются одни, го­ворит:

– Слушай, тебе сегодня придется мыть полы вместо Стасика.

– Как это? – поражается Андрей.

– Ну, посуди сам. Если ты не вымоешь их сегодня, маме придется мыть самой завтра, а у нее и так дел хватает...

– Да не мыл я их никогда! – кричит Андрей и ре­шительно заявляет:

– Нет, я не буду.

– Жалко, – вздыхает отец. – Я на тебя надеялся...

Он идет по двору, сверху, с балкона, Андрею видно, как сильно хромает его отец, припадая на больную ногу.

– Па-па! – кричит Андрей что есть силы. – Папа! Я вымою, слышишь? Вы-мо-ю!..

* * *

За дело Андрей берется с присущей ему энергией. Найдены ведро, тряпка, вовремя снята майка, иначе за нее, замызганную, попадет от мамы. Но стоп! Стаська, кажется, вначале – скатывает дорожки и выбивает их во дворе... Ну, работёнка! Не соскучишься!.. До вечера хватит.

Размышления Андрея прерывает Пашка. В течение получаса дожидаясь приятеля во дворе, он почуял не­ладное: Андрей всегда появлялся первым и не раз про­бирал самого Пашку за опоздания.

– Ты чего? – спрашивает Пашка, переступая порог квартиры.

– Да понимаешь, – мнется Андрей, – полы вымыть требуется... Стаська на соревнования уехал.

– Давай помогу.

– А ты умеешь?

– Я со второго класса мою, – смущаясь, говорит Пашка и тут же по доброте своей добавляет:

– Но мне легче.

– Это почему? – подозрительно спрашивает Андрей.

Жалости к себе он терпеть не может, это совсем другое дело, когда он кого-нибудь жалеет.

- У тебя три комнаты и дорожек сколько...– прос­то поясняет Пашка.

Это похоже на правду, и Андрей этим Пашкиным объяснением удовлетворяется.

– Так давай помогу, быстрей кончим...

– Нет, – не соглашается Андрей. – Я сам.

– А ты хоть знаешь, как?

– А чего тут знать? Ведро воды на пол вылью – развезу тряпкой, комната готова...

– Ты что?! Так нельзя.

– Почему это?

– Не понимаешь разве? Вода просочится сквозь щели на нижний этаж, и будут пятна на потолке. Под вами кто живет?

– Да эта... Анна Борисовна, – кривится Андрей.

– У-у... Крику не оберешься. И потом, какое ж это мытье? Надо протереть каждый утолок и плинтуса тоже...

– Чего-о?

– Да. А сначала раковины надо чистить и пыль вытирать.

– Ну, мне отец про это ничего не говорил.

– Он, наверное, думал, что ты сам догадаешься, – простодушно говорит Пашка.

– Иди ты! – злится Андрей.

Но начинает он с раковин. Пашка тактично руково­дит его действиями. Сам он Андреем к работе не допу­щен. А то что же получится, кто, собственно, уборку для мамы делал, сын или чужой мальчишка?

За мытье полов Андрей берется с охотой: приятно шлепать босыми ногами по мокрым половицам. Но Паш­ка быстро портит настроение.

- Не наливай, – зудит он. – Протри насухо...

Тряпку они выжимают вместе, а то с ней одному Андрею не справиться.

– А под кроватью? – снова суется Пашка.

– Да кто там увидит? – возмущается Андрей.

– Нельзя. Надо мыть, – говорит непреклонно Паш­ка.

– Дурак! Как я туда подлезу? Они вон какие низ­кие!

– Найди ленивку...

– А если ее нет?

– Тогда давай я попробую...

– Иди ты! – до невозможности сердится Андрей, но идет за ленивкой.

Наконец полы вымыты (у Андрея даже волосы взмокли). Довольный, он спрашивает, присаживаясь в коридоре на пол:

– Ну как?

– Нормально, – говорит Пашка (ему разрешается стоять у порога) и добавляет:

– Только в следующий раз старайся не брызгать, когда моешь у стены.

– Андрей только рот разевает на толковые Пашкины советы.

Пыль из половиков они выбивают во дворе вдвоем, полосуя их вдоль и поперек палками. Друзья не замечают, как к ним подходит Анна Бори­совна, про которую предусмотрительный Пашка вспомнил, убеждая Андрея не разливать воду на пол.

– Андрей! – требовательно окликает мальчишку Анна Борисовна. – Ты что делаешь?

– Не видите что ли, – грубит Андрей.

Он терпеть не может Анны Борисовны, ее болезненно-худой фигуры, желто-зеленого лица, подозрительного взгляда маленьких бегающих глазок, а пуще всего он не выносит ее визга, ее ярой нетерпимости к ним, ребятам двора.

«Не бегайте под моими окнами!» – кричит она игра­ющей детворе. «Опять оборвали мой виноград!» – воз­мущается Анна Борисовна, не успев сосчитать кисти на единственной виноградной лозе, посаженной ею под окном. «Не садитесь на мою скамейку! Не вы делали, а мой сын!» – вопит что есть мочи.

Сын Анны Борисовны, сам уже не единожды папа­ша, и был настоящим мучителем несчастной женщины. Жизнь его, вечно не устроенная, не была ему в тягость, а только доставляла горькие заботы Анне Борисовне.

Дважды он был женат, и обе жены ему не пригляну­лись. Детей своих он вряд ли знал в лицо, а у Анны Борисовны для внуков не оставалось и уголка в душе, ибо вся эта душа была наполнена одной любовью – любовью к ненаглядному, неприкаянному, незаслуженно обижаемому ее мальчику.

«Мальчик» же оставался неприкаянным не только в личном плане. Он ни на одном производстве не держал­ся больше полугода и, наконец совершенно оплошав, по мнению Анны Борисовны, пострадав безвинно, нахули­ганил в одном из общественных мест с присущим ему размахом. Вследствие этого на определенный срок об­рел столь необходимое каждому человеку устойчивое положение и отбыл в места, отнюдь не радовавшие его сердце.

Анна Борисовна, вот уже два месяца снедаемая но­вым, по-настоящему безысходным горем, стала совер­шенно невыносимой и терзала окружающих ее людей, как могла.

Андрей об этих важных психологических сдвигах в душе Анны Борисовны не знал: ему не до того было, и так как он давно определился в своем отношении к про­тивной тетке, то менять сложившиеся убеждения не ду­мал.

Анна же Борисовна особенно враждебно относилась к Андрею потому, что из всех детей, живущих в доме, этот сорванец, и хулиган, по ее мнению, в будущем, один из всех не боялся ее крика и угроз.

Сегодня, вернувшись из магазина, она обратила вни­мание на шум наверху, но вспомнив, что сегодня пятни­ца, успокоилась: старший сын Морозовых, живущих над ней соседей, должен мыть полы – вот он и моет. Этот в отличие от младшего, ничего серьезного натворить не может. Хотя он тоже не нравился Анне Борисовне – раз­мазня какая-то! – но беспокойства не вызывал.

И вдруг из окна она видит Андрея за непривычным занятием...

– Я спрашиваю, – раздраженно уточняет Анна Бо­рисовна, – что ты делал в квартире?

– Полы мыл, – хвалится Андрей.

– Так поэтому у меня в туалете с потолка вот-вот закапает!..

– Почему это поэтому? – искренне удивляется Андрей.

– А потому, что ты мимо унитаза воду лил!

– Нет, Анна Борисовна, – вступается Пашка, – он выливал аккуратно...

– Тебя не спрашивают! Не лезь не в свое дело! – бросает мимоходом Анна Борисовна и вновь приступает к Андрею. – Пойдем в квартиру. Я должна посмотреть собственными глазами...

– Еще чего! – говорит Андрей. – Я буду мыть, а вы расхаживать по квартире?

– Ах ты, хулиган! – кричит Анна Борисовна. – Ты как со взрослыми разговариваешь?

- Я-то не хулиган, в тюрьме не сижу, – подливает обиженный Андрей масла в огонь.

Лицо Анны Борисовны зеленеет.

– Ты меня оскорблять будешь, мерзавец! – кричит она на весь двор и хватает цепкой рукой Андрея за шею.

– Ему больно: костлявые пальцы, как клешни рака, впились в мышцы. Но он терпит и не вскрикивает, а только отчаянно вертится, пытаясь вырваться. Потеряв­ший голову Пашка мечется возле и бормочет:

- Анна Борисовна... ну, что Вы... отпустите... ну, за что Вы?

В это время во двор въезжает машина, марки УАЗ-469, больше известная под названием «козел». Из нее не замечаемый никем из участников драматической сцены выскакивает Иван Петрович и спешит на помощь страдающему сыну. «Что еще натворил?» – ёкает его сердце.

Появление Ивана Петровича вносит некоторую ус­покоенность в ряды враждующих сторон. Шея Андрея наконец-то получила желанную свободу, а Анна Бори­совна обрела в лице Ивана Петровича более достойного партнера.

– Домой – командует сыну Иван Петрович.

И Андрей с Пашкой, сгребя в охапку половики, спешат к подъезду, а в уши – не захочешь – услышишь – летят, как пули, выпущенные из автомата, слова:

– На государственных машинах разъезжаете?! У та­ких начальников и дети хамами растут!..

– Послушайте, – пытается остановить Анну Бори­совну Иван Петрович, -Вы можете говорить спокойно?

Анна Борисовна попросту не слышит вопроса, то есть она, конечно, слышит произносимые собеседником слова, но не пытается вникнуть в их смысл. Для нее сейчас главное – высказать свое мнение. И вдруг, как удар хлыста, раздается грозный мужской окрик:

– Да замолчите Вы наконец или нет?!

– А-а-а!.. – вопит Анна Борисовна. – Вы еще смеете кричать на меня? Это вам даром не пройдет! Я вам по­кажу!.. Я и не таких с работы снимала! Я до горкома… Я...– срывается она с места. И надо сказать, вовремя. Иначе Анна Борисовна услышала бы в свой адрес совсем не лестные сло­ва, и, как знать, куда бы тогда вознамерилась она идти с жалобой на Ивана Петровича...

Андрей с Пашкой сидят в дверях квартиры на ска­танных половиках. Иван Петрович, запыхавшийся и злой, едва войдя, сердито бросает сыну:

– Рассказывай!

Разобиженный Андрей, молчит: ни с того ни с сего шею намяли, да еще и отец грозится. Выручает незаме­нимый Пашка. Сбиваясь от волнения, он излагает суть происшедшего.

– Пошли, – заметно остывая, говорит Иван Петро­вич, – посмотрю, что вы натворили...

– Стой! – вскакивает Андрей. – Наследишь...– и бросает мокрую тряпку под ноги отцу.

– Ага! – торжествует Иван Петрович. – Понял, по­чем фунт лиха? Может, теперь и сам ноги вытирать бу­дешь?

Втроем они тщательно обследуют квартиру, уделяя особое внимание оговоренному Анной Борисовной туалету.

– Может, вы все-таки мимо лили, а теперь высохло?

– Нет же! – честно уставясь в глаза Ивану Петровичу, говорит Пашка.

– Врет она про пятна на потолке, – горячится Анд­рей. – Пусть покажет... баба-яга!

– Вредная тетка, – соглашается Иван Петрович. – Однако, всему есть объяснение...

Пашка рот разинул: с ним его отец так не рассуждает, а Андрею это не в новинку, поэтому он неприми­римо перебивает Ивана Петровича:

– Все равно вредная и злая!

– Погоди, – говорит Иван Петрович, – не суди лю­дей так строго, лучше послушай...

Андрей всем своим видом говорит, что ему неинте­ресно, что бы то ни было слушать про Анну Борисовну, но отец, будто не замечая, начинает:

– Прохожу я однажды по двору и слышу, как со­седка говорит Анне Борисовне: «Ты теперь хоть отдох­нешь без своего обормота. Пусть посидит – ума наберется. Ведь как он тебя обижал!» А Анна Борисовна в от­вет: «Что ж, как обижал? Он мне сын, а от сына обиды необидные. Если б можно было, я б за него в тюрьме дважды отсидела, только б он на воле был...» Вот тебе и баба-яга...

Пораженный Пашка молчит, Андрея же гложет сом­нение:

– А кто виноват, что у нее такой сын? Воспитывала бы как следует…

– В том-то и штука: когда он рос, она думала, что воспитывает его правильно, и уж, конечно, хотела, что­ бы он вырос хорошим...

– А чего теперь на всех злится?

– Когда у тебя задачка не получается, ты сердишь­ся? А у нее жизнь не получилась, то есть жилось ей очень трудно: пережита война, гибель мужа на фронте, пережиты труднейшие годы, когда она одна растила своего мальчишку... И что же? Что теперь ей осталось? Ждать, что сын в тюрьме исправится?..

– А может, он и вправду исправится? – с надеждой говорит Пашка.

– Хороший ты парнишка, Павел, – неожиданно го­ворит Иван Петрович, ероша Пашкины жесткие воло­сы. – Хороший! – И уже в дверях сыну: – Так-то, Андрей!

* * *

Во второй половине неудачно начавшейся пятницы Андрей чувствует себя именинником. Началось же это состояние душевной невесомости в полдень, с прихода на обед дедушки.

Андрей (чего раньше не бывало) сам прибежал до­мой, как только дед переступил порог квартиры. Пора­женный дисциплинированностью внука дедушка одо­брительно спросил:

– Проголодался? Сейчас разогрею. Иди мой руки…Андрей есть хотел, но дело было не в этом. Он ждал (самолюбие не позволяло самому назваться), как дедушка оценит его работу. Но, как ни странно, дед не обращал внимание на то, что казалось Андрею столь очевидным.

– Дедушка, – не выдержал внук,– чего ты тапки не надеваешь?

– Так не найду! – рассерженно отвечал тот. – В коридоре оставлял – как сквозь землю провалились!

– А! – вскричал Андрей обрадовано. – Я ж их в твою комнату бросил...

– Чем они тебе помешали?

– Да я, когда полы мыл...

– Ты? – удивился дед. – Хм... А я гляжу, чего они такие чистые...

– Ты нарочно говоришь? – сомневается в искрен­ности деда Андрей.

– Что ты?! Сам не видишь? – убеждает дедушка. – Молодец! Мать порадовал...

Сияющее Андреево лицо доставляет дедушке удо­вольствие, и он говорит:

– Ты вот что: ешь да иди в кино. Фильм военный, новый. Денег на билет я дам...

– А мама?

- Я ей позвоню.

– Дедушка, – просительно шепчет Андрей, как будто их может кто-то услышать, – ты дай денег на билет и Пашке да сделай так, чтоб он их взял...

– Морока мне с твоим Пашкой, – сердится дед. – Уж больно щепетильный...

Андрей, не понимая последнего слова, уточняет: – Ты как-нибудь уговори его, да чтоб он не догадался, что я за него просил, а то не пойдет...

– Учи, – фыркает дед. – Ешь да иди во двор, ищи своего Пашку и не лезь ко мне, я вздремну с полчасика...

– А ты не проспишь? – беспокоится Андрей.

– Вот наказание, – ворчит дед. – Иди, я тебе сказал. С тобой проспишь, как же...

* * *

Фильм мировой, то есть такой, какие Андрей любит. Во-первых, действительно про войну, во-вторых, наши здорово всыпали фрицам, в-третьих, никакой любовной мути и в помине не было.

Друзья шли домой, а воображение их было там, в горячих, страшных и все-таки сладостных для их маль­чишеского сердца буднях жестокой войны.

Если бы теперь всемогущий волшебник предложил им оказаться в самом кровавом сражении тех лет, они ни секунды не колебались бы. И не потому, что они, неразумные дети, не знают еще настоящей цены собст­венной жизни, а потому, что они, славные эти мальчиш­ки, воспитанные в пламенной вере истинной любви к родному и близкому, уже теперь полны мужественной отваги, которая, если случится беда, способна творить чудеса...

Мама не говорит ласковых слов – да Андрей этого и не любит, но по тому, как она смотрит на него, слушает, не перебивая, бессвязный, зато такой прочувственный рассказ о только что пережитом в темном, душном и все-таки волшебном зале кино, он понимает, что она доволь­на им, и настроение у нее хорошее, располагающее к беседе, вернее, к молчаливому слушанию с ее стороны и беспрерывному словесному потоку с его.

Наконец, мучившая его с момента выхода из киноте­атра жажда, состоявшая в том, чтобы немедленно и щедро поделиться собственными переживаниями, несколько утолена, и Андрей вновь спешит к друзьям.

С мамой, конечно, приятно поговорить, интересно послушать отца или деда, и даже Стаська нет-нет, да и выдаст что-нибудь подходящее, но друзья... Впрочем, Андрей и сам не знает, почему его так тянет к Пашке и Витьке.

* * *

Витька, которого Андрей не видел с самого утра (только теперь пришла мысль, куда он запропастился?), сидел под сараем. Андрей издали разглядел, что прия­тель в подавленном настроении, с чего б это?

Из-за угла сарая неожиданно показался Пашка. Он кому-то грозил кулаком. Это очень удивило Андрея, потому как Пашка – Андрей это знал преотлично– не склонен к решительным действиям.

– Чего тут у вас? – подходя к приятелям, поинтере­совался Андрей.

В ответ Витька зашмыгал носом.

– Чего это он? – повторил Андрей, обращаясь к Пашке.

Пашка, отведя глаза, заерзал на месте. Разобижен­ный Андрей – еще темнить будут! – готов был уже неза­висимо отбыть восвояси, но Пашка смущенно прогово­рил:

– Понимаешь, Андрей... тут такое дело... Вить, мож­но сказать?

– Говори, чего уж...– обреченно откликнулся Витька…

– В общем, Витькина мать... отца из дому выгнала...

– За что? – не понял Андрей. (Например, Пашкина отца стоило бы погнать, это Андрей не раз слышал от мамы и от деда, но дядю Мишу? Лучшего отца ни у кого нет, разве только у Андрея?..)

– За что? – с вызовом повторяет Витька. – Другого нашла... у нас жить будет...

– Как это другого? – не понимает Андрей.

Витька не успевает пояснить «как», потому что из-за сарая появляется Козел, то есть Юрка Левицкий, как уже упоминалось, враждебное друзьям лицо. Скорчив ехидную рожу, он выкрикивает:

– Витенька, поздравляем с новым папахеном!..

– Ах, ты! – кидается за сарай Пашка.

Андрей еще плохо соображает, поэтому зловредный выпад Юрки не производит на него должного впечатле­ния. Запыхавшийся Пашка, возвращаясь, говорит:

– Не догнал, – и поясняет Андрею. – Страшно донимает Витьку...

– Когда же она... отца? – не произнеся унизительного «выгнала», спрашивает Андрей, не внимая Пашки­ным словам.

– Вчера, – вздыхает Витька.

– А.… этот когда заявился?

– Сегодня…

– Что ж ты нам не сказал?!

– Да что толку?! – чуть не плачет Витька. – И по­том она меня с утра заперла...

– Он вчера кричал, что уйдет с отцом, – поясняет Пашка.

– И надо бы уйти! – возмущается Андрей.

– Да, тебе хорошо говорить, – сопит Витька, стараясь незаметно смахнуть наплывающие на глаза сле­зы...

Андрею очень жаль Витьку. Он смотрит на Пашку. Тот стоит, опустивши голову.

«Хороши они с Пашкой, – думает Андрей, – нечего сказать. То полы размывали, то в кино бегали, а Вить­ка...»

– Ты бы сказал матери, – говорит Андрей зло, – не буду с этим жить!

– Так она меня и послушает, – отвечает Витька, а слезы, уже не удержимые, расползаются по щекам.

– Ты вот что, – говорит Андрей, – погоди, он не может сказать: не плачь, – ты... погоди, Витька... Мы этого нового сами выкурим!

– Как? – спрашивает с надеждой Витька.

– А так, – на ходу придумывает Андрей. – Сегодня ведро воды ухнем с Пашкина балкона, завтра помидо­рами обстреляем, потом...

– Нет, – говорит Пашка, – нельзя...

– Почему? – злится Андрей.

– Что же Витькина мать не поймет, кто это делает? Витьке и попадет...

– А причем тут Витька? Мы с тобой будем. А он на глазах у матери пусть сидит.

– Все равно она догадается.

– Это точно, – вздыхает Витька.

– Ну, так что же, по-вашему, сидеть и киснуть?! – фыркает Андрей.

В это время мучимый любопытством и взбодренный предыдущими безнаказан-ными вылазками из-за сарая появляется Юрка.

– Ну, Витюнчик, – кривляется он, – как же мы от­метим это мероприятие?

– Ты, Козел, – говорит Андрей насупившись, – ты давно по шее не получал?

– Не от тебя ли?

– А это неважно, – мрачно отвечает Андрей.

– Шел бы ты отсюда, – миролюбиво советует Паш­ка.

– Вам мама сопельки давно не вытирала? – зади­рается Юрка. Он никогда не забывает, что старше ребят на целых два года.

– Ну, Козел! – вскакивает Андрей.

– А чего ты налазишь? – неожиданно меняет направление Юрка. – Что ни говори, а Витькина – мать – б…! У нее сегодня один, а завтра – другой...

– Врешь! – кричит Витька и ревет в голос.

Андрей же, подхваченный страшной в своем безумстве силой, бросается на Юрку. Они дерутся яростно, стараясь причинить друг другу как можно больше боли. Они не помнят себя, времени, места, и даже забыто на мгновение, из-за чего собствен­но началась драка. Сейчас они во власти разгоревшейся злобы, и пока она не утолена, пощады никому из них нет и быть не может. Пашка, всегда неуклонно следующий справедливым неписаным законам мальчишества, на этот раз сомне­вается лишь мгновение. Он налетает на Юрку недозво­ленно, с тыла, и долбит его кулаками по спине, как яд­реный дождь жестяную крышу. Юрка сопротивляется недолго, он сломлен: и не фи­зическая боль приносит ему страдание. Кричит в душе его уязвленное самолюбие. И со злыми слезами на глазах Юрка грозится:

– Я вас подстерегу по одному!.. Не по правилам драться?!

– А ты, – наступает Андрей, – ты Витькину мать по правилам?!

– Это я что ли?! – кричит Юрка. – Все так во дво­ре говорят!..

– Врешь! – снова кричит Витька.

– А вот и да! – злорадствует Юрка.

– Ну, Козел! – снова кидается на врага Андрей.

Но Юрка проворно улепётывает. Андрей, остано­вившись, видит, как из-за угла дома на миг показыва­ется Юркина голова, а потом и долговязая его фигу­ра, и в то же мгновение резкая боль в левом над­бровье заставляет Андрея зажмуриться, и он, чувствуя, как что-то липкое и теплое заливает его глаз, понуро бредет к друзьям.

– Андрей! – вскрикивает Пашка. – Что он тебе сделал?!

– Да камнем, – безучастно говорит Андрей.

Он уже осознал весь ужас происшедшего: теперь все пропало, этого от мамы не скроешь.

– Тебе больно? – крутится возле друга Пашка.

Витька обомлел. Его, казалось, до этой минуты неизбывное горе как-то вмиг забылось.

– Ты глазом видишь что-нибудь? – осмелившись, спрашивает он.

– Как же я могу видеть? – размазывая рукой густой струйкой бегущую кровь, раздражается Андрей. – Видишь, веко не подымается?!

– Подожди... Не надо руками, – умоляет Пашка. – Я майку сниму...

– Возьми мою, она чище, – предлагает великодуш­но Витька.

Друзья усаживают Андрея, запрокидывают ему го­лову. Пашка пытается вымакать кровь, но шелковая майка – дрянь, ничего не впитывает. Вот уже и вся майка испачкана...

– Андрей! – пугается Пашка. – Так вся кровь вытечет...

– Не вытечет, – говорит Витька, – у нас ее много: пять литров...

– Знахарь! – злится неожиданно Пашка.

– Тогда надо идти домой,– советует Витька.

Андрей молчит, а Пашка вспоминает, как однажды его неугомонный друг распорол себе пятку бутылоч­ным осколком и, поддерживаемый ребятами, еле плелся домой. И, как нарочно, навстречу мать Андрея. Тетя Ира не закричала, не заплакала, как это сдела­ла бы Пашкина мать, она кинулась к сыну, и Пашка с ужасом увидел, как скулы ее сводит судорога, и она хочет, и не может вымолвить ни слова. Так и не ска­зав ничего, тетя Ира взяла сына, как маленького, на руки и стала тяжело подниматься по ступеням... И теперь, взглянув на залитое кровью лицо Андрея, Пашка говорит:

– Знаешь, Андрей, пойдем вначале в больницу? Ведь все равно туда идти...

Андрей не отвечает, и Пашка убеждает его:

– Домой нельзя...

– Все равно мать узнает, – безнадежно откликается Андрей.

– Зато она не увидит... вот этого... – Да, надо идти в больницу, – подхватывает Витька. – А то заявишься домой весь в крови, знаешь, как влетит!..

– Ладно, Витек, ты... молчи. Не в этом дело, – говорит Пашка мягко. – Тут, понимаешь, мать его сильно расстроится...

– А-а...– тянет Витька, и по тону его ясно, что он ничего не понял.

– Надо лицо вымыть, – говорит Андрей, вставая.

В соседнем дворе водоразборная колонка. Ребята бегут к ней. Андрею невозможно подставить лицо под упругую струю. Пашка соображает первым. Прополос­кав собственную майку, он смывает уже подсохшую кровь с Андреева лица. Из ранки же она еще обильно сочится. Пашка с Витькой рассматривают рану.

– Ого! Здорово он тебе рассадил, – говорит Вить­ка.

– Да нет, – утешает Андрея Пашка. – Помнишь, когда ты на гвоздь лбом наскочил, тогда к глазу ближе было...

– И нет, – перечит Витька. – Глянь, как у него бровь вспухла!

– Ну, ладно, нечего разглядывать, – сердится Андрей. – Завязывайте да пошли...

Минуя центральную улицу (еще встретится кто!), ребята дворами выходят к больнице. Перед трехэтаж­ным зданием останавливаваются: в какие двери вхо­дить – неизвестно.

– В поликлинику надо! – соображает Витька.

В вестибюле пожилая тетка в замызганном халате моет полы. Смачно плюхая мокрую тряпку, она возюкает ею по затертому линолеуму.

– Скажите, пожалуйста, – вежливо подступается к ней Витька, – в какой кабинет нам надо, чтоб ему, – кивает он на Андрея, – голову зашили?

– Голову? – окидывает ребят недобрым взглядом женщина. – Штаны вам снять да всыпать, как следует, тогда б и голову зашивать не пришлось, – и, бросая тряпку под ребячьи ноги, сердито добавляет: – Ходят тут... моешь, а они следят...

Андрей зло выпаливает:

– Мы вас спрашиваем, в какой кабинет...

– Ишь, умный, – перебивает женщина. – Сопля еще, а вон как со старшими говоришь! Мо-о-ду какую взяли! Это тебе не дома, буду я с вами... Идите, позд­но уже!..

– А куда ж нам идти? – спрашивает растерявший­ся Пашка.

– В травмпункт, куда ж еще, – говорит женщина.

– Куда-а? – переспрашивает Витька.

– Зачем же им в травматический пункт идти, если они уже сюда явились? – вдруг раздается отчетливо у ребят за спиной.

Обернувшись, они видят стоящего позади мужчину в белом халате и шапочке. Он пожилой, у него ма­ленькие, строгие глаза.

– Да... я...– начинает заискивающе женщина.

– Больных, – перебивает мужчина, – отсылать не положено: до конца приема еще четверть часа, и за уборку вы рановато принялись, – и, обращаясь к ребя­там, добавляет: – Идите за мной.

Мальчишки, отчего-то оробев, гуськом идут за муж­чиной. Замыкающий шествие Пашка слышит, как тетка довольно внятно бурчит:

– Четверть часа... как же, буду я вас дожидаться... Я вон брошу тряпку да уйду, а ты поищи другую... Это не ручкой писать и не трубкой больных слушать...

В кабинете, куда входят ребята, белым-бело: белые стол и стулья, белый шкаф, белая простыня на кушет­ке. Пахнет чем-то медицинским. Друзья мнутся у по­рога.

- Ты что ли пострадавший? – строго спрашивает мужчина у Андрея.

- Заходят сюда целым отрядом, – появляясь из-за ширмы, говорит длинная, худая женщина. Как и мужчина, она в белом халате и шапочке. – Выйдите лишние!

– Витька уже берется за ручку двери, Пашка же произносит просительно:

– А можно мы останемся?

– Что? Приятелю при вас реветь стыдно будет? – насмешливо спрашивает мужчина…

– А я и без них реветь не буду! – с вызовом го­ворит Андрей.

– Даже вот как? – поднимает левую бровь врач. – Ге-е-рой! – насмешничает в открытую. – Пожалуй, пусть остаются его приятели, а, Вера Гавриловна?

Женщина недовольно пожимает плечами, но Вить­ка и Пашка понимают, что разрешение получено.

– Однако, прилично ты напоролся, – говорит врач, пребольно зондируя рану Андрея каким-то тонким блестящим инструментом. – Где тебя угораздило?

– Козел камнем саданул, – с готовностью поясняет Витька.

– Кто? – не понимает врач.

– Юрка Левицкий, – поправляется Витька.

– За что ж он его? – спрашивает женщина.

Витька мнется.

– Значит, поделом получил твой приятель? – спрашивает врач.

– Нет, – вздыхает Пашка, – Юрка виноват.

– Ну, а вы где были? – усмехается врач.

Пашка с Витькой молчат, разинувший было рот Андрей остановлен Верой Гавриловной.

– У вас что же? Кому пышки, а кому синяки да шишки? – продолжает мужчина насмешливо.

– Пашка тоже дрался, – успевает раскрыть рот Андрей.

– Тебе ж велено молчать, – строго прерывает Андрея врач и добавляет: – Швы наложу, то есть уколю и не раз, понял?

– Знаю, – вздыхая, говорит Андрей.

– Значит, не впервой, – уточняет мужчина, а Вера Гавриловна говорит, качая головой:

– Озорник…

– Или храбрец, – насмехается врач.

Андрей крепко придавил зубами нижнюю губу, не­доставало еще опозориться. Пашка отвел прочь глаза от блестящих – пропади они пропадом! – инструмен­тов. Витька же, напротив, очень внимательно следит за действиями врача и за поведением Андрея. Его за­нимает вопрос: действительно Андрей такой терпеливый или, может, ему вовсе не больно? Хирург обрезает кончики ниток и говорит сестре:

– Повязку.

– А без повязки нельзя? – просительно загляды­вает в глаза строгого мужчины Андрей.

– Чего, боишься лоб испортить? – спрашивает тот и сам отвечает: – Так уже испортил.

– Андрей молчит, на помощь приходит Пашка:

Мама испугается...

– Мама испугается еще больше, если все в истин­ном свете увидит, – встревает сердито сестра, а врач говорит Андрею: – Без повязки нельзя: рана глубокая.

Вера Гавриловна ловко перевязывает голову Андрея бинтом.

– Готово, – говорит она мужчине. – Когда ему являться, Иван Никитич?

– Если сильного отека не будет, то есть веко смо­жешь поднимать, то придешь послезавтра, понял? – говорит Иван Никитич Андрею.

– А вы справочку никакую не напишите? – спра­шивает догадливый Витька.

– Какую еще справочку? – поднимает свои стро­гие глаза Иван Никитич.

– Для мамы, – поясняет Витька.

– Теперь и маму вспомнили, – ядовито говорит Вера Гавриловна.

– Ну что ж, для мамы надо, – соглашается Иван Никитич. – Давай напишем, Вера Гавриловна. Та-ак, – диктует он. – Морозов Андрей, десяти лет, диагноз: рваная рана в области левого надбровья, наложены швы, явка 12 августа...

– Вот это спра-а-вка, – разочарованно шепчет Витька.

– А ты чего хотел? – пристально глядит не на Витьку, а на Андрея Иван Никитич.

Андрей потупился:

– А без раны нельзя?

– Без раны не могу, – серьезно отвечает врач и понимающе добавляет, пока не заживет, никуда её не денешь... так-то...

– Ну ладно, спасибо, – вздыхая, благодарит Андрей, и приятели выходят из кабинета.

* * *

Двери Андрею открывает дедушка.

– Где тебя носит? – ворчит он. – До скольких ра­зов говорить? Мать наказывала в шесть прийти, а сейчас? – и, понизив голос, предупреждает: – Она знает, что во дворе тебя не было...

– Дедушка, – просит Андрей жалостливо, – идем на кухню...

– Чего еще? – настораживается дедушка. – Буду я тут с тобой... Кино началось... Мать покормит... Ты мне за обед надоел...– но идет за внуком.

– Вот... видал? – поднимает опущенную голову Андрей.

– Господи, Боже мой! – поражен дедушка. – Что это?! Как же ты матери покажешься?

– Дедушка, давай от мамы скроем?

– Брось чертовщину городить! Как ты скроешь?

– Ну, хоть сегодня?

– А завтра у тебя лоб заново народится?

– Ну, давай скроем, ну, пожалуйста, – умоляет, Андрей.

– Ты ровно дитё, неразумное, заладил одно. Как скрыть-то?!

– Скажи, что сам меня накормишь, а потом я спать пойду...

– Так мать и поверит, что ты спать захотел... Уло­жишь тебя в это время, – говорит дед, направляясь в комнату.

Андрей идет за ним до двери.

– Явился? – слышит он мамин недовольный го­лос.

– Куда ж он денется? – отвечает дедушка.

– Придется идти кормить, – отодвигает стул мама. – Раз сядешь телевизор посмотреть, так все .равно не дадут.

– Я разогрею сам, – с готовностью предлагает дед.

– Нашелся молоденький... Иван, иди покорми Андрея.

– Пора уж самому, – недовольно отвечает отец. – До каких пор...

– Знаю я эту философию, – перебивает мама. – Лень. Так и скажи. Мне одной надо...

– Я тебе сказал: сиди, – упрашивает дедушка.

Но Андрей слышит, как мама, подходя к двери, говорит: -Тебе не дети нужны, а телевизор...

Это, как понимает Андрей, адресовано отцу, но сейчас его больше беспокоит, что скажет ему самому мама, и он, не дожидаясь начала неприятного разго­вора, опрометью бежит в ванную. Когда он, утершись насухо, начинает процедуру умывания заново, в дверь заглядывает мама.

– Почему ты тут торчишь полчаса? – спрашивает она подозрительно. – Фильм уже начался. Ты забыл: сегодня вторая серия?

– Давно? – спохватился Андрей и, тут же вспо­миная про свой окаянный лоб, говорит обречено: – Я еще ноги не мыл...

– Потом помоешь, – разрешает мама.

– Да нет, лучше сейчас, – все еще надеясь на чудо, говорит Андрей.

В коридоре появляется Иван Петрович. Он оста­навливается в дверях ванной:

– Иди, Ира, – говорит жене, – я за ним сам при­смотрю...

– А что случилось? – недоумевает мама и встревожено обращается к сыну: – Что случилось, Андрей?!

Андрей молча трет лицо полотенцем. Мама подхо­дит к нему, отбирает полотенце и поднимает лицо сына кверху:

– Батюшки!.. – только и говорит она бледнея.

– Ничего особенного... у него там небольшая ссадина, – пытается поправить положение Иван Петрович.

– Что-о?! – спрашивает мама, гневно сузив гла­за. – Это называется ссадина?! Весь лоб в повязке! Ты посмотри на его веко!.. Какой отек!.. Он останется без глаза! Ты видишь что-нибудь? – хватает мама Андрея за плечо. – Ты видишь?! Говори же!..

Андрей почему-то не может произнести ни слова: ком стоит у него в горле. Ему жалко и маму, и себя. И хотя не верится, что он останется без глаза, но отя­желевшее веко действительно с трудом приподнимает­ся, да к тому же что-то горит и щиплет под повязкой.

– Что вы тут стоите? Хоть бы в комнату зашли, – страдает за спинами дедушка.

– Какая комната! – вскрикивает мама. – Надо немедленно идти к врачу.

– Я уже был там, – вставляет Андрей.

– Теперь тебя не спрашивают! – угрожающе го­ворит мама.

– Погоди, – все еще пытается успокоить ее Иван Петрович. – Давайте, наконец, выйдем отсюда.

– В комнате усадив Андрея на стул, все трое тща­тельно рассматривают его лоб.

– Ну, видишь, – говорит Иван Петрович маме. – аккуратная повязка...

– Как ты можешь спокойно рассуждать?! А глаз? Что будет с глазом?

– Ничего страшного. Пройдет, – уверенно отвечает Иван Петрович. – Палец ушибешь, и то весь синий и опухший...

– Не-е-ет! – вскрикивает мама. – Надо идти ку­да-то. Еще неизвестно, у кого он был...

– Я был у врача, – храбро отзывается Андрей.

– Замолчи! И чтоб я от тебя и звука не слышала!

– Погоди, – вмешивается дедушка. – Пусть рас­скажет...

Андрей пытается описать строгого мужчину.

– Это ж Иван Никитич! – радуется дедушка.

– Какой еще Иван Никитич?! – раздражается мама.

– Какой-какой! – сердится теперь и дедушка. – Какого ты просила, чтоб меня осмотрел, когда я в хирургии лежал? Про него чудеса рассказывают...

– Наговорят, слушай!

– Но ты-то его просила!

– Мне рекомендовали, вот я и просила! А он гру­биян. Отчитал меня, как школьницу: мол, кого нужно, он без всяких просьб смотрит...

– Во-во, он такой, – отчего-то радуется дедуш­ка. – Зато руки золотые!..

– Ладно, – неохотно смиряется мама и приступает к Андрею. – Что он тебе сказал?

Андрей вспоминает про справку, достает ее, измя­тую, из кармана и протягивает отцу. Но мама строго взглядывает на сына:

– Оставь эти хитрости. Дай сюда!

– Потом, бросая справку на стол, говорит:

– Полюбуйтесь... рваная рана... швы...

Справку внимательно читает отец, затем, надев очки, шевеля губами, долго разбирает нечетким почер­ком написанные слова дедушка. В комнате воцаряется молчание, Андрею ошибочно кажется, что грозовая минута прошла, и он говорит:

– Ну, давайте кино смотреть?

– Что-о?! – возмущенно кричит мама. – Я тебе дам кино! У тебя глаз больной, какой может быть те­левизор?!

- И не глаз, а лоб, – протестует Андреи. – Давай­те хоть конец досмотрим, а то завтра третья серия, и ничего не поймешь...

– Пойме-о-шь, – угрожающе говорит мама. – Ты теперь все поймешь! Я тебя посажу на месяц под замок, вот ты и поймешь... – Почему под замок?! – кричит Андрей.

– А потому, что ты не можешь нормально играть во дворе, как все дети! Что с тобой произошло сегод­ня?

– Упал, – твердо говорит Андрей.

– Где упал?

– Ну, ударился, – сбивается он.

– Почему ты говоришь неправду? Как тебе не стыдно? Кто тебя ударил?

– Никто.

– Ах, так! Ну, хорошо. С завтрашнего дня ни шагу из дому, и чтоб никаких друзей и духу не было!

– Это почему? – обиженно дрожат губы Анд­рея.

– А потому, что я вижу: друзья тебя до добра не доведут. .

– А они тут ни при чем!

– Ты мне не рассказывай!

– А я буду с ними дружить!

– А я им скажу, чтоб они к тебе не подходили!

– Что они, хуже меня?

– Не знаю. Может быть, ты хуже их. Для меня не это важно. Для меня важно другое, что ты с этой дружбой без головы скоро останешься!..

– Да пойми: они не виноваты! – чуть не плачет Андрей.

– Ничего понимать не хочу! Хватит с меня!

– Так нет же! Я все равно буду дружить с Паш­кой! И Витькой тоже! – кричит Андрей прерывающим­ся голосом и вскакивает со стула, потому что слезы, неудержимые, горькие, сами катятся из его глаз. Он бежит в спальню, валится на кровать, плачет, рыдая, уткнувшись в подушку.

Никто не подходит к нему, и он, выплакав свою обиду, думает, простит ли его мама, разрешит дружить с Пашкой и Витькой или нет? Не может быть, чтобы не разрешила... Она только говорит так... Только говорит... И с этой успокоительной мыслью он засыпает. Он спит сладко, как спится в пору золотого детства.

– Спокойной ночи, Андрей!

1978 г.