Амауака – человек из народа хуни куи

Глава 1

Кажется его звали Арсений. Впрочем, это не столь важно ведь у таких людей вовсе нет имён. Нет, конечно, при рождении оно было записано в казённых циркулярах рядом с благозвучной фамилией, но с тех пор утекло так много времени. Когда и при каких обстоятельствах Арсений потерял имя, жители Ухановки не знали. До конца 1998 года они и Арсения-то не знали: он прибился к деревне, как прибиваются брошенные домашние собаки, с щенячьего детства, привыкшие к тёплым человеческим рукам, запаху хозяина и миске с едой.

Ухановцы отродясь не были злыми людьми. Жили в своей не забытой Богом деревушке, жили мирно, без особых потрясений. Они знали, что там - за серым полотном реки, отрезавшей их от остального мира, откуда ежедневно приходит электричка, неспокойно: бушевал дефолт, гремели войны, в городах не хватало еды и почти половина страны челночила. Но в их маленьком мире, всё было как прежде.

Ухановка, растелившаяся в извороте реки, с левого бока прилегала к тёмному лесу, а правым, уползала к подошвам горы.

Председателем деревни долгие годы был Иван Евграфович Шешорин, ветеран Великой войны, человек сильно пожилой, краснощекий и плотный. Иван Евграфович славился тем, что никого и ничего не боялся, он был бездетным вдовцом. Потому, мог дать отпор любому заезжему начальству. Правил делами хорошо, население его хоть и побаивалось, но и не сказать, что недолюбливало. Пользовался, в общем, Иван Евграфович почётом и уважением.

Бывший колхозный скот ухановцы смогли сохранить. Когда из краевой казны перестали приходить деньги, Шешорин распорядился выходить на заготовки кормов, полевые работы и прочее за трудодни. Совсем как в старину несли люди трудовую повинность.

Совместными усилиями в деревне построили пекарню, отгрохали летние лагеря для свиней и приумножили поголовье крупного рогатого скота. Ухановцы Шешорину верили; знали – тот не для своего кармана старается. А когда наступили времена на той стороне реки совсем тяжелые, торговали хлебом, мясом, яйцами и молоком. На том и стояла деревня.

Закрыть школу и детский сад, Шешорин не дал. Так и сказал на собрании: «костьми лягу, а не дам» и ещё добавил: «мужики, неужели не понимаете, что если закроем это конец. Дети должны будут ездить учиться туда», жестом показал в сторону противоположного берега, «без детского сада бабы работать не смогут, будут сидеть дома, привязанные на цепи, а вы будете лямку тянуть, чтоб семью прокормить. Побоитесь лишнего ребенка родить, потому что в нищету будем падать». Так и сказал, слово в слово. Мужики подумали, с жёнами посоветовались и, в конце концов, взяли и школу и детский сад на полное обеспечение: лес для топки заготавливали, продукты привозили, электричество оплачивали.

Жили в деревне не богато, но дружно. Что лишнего производили – на продажу. Расширили поля, благо хозяев у земли не осталось – бери, не хочу! Кое-кто из мужиков даже столярничать начал: двери, столы, табуретки производили.

Арсений появился в Ухановке незадолго до зимы, когда в воздухе ещё стоял яблочный аромат, но уже закраснели деревья, кустарники, так неловко и бесстыдно обнажились, когда и небо и река стали одного цвета. Вверху, то гром, то молния, то дождь стеной, внизу плещется волнами, на камни с разбегу бросается. Слышались по деревне звуки пил и топоров - заготавливали дрова. Рыбаки на зиму сушили, вялили, коптили рыбу, бабы в лесах грибы, да ягоды последние собирали.

Арсений, вероятно, приехал из города с первой электричкой. Пришёл к магазину, принес откуда-то большой, со всех сторон гладкий камень и сел на него у дверей. Продавщица Наденька, красивая двадцатилетняя девушка с пухлыми губами, жемчужной кожей и тёмными глазами, в течение дня несколько раз подходила к Арсению:

- Что же вы тут сидите, дяденька? Может, помощь нужна?

Но Арсений на её участливые вопросы не отвечал. Поднимая голову, смотрел отсутствующим взглядом, без единого в нём признака рассудка.

В четыре часа дня, когда Наденька, как обычно, закрывала магазин, незнакомец всё также сидел на камне, смотрел куда-то вдаль, сжимая в руке посох. Она ещё раз безуспешно, попыталась с ним заговорить и ушла домой.

В тот вечер рано стемнело: небо заволокли тяжёлые тучи, холодный ветер гнул ветки деревьев, страшно завывал в трубе, хлопал незакрытыми калитками, тарабанил пятками в двери домов.

Поужинав, Наденька сидела с матерью на кухне, лепила вареники с картошкой. Рассказывая о деревенских новостях, вспомнила и о незнакомце, встрепенулась, быстро вскочив из-за стола, повязала голову платком, накинула на плечи брезентовую куртку и выскочила из дома. Вслед ей летел материн голос:

- Ты куда, девка заполошная?

А небо уже заплакало первыми слезами. Надя со всей мочи бежала к магазину, в темени едва разбирая дорогу.

Арсений, как и утром, сидел на камне, всё в той же позе, всё также, глядя вдаль.

- Пойдёмте, дяденька! – Надя осторожно взяла его за руку.

Арсений послушно, как маленький мальчик, которого мама забрала последним из детского сада, шёл за девушкой, низко опустив голову. Небо, в конец рассердившись, пролилось холодным дождём.

- Пойдёмте быстрее, - упрашивала Надя и тянула Арсения за собой. – Промокнем!

Войдя во двор, Надя затворила калитку и взмахом руки, пригласила Арсения войти в дом. Тот испуганно замычал и замотал головой.

- Да идите же, не бойтесь ничего! Там мои родители, вас никто не обидит, - уговаривала Надя.

Но Арсений что-то невнятное бормотал, мотал из стороны в сторону головой. С седых и длинных волос его, на лицо и одежду стекали крупные капли дождя.

- Кто здесь? – дверь дома открылась, и на улицу прошмыгнул луч электрического света. Разлегся на крыльце уютным, жёлтым пятном осветив скамейку, стеклянные, в ряд выставленные банки на полке и испуганное лицо Надюши.

- Папа это я, - побелевшими от холода губами, откликнулась девушка.

Хозяин дома, освещенный со спины так, что и лица не разглядеть, всмотрелся в темноту:

- Кто с тобой?

- Вот… весь день у магазина просидел… - Надюша рассказала отцу историю встречи с Арсением.

- Ну, заходите! – отступив в темноту, позвал хозяин.

Но Арсений молчал, стоял ровно, вытянув руки по швам. Мокрая одежда липла к телу, а руки мелко дрожали.

- Папа, мне кажется он не в уме, - прошептала девушка.

Хозяин сошел с крыльца, всмотрелся в лицо Арсения и ещё раз его пригласил.

- Ну да, - глубоко вздохнув и не поворачивая лица к дочери, потер рукой подбородок, - и что же нам с тобой голубчик делать?

Арсений посмотрел на него и вдруг, широко и беззубо улыбнулся.

- Боже, Боже, мил человек! – с грустью в голосе, сказал хозяин дома. – Кушать будешь? – сопроводил слова поясняющими жестами.

Арсений погладил свой живот и всё также, улыбаясь, радостно закивал головой.

- Ты погляди, - улыбнулся хозяин и прибавил таким тоном, будто чудо ему явилось, - голодный! А зубов-то у тебя вообще нет? пойдем в баню, раз домой не хочешь? – сильно повысил голос. – Меня зовут Леонид. Лёня я, - постучал ладонью по своей груди, - понимаешь?

- Лёня, - повторил незнакомец. Затем подражая движениям хозяина дома, постучал по своей груди: Сеня.

- Ну, вот и познакомились, Сеня. В дом пойдёшь? Холодно, дождь, мокро, - с расстановкой спрашивал у гостя.

Арсений отрицательно покачал головой и покорно дал увезти себя в баню.

В низенькой баньке приятно пахло берёзовыми листьями, деревом и углями. Леонид вошёл в предбанник, зажёг свет и за руку завел Арсения.

- Тут и скамейка есть и стол. Сейчас дочка моя принесет еды, а я пойду сухую одежду поищу. Побудешь тут один? Никуда не уйдёшь? – спрашивая, заглядывал в глаза Арсению.

Тот послушно сев на скамейку, одной рукой сжимая посох, второй рукой, стал гладить по столешнице.

- Вкусно, - сказал, наконец, Арсений.

- Да-да, молодец, вкусно! – обрадовался хозяин. Выпрямившись со вздохом во весь свой могучий рост, распрямил плечи и, покусывая свои алые, окутанные густыми усами и завивающейся колечками бородой, губы, вышел на улицу.

Тем временем Надя, переодевшись в сухое домашнее платье, рассказывала матери об Арсении.

- Он не опасен? – кинув тревожный взгляд на вошедшего в дом мужа, спросила Анастасия.

- Нет, он как ребенок безобидный. Поесть соберите и поищи, во что бы его переодеть.

Наутро Леонид отвел Арсения к Шешорину.

- Вот такого гостя нам, председатель, занесло, - разводя руки в стороны и пожимая плечами, сказал Леонид.

Так и остался Арсений жить в Ухановке. В милицию о нём сообщили, те сделали запрос в район. Но никто его не искал, никому до него не было никакого дела.

Шешорин выделил Арсению заброшенный дом, хозяева которого давно уехали жить в город. Односельчане помогли довести дом до ума, поселили и взяли на поруки: то одна семья помогала печь топить, да еду готовить, то другая.

По виду Арсению было уже за пятьдесят. Худощавый, высокорослый с простым, хотя временами и гордым лицом. Свои седые, свисающие на плечи тонкой паутиной волосы не стриг и категорически отвергал предложение это сделать. Он любил широко и приветливо улыбаться. Расставлял в стороны для объятий руки и восклицал: - «Здравствуйте!», но подходить к людям боялся. Ходил всегда с посохом, хотя хромотой не страдал, напротив, шаги были лёгкие и быстрые, на посох не опирался и для чего он был нужен, непонятно. То ли для выдуманной Сеней солидности, то ли для того, чтобы отгонять неприятных людей или ребятню, которая приставала с криком: - «Амауака, догони нас?!» Стоило Арсению повернуться к ним лицом, дети врассыпную бежали по улице, с хохотом и свистом. А Сеня улыбался в след: «я – Амауака, да!»

Про себя он часто и с гордостью говорил:

- Я – Амауака - хуни куи! А ты? – и, не дожидаясь ответа, кивал головой: - ещё Сеня, да.

Так его в деревне и прозвали: Амауака.

У него были голубые глаза с множеством различных оттенков; от лазоревого, до ярко-небесного. Глаза могут многое рассказать о человеке и чтобы не быть уязвимыми, чтобы никто не смог разглядеть во взгляде боль или радость, мечтательность или любовь, мы учимся лгать. Улыбаемся, когда больно, смеемся, когда страшно и плачем, когда хорошо. Прячемся за ложью и называем это силой. Ведь когда человек проявляет эмоции, окружающие твердят: «не будь слабаком, возьми себя в руки».

А Сеня в этом смысле был слабаком. Может, не видел выгоды, а может душа его, как и ум, была скроена на другой лад. Когда злился, в глазах его смешивались два разных, казалось бы, не совместимых цвета – лиловый с голубизною. Рвущийся изнутри огонь во взгляде, был обращен к тем, на кого Амауака злился. Лицо в такие минуты становилось холодным, будто вырезанным из белого кипариса.

Он злился на пьяных, на тех, кто бежал к электричке не по переходным мостам, а по путям, злился, если видел бранящихся, но более всего – на курящих женщин.

- Знаешь, что такое мама? – кричал, сотрясая посохом, - это святое! Великий дар – дать жизнь новому человеку. А ты? Организм затравишь, ребенок будет, как в печке жить.

Спутано, не всегда понятно высказывал мысли, но та горячность, та искренность, с которой говорил, не оставляла людей равнодушными. Его слушали, к нему прислушивались.

Когда же печалился, взрослел. Глаза приобретали пепельный цвет и все в нём теперь, выдавало старика. И поникшие плечи, и опущенная голова, и уставшие руки, сжимавшие единственную опору на земле - посох. Подолгу сидел на камне у магазина и чертил на земле иероглифы.

- Амауака, что невесел?

- Амауака к реке пошел. Собирал бутылки, окурки и нашел мёртвого голубя. Его так просто люди убили, а зачем? – поднимал глаза к небу. - Он всё видит. Ему больно. Он любит и людей и животных, а люди не любят. Ни Его, ни себя. Они вообще любить не умеют. В каждом сидит чёрный монах и подтачивает душу, а человек слаб, - растягивая гласные, качался из стороны в сторону, впадая в транс. - Больно вот тут, - жаловался, прижимая кулак к груди. – А чёрные монахи не спят, их уже армия собралась. Вот как найдут своего генерала, так и начнётся.

Отрешенный от мира седой взгляд, протяжные звуки падающего «а» и словно застывшая на губах молитва порокам людским. Его кипарисовое лицо становилось мраморным. Черты лица заострялись, а уголки губ опускались вниз.

Он часто говорил о Генерале: не то о человеке, не то о пророке, не то о силе, главенствующей над злом. Амауака призывал бороться с чёрными монахами, не бояться смерти и быть хуни куи, что означало по логическому смыслу речей, - настоящими людьми.

- Привет Амауака! Когда генерал придет нас спасать? – подшучивали над ним.

- Сами! Сами спасайтесь! - вскрикивал, поднимая над головой посох. - Вы должны своих монахов держать в кулаке. Не надейтесь, что Кто-то снова умрет за вас. Нет, на этот раз будет иначе. Он даёт возможность самим спастись. Генерал станет отражением мира. Какой мир, такой и он. А мертвяки уже по земле ходят. И вы станете живыми мертвяками, - Арсений грозил корявым указательным пальцем, вызывая у слушателей смех.

- Конечно-конечно, как скажешь Амауака, никто нас не спасет, - пожимая плечами, крутили пальцем у виска, - чудак.

Он любил гулять на кладбище. Сидел у могил, разговаривал с усопшими; рассказывал им истории, пел песни. Больше заботился о брошенных могилах. Поправлял покосившиеся кресты, убирал пожухлую листву и мусор. Сельчанам было известно, что Арсений собирал с могил оставленные родственниками на помин конфеты, потому и старались приносить больше. Только никто не знал, что собрав все в кулёк, Амауака направлялся в детский сад, где, став у ограды, тихонечко звал:

- Цыпа-цыпа-цыпа-цыпа.

На этот, похожий на песню зов, прибегали малыши и хватали сладости, протянутые Сеней.

- Детки, детки, кушайте конфетки! – он смеялся и подпрыгивал вместе с ребятишками.

Сколько неприкрытого счастья было в его ясных как летний день, глазах. Сколько искренности в этом повизгивающем смехе, открытой беззубой улыбке, в морщинках под глазами, нелепых прыжках, в раскинутых для объятий руках и посохе, валяющемся неподалеку.

- Сеня, скажи, ты любишь какую-нибудь тёлку? Ну бабу? – похлопывая по плечу, спрашивали деревенские парни.

- Марию, - глубоко вздыхая, опускал голову вниз.

- Так-так, уже интересно, - парни перемигивались друг с другом, - ну-ка, расскажи, кто такая?

- Святая матиика, прекрасная как любовь. Все ходит за генералом, спасти его хочет, а тот ее не замечает.

- У тебя секс-то хоть был? – спрашивали разочарованно, понимая, что посмеяться не удастся.

- А что такое секс? – Арсений смотрел на них неярко-голубого цвета детскими глазами.

- У, всё с тобой дядя понятно! - гоготали парни и отправлялись по делам, потеряв, как и прежде интерес к Арсению.

- Секс, секс, - бормотал, направляясь к железнодорожной станции, куда приходила электричка.

К одной лишь Наденьке Амауака относился не так, как ко всем прочим. Робел, прятал в землю взгляд, но любил бывать рядом с нею. Надя, как уже сказано, была девушкой красивой. Необычайно гибкой, с присущей славянским женщинам фигурой, большой грудью, ровной спиной, сильными ногами. Если бы она распустила косу, то её светлые волосы, покрыв весь стан, упали б до икр. Кожа её отливала белизной яблочных лепестков, а когда её что-то волновало, щёки вмиг наливались цветом алой розы. Но Надюша хороша была не только этим; у неё была особенность – роскошный, плотный, густой голос, напоминающий старинную виолу да гамба. Людей слушавших её контральто, охватывала приятная дрожь, и сердце заходилось частым биением. Людей обладавших таким голосом редко рожала земля.

Арсений подкрадывался к её двору, садился у забора, оставаясь не видимым для Наденьки и часами ждал, когда же девушка, выйдя хлопотать во дворе, запоёт.

Но если быть честным, Надя о его присутствии догадывалась и если видела, что кустарник за забором колышется, старалась не томить ожиданием. Она была искренне привязана к этому старичку – её найдёнышу. Собственноручно шила ему рубахи, чаще других помогала убирать в доме и готовить еду.

- Есть какая-то тайна в его жизни, - говорила матери, - кто знает, что с ним произошло, почему такой и есть ли родные.

- Ничего это дочка не изменит. Он живёт у нас третий год и ни разу в нём не было даже проблеска разума. Если и найдутся родные, не узнает, - отвечала мудрая мать.

Дни стояли туманные; ядовитой поступью по земле шёл ноябрь, обдуваемый лесным шёпотом. Ложилась на землю в низинках изморозь, шуршала под ногами жёлто-красная листва, птички сиротливо скакали по голым ветвям деревьев, а по небу плыли оловянные тучи.

В один из таких дней, на рассвете, когда небо окрасилось кровавым багрянцем, Валентина, живущая в конце деревни, вышла из сарая с ведром пшеницы. Выпущенные ею на волю голуби, высоко кружили в небе. С шумом выдохнув, высыпала в кормушку зерна и протяжно позвала уток: ути-ути-ути!

По дороге, со станции бежала женщина. Валентина, приложив козырьком руку ко лбу, присмотрелась.

- Здравствуй, Дарья! – закричала, узнав издалека соседку, - ты чего это спозаранку?

- Ой, теть Валя! – Дарья остановилась у забора и приложила ладони к лицу, - чего скажу, не поверите! Ночью убили Сеню. Амауаку нашего.

- Как? – ахнула Валентина и выронила ведро. Оно со стуком упало на землю.

- Пошел встречать ночную электричку, ну, вы же знаете его привычку помогать старикам. Да на пьяных и напоролся, а может просто на злых. Его видать в поезд затащили, потому как выкинули тело в поле. Ой, теть Валя, они голову ему размозжили, смотреть страшно. А мы с Колькой у кумовей в Ананьевке ночевали, утром стали вертаться через поле, вот и нашли. Колька побег в милицию, а я сюда, – она тихо заплакала, - он же блаженный был. Одно, что святой, за что его-то ироды? Побегу скотину покормлю, потом народ созывать стану. Денег надо собрать, чтобы с почестями схоронить.

Валентина так и осталась стоять у забора, глядя сухими глазами на горизонт, где уже скинуло свою красноту восходящее солнце. А высоко в небе всё кружились голуби.