All you need is love

Глава 1

Идет по мокрому снегу, голову опустила, смотрит на сапоги - белые разводы от соли, как морская пена. Край длинной юбки намок. Грязный снег, лужи, оттепель и ледяной ветер. Руки без перчаток, красные, все в цыпках, но в фенечках. На голове бабушкин платок повязан вокруг шеи поверх старого пальто, что носила ещё в школе. Лучше бы узкие джинсы и куртку, чтобы как у несоветской молодёжи из зарубежных новостей в программе “Время”, но где такое взять. Остается воображать, что юбка с пальто это тоже хиппово.

В институте закончились пары, домой не хочется. Зайдешь, а тут родители придут с работы, и потом не выйдешь. Понадобиться повод для прогулки, объяснения. Разразится бесконечное: «куда, на улице темно», «доведешь меня до приступа», «бессердечная дочь» и вечные упреки в безделье, да ну его. Лучше сейчас погулять, не заходя домой, и Наташа шагает в промокших сапогах, сама не очень понимая цель прогулки. Сгорает от жажды жизни, друзей, деятельности, подвигов, духовного просветления - моря не хватит утолить, а вокруг всего мало, всё не по размеру, всё кажется скудным, мелким - и подружки в институте с озабоченностью выискать киевского мужа, и сама учёба с тягомотными лекциями про капитальное строительство или коэффициенты роста, и родители раз и навсегда установившие себе рамки с мутными правилами, и мучавшие соблюдением этих правил себя, дочь и друг друга.

Чудеса иногда случались, и жизнь вдруг под нос подсовывала интересное, но оно всегда досадно пролетало мимо. Как, например, недавно - живая цепь. Чувствовала - вот оно, настоящее, достойное. Но что-то внутри обламывало, не пускало - куда ей, Наташе, со свиным рылом в калашный ряд? Там все учёные, дочки-сыны умных родителей. Ну вот как у лучшей подружки Леськи: папа музыкант в симфоническом оркестре, мама, препод в одном из институтов, специалист по украинской словесности, само воплощение интеллигентности. Леська на романо-германский в универ поступила, конечно, ей здорово между свиданками успевать ещё и украинским возрождением заниматься, а Наташе путь в интеллигентное заказан. Куда ей из рабочей семьи, да еще и с непонятными родственниками, про половину которых и упоминать-то не то стыдно, не то запрещено - до сих пор не разобралась, но спрашивать нельзя, - а то папа сразу делает виноватое лицо, а мама страшное. Какой уж тут украинский рух с подобной биографией.

Вот на БЖ всех принимают, там Наташе хорошо. И вовсе не убого и не скудно. Там люди. Они прекрасны, длинноволосы и тонки. У них таинственные дела, наверняка важнейшие и захватывающие. И духовные искания. Вот бы хоть краешком соприкоснуться! Но никто из них, красивых, даже и не глядит в её сторону. Наташа очень старается, и сумку завела плетёную, и волосы длинные, и юбку, и фенечки, и научилась курить, и слушать Севу Новгородцева, и знает Битлз и Роллинг Стоунз. Да что уж, она готова мир перевернуть! Разобрать и смешать всё, как кубик Рубика! Но длинноволосые существа пыхтят сигаретами и проходят мимо. Не с кем великие дела свершать.

Так и стоит в мокрых сапогах, делает вид, что кого-то ждёт. От табачного дыма уже тошнит, но надо терпеть – нелегко это, ждать прекрасного. Вот подошёл один, волосы сальные до плеч, в ухе кольцо, на носу прыщ, ножки-спички из-под дутой куртки торчат. Такой красивый. Закурил. А через секунду к нему подоспела стайка хайрастых, и они бурно рассыпались в приветствиях, страшно довольные друг другом. Счастливые. Девушки с ними все худенькие, личика узенькие, непременно прямые волосы, и курточки до пояса, и джинсики в обтяжку. Откуда они все такие берутся? И обязательно имена с уменьшительным суффиксом: Ведьмочка, Тростяночка, Улиточка. Или английские звучные аналоги вместо наших шипящих - Майк и Алекс вместо Миши и Саши. А то вместо всем знакомой Ирины появляется загадочная Рина, а вместо обычной Маши крошка Машутка, и оригинально и мило. Одна Наташа не переделывается ни во что. Тусь и Тась и без неё хватает, и все красавицы в узких джинсиках, не угнаться. Натка? Как пионерка, тьфу. Натали – мажорно, ещё не хватало. Назвать же себя кем-то с уменьшительным суффиксом никак не получалось: ну куда ей большой нескладёхе уменьшительное? С сороковым растоптанным размером ноги под стать увеличительные. Наташище, как один раз пошутила Леська. Обиделась тогда до слёз на громоздкое и толстое прозвище. Ничего нет обидней, если хочешь в балет, а предлагают волейбол.

Спустилась погреться за кофе, за двойной половинкой. Народ приходил, уходил, все курили, иногда громко восклицали, жестикулировали, некоторые наслаждались тем, что их волосатый вид порождал у прохожих оторопь. Это называлось тусоваться, и Наташа тоже упорно тусовалась в ожидании волшебного. Хоть бы Леська пришла, они бы тогда слонялись вдвоём, с ней всегда бывало уверенней и веселее. Потрепались бы, сходили бы за пирожными, и Наташа бы с тайной завистью снова выслушала драматические Леськины любовные истории. Так обычно и заканчивались все их встречи. Но она не приходила: последнее время Леську захлестнула бурная жизнь в универе - кавалеры, вечера украинской поэзии, встречи с писателями - она потеряла интерес к БЖ, а Наташа в её новый круг так и не попала.

Наташу жизнь в институте захлестнуть не могла - всё происходящее там не впечатляло. Вуз был практически женский и очень скучный - Нархоз. Чего туда попёрлась, чего в универ на истфак не пошла или на филологию? Ведь хотела, сама дома философию изучала, в библиотеках сидела, и Леська уговаривала. Да вся та же песня про свиное рыло в калашном ряду. И родители пугали, в универе, мол, всё по блату, а мы люди простые. Сколько бы Наташина мама не расписывала преимуществ Нархоза, все они сводились к одному – нам что попроще, то и получше, а университеты, то не для нас.

В Нархоз предполагались несложные экзамены, которые, как оказалась, Наташе удалось сдать без репетитора, что опять же её очень воодушевляло. Хоть какая польза от неё - семье экономия. Что потом с дипломом делать и со смертельно скучной, никак не подходящей ей профессией, она пока не думала. Придет ещё время для плохих мыслей, а пока были подружки-студентки, смешливые, бойкие дочки небедных родителей из разных украинских мест; нудные лекции про эффективность и рентабельность; тусовки на БЖ, всё чаще одиночные и бестолковые, да дома книжки с заветным кассетным магнитофоном.

Мужчины в Нархозе состояли в основном из иностранцев по обмену, всё больше африканских: темнокожие добродушные парни, что любили захаживать в общаги на девичники, ко всеобщему веселью пытались говорить на украинском, а потом некоторое время спустя, их симпатичные коричневые детки попадали на воспитание в городки и сёла, рождая милые анекдоты про «сынку, а бананив нема».

Бурная девчачья институтская жизнь вертелась вокруг любви - посиделки в общаге, походы к парням в танковое училище или соседний Политех. Наташу всё это не очень притягивало, хотя и она, конечно, думала про любовь, но сначала про огромную жизнь полную приключений и про поиск истины. Любовь же иногда попадалась, но какая-то в корне уж очень правильная, сразу основательная, и потому не привлекала, ну как фильмы Сергея Бондарчука - и хорошо, и надо бы посмотреть, а выбираешь американское кино про индейцев. Хотелось интересного, а не правильного.

Как-то пригласил на свидание не то Славик, не то Толик с третьего курса. Пришел с розами, повел в кафе. Она не знала вообще, как себя вести, никто не учил. В кино обычно мальчик за девочку платит, да ведь неловко. Решила меньше заказывать. От вина отвернулась, он тоже. Пили чай с пирогом. Потом заговорил, запылал. «У меня дом в Ровно. Батя мне отписал, сказал, как выучусь, женюсь, так живи! А старшему братану - квартиру в Киеве. А я в Киев не хочу. Младший на ветеринара учится, чудной он, зверей любит. Ты не думай, заживём. Видишь, времена, какие? Я решил - буду фермером. У деда большевики все отобрали, а у меня не отберут. Щас все будет можно, свобода! Ты видела, что творится? Границы откроют, в Париж ездить будем! У меня родители добрые, ты увидишь. Ты не думай, я тебя не буду работать заставлять, я роботов заведу, чтобы все делали. Ты мне подходишь - спортивная, серьёзная. И красивая», - добавил, смутился.

А потом совсем голос понизил: «Я секрет тебе скажу - цех колбасный открою. Мне батя поможет, у него деньги есть, ты не думай, мы такие, всегда заработать умели».

Тут Наташа не выдержала, расхохоталась, колбасный цех в Ровенской области, ну всю жизнь мечтала! Она, грезящая о великом и колбасный цех! Славик или Толик понурился. Помолчали. «А что тебе Киев, - говорит. Шум да гарь, речку в асфальт закатали. Где в таком городе счастье? А у нас возле дома в камышах дикие утки гнезда вьют. Озерцо рядом. Мы с братьями в детстве смотрели, как птенчики вылупливаются, а потом их плавать учат! Представляешь, утка и селезень вместе плывут с птенцами. Ты хоть видела такое?»

И она дрогнула. Парижу не поверила, а птичка подействовала. Вдруг посмотрела на него, как смотрит в детском садике девчонка на мальчишку, когда он ей предлагает весёлую игру. Но мелькнуло и ушло, и потом избегала.

Он звонил, в институте ловил, чего я не то сказал-то, ну что ты, но игнорировала. Рада была, как увидел её с Леськой в городе, курящую, пусть знает, что не пай-девочка. Он подошел, поздоровался, сник, и больше не появлялся.

Опять закуривать было невозможно – очень тошнило. Близилась пора скипать, как тогда говорили, мерзли мокрые ноги, щипало обветренные руки. Но тут вдруг в её сторону качнулась тень. Нет, не показалось. Заволновалась, подобралась. Идёт к ней. Целый настоящий пипл, эх не длинноволосый, с короткой стрижкой, но с фенечками на руках и с сережкой в ухе, такой тоже подходит, тоже хорошо.

«Что, герла, тусуешься? Как звать? Я - Жан!». Пришлось опять закуривать, но уже вдвоем, и это оказалось славно, и начавшийся вдруг разговор сам собой от погоды перешел к лету, к рассказу про Крым. Наташа там и не была, разве что совсем в детстве, слушала, млела, а Жан поведал про лагерь в Симеизе где живут олдовые пиплы со всех городов, и как это весело. Она балдела от восторга. Они взяли ещё кофе, постояли в арке и встретили прекрасных длинноволосых. Трепетала. С ними! В центре! Разговаривает! Её принимают за свою! Да, будет, будет большое и интересное!

«А идем на фуникулёр?» - предложил Жан. «Он динозавром кричит!» - чуть не задохнулась от счастья. Чудо-то, вместе на фуникулёр!

Поехали на Подол. Вдруг тусклый подъезд, надо, мол, по делам, забрать кое-что для пиплов. «Вова Кайфоломщик ну очень просил, ну ты ж его знаешь наверно», - объяснил Жан. Зашли в подъезд, квартира на первом этаже. Из двери выглянул какой-то никакой, плоский что ли, как двухмерный, желтоватый тип. Жуткий. Пахнуло чем-то очень химическим, вонючим. Жан исчез в этом вонючем, попросил подождать, а она что, она счастливая, хоть бы и год ждала. Голоса из-за тонкой двери, дикие какие слова, имена наверное: Джеф, Кузьмич, Герыч. Про собак? Тускло и тухло. Да какая разница, переживёт! Радость пересиливала.

Вышел, наконец, Жан с черной сумкой, совсем не хипповской, а вполне такой урловской. И сам в общем-то тоже мало на хиппаря похож, разве что фенечки, а так себе «называют урла, называют шпаной». Не, ну его такие мысли, она вон тоже большая, нескладная на хиппочку-лапочку не тянет, а душа у неё тонкая. Пошли дальше по Подолу.

«А хочешь на вписку? Там хорошие олдовые пиплы, Кайфоломщика знаешь? Чаю попьем, чего мёрзуть. К нему как раз питерские приехали, посидим». Не поверила. Не может быть. Её, неуклюжую, с вечным клеймом пай-девочки и с таким обыкновенным, таким скучным именем Наташа, студентку скучнейшего института, вдруг приглашают на настоящий хипповский флэт! А там питерские люди и какой-то Вова Кайфоломщик, который всем известен, но не ей. На секунду мучительные мысли - сказать, что не знает знаменитого Вовы? Жан подумает, что дура. А скажет, что знает, так опозорится, ведь не знает, ни где живет, ни как выглядит.

Еле решилась - слышала, да, важный пипл. Поехали! И поехали. Ждали семьдесят первый автобус ещё минут сорок, время не заметила. Жан рассказывал про концерт группы Дети майора Телятникова, что недавно в подвале на Левобережке был, вот пиплы начудили. На стульях стояли! А потом менты как ворвались! Она не знала, но трепетала от причастности к великому, и даже не дрогнула, когда он ей сказал, что у него вообще-то есть герла, Леру зовут, ударение на у, и чтобы она, Наташа, ничего такого не думала. «А Леру добрая, вы подружитесь. Она врач, людей любит. Будешь мне как сестрёнка, а?»

«Братишка!» - смеялась. Да какая разница, хоть и кольнуло, ведь не только волшебного и интересного, любви, конечно, тоже хотелось, ну да бог с ней, итак счастья выше крыши.

Приехали уже в темноте. Ажиотаж не проходил, шла, танцевала, ну будет сейчас, такое будет, настоящее, большое. Сама не понимала - что? Все её полюбят, примут, узнают какая она чудесная и сразу предложат великие дела, а пока будем говорить, говорить, про смысл жизни, про людей, про Соловьёва и Флоренского! Или про книги, про Белые одежды и Детей Арбата, вот же напечатали недавно, а она читала. А вдруг про Шамбалу узнает побольше? Или про хатха-йогу? Ах, сколько же всего!

Накурено, дышать нечем. Затошнило, поесть бы, или хоть чаю выпить, но опять достали сигареты. Начали знакомиться. Леру оказалась на удивление взрослой, лет эдак двадцать пять, но тоже маленькая, худенькая с прямыми волосами и с узким личиком. Посмотрела недобро, но как Наташа сказала своё имя и что учится в Нархозе, так сразу и оттаяла, даже что-то типа сочувствия и удивления во взгляде промелькнуло.

Вова Кайфоломщик, хозяин квартиры, был совсем старый дядька с бородой, стриженый. Плохо пах, театрально говорил непонятные слова и тоже немного странно откликнулся в ответ на её представление, пробормотав невразумительное типа «ну и клюшка, ни во что ж не врубается». Но бормотал не зло, и она решила, что это всем известная кроме неё шутка про хоккей, тем более, что рядом волосатый дядька брякнул что-то про монреальские и мукачевские клюшки и все громко захохотали, и она решила тоже захохотать. Вокруг сидели прекрасные люди, наверно те самые питерские олдовые, две женщины и три мужика. Не юные, и вправду олдовые. Всех имен-кличек, конечно, не запомнила, только одну женщину приметила, красивую, стриженную под мальчика, по имени Алекс.

- Ну, Наташа, расскажи нам, чему вас там в Нархозе учат?

Отвечала что-то, ужас какое детское. Почему не умеет быть интересной, загадочной, вечно всё буквально воспринимает - вон, понесла бред про политэкономию, когда хочется поговорить про Оруэлла, про 1984-й, а вместо этого жалкий лепет. В ответ усмешки. Потом опять они про непонятное заговорили – про питерские вписки, что попалили менты, и представляете, самого Гномика свинтили. И про системную жену этого Гномика, и про их бэбика, и что они теперь скипнули в Бундес к предкам, а Гномик на киче, и кто так делает. Потом питерский дядька взял гитару, запел. Английское мелодичное. Понравилось, постеснялась спросить, чья песня.

На столе, наконец, появился чай, хлеб с вареньем и газета с травой что ли. Оказалось, таки трава, та самая, травка. Как в кино, подумала с восторгом. Вот да, покурить и лежать, волосы свешиваются с кресла, вся такая тонкая, больная от несовершенства мира, и «Стена» играет, вот это там там тамтамтам там там «So ya thought ya might like to go to the show…».

«Паровозик пустить, герла?» Питерский дядька, худосочный, в светлой рубахе с жирным пятном, уже забыл её имя и не дожидаясь ответа, сделал странное: взял в рот тлеющую сигарету зажжённым концом и начал дуть. Из беломорины пошел дым. «Лови его», - все закричали. Наташа сначала захлебнулась, закашлялась, потом вышло. Держи, не выдыхай! Никто не смеялся, всё серьезно. «Нам дерьма не жалко, тебя жальче», - буркнул опять непонятное Вова Кайфоломщик. Выдохнула.

А потом скатерть на столе вдруг разрослась и стала объемной. Рисунки проступили. Круглые ягодки, продолговатые листики, растущие из тетраэдров и кубов. Закачались обои. Посмотрела на окно – темное, уходит в тоннели, а там бесконечность. Застыла. Алекс запела про телевизор, который свисает с потолка и Наташа увидела этот свисающий телевизор, как на картинах Дали, и полностью ушла в это изображение, запрещая себе поддаться ужасу. Живые здесь сразу становились двухмерными, а вот предметы, наоборот, становились объёмными, - догадалась она и испугалась, что станет теперь плоской. Ей казалось, что надо перестать шевелиться, не дышать, и тогда никто не сообразит, что она единственно живая в этой картине со свисающим телевизором и выпуклой скатертью. Её тормошили, дергали. Не отвечала. «Герла, ну ты и зависла, скажи хоть что-то». Молчала.

Забубнили невнятно, слова знакомые, а смысл ускользал.

- Эк её тащит от простого дерьма, аж завидно. Как звать-то её? Откуда она вообще тут взялась? Нам тут щас еще одной дуры в отрубях не хватало. Лерка, щас будешь откачивать, трамтарарам, трамтарарам.

- Варенья ей дайте, может попустит. Трамтарарам, трамтарарам, трамтарарам.

- Жан, ну ты в натуре и даешь, ну где ты её взял? Что за клюшка? Ей лет-то сколько?

- Стояла на БЖ, мерзла, жалко стало, стоит скучает, в глазах «all you need is love». Она первокурсница, не малолетка.

- Щас предки её прознают, скандал устроят, будешь им втирать! Трамтарарам!

Потом опять тихо, потом напоили чаем и вареньем. Все смеются, опять курят, опять про непонятное разговоры, что в умат, что не в умат, где кайф, где ништяк.

Голос вернулся: «Я домой поеду».

- Такси ей что ли вызвать?

- А башлять кто будет? Жан привёл пусть и отвозит.

- Ну блин, для вас, трамтарарам, старался. Сидите кайфа ждете, а не думали, как бы я вёз дерьмо через весь город, менты кругом! Вчера руховцы или кто там, опять замутили кипиш, ментов полный город! Вы на улицу выйдете, так всё поймете! Сидите тут уши греете, а мне с дурью по транспорту? Трамтарарам! А с герлой сподручно, меньше внимания.

Потом голос Вовы Кайфоломщика, что он один за всех тут аскает по соседям то хавчик, то сиги, и ему надоело, потом голос Жана про Лерку, что примчалась после смены откачивать Улиточку в отрубях, и ей тоже надоело, а его, Жана, заколебало, что из-за драпа на флэту дышать нечем, хоть бы проветривали иногда. Трамтарарам. И опять тихо.

Проснулась в семьдесят первом автобусе. Тётка тормошит. «Девонька, площадь Победы, вокзал, может тебе выходить? Извиняй, время позднее, смотрю, девка заснула, так я разбудить решила». Протерла глаза, точно, выходить через одну. «Спасибо», - сказала в пустоту, когда тётка давно вышла.

Морозный ночной воздух сполоснул мозг. Пусто, апатично, темно. Одиннадцать вечера. Щас начнется: «плохая дочь, из-за тебя криз гипертонический, бездельница, бесхарактерная…». Остаться бы там совсем, на том флэту, всё равно уже пропащая, так духу не хватит. Побрела.

Одна радость – как завтра расскажет всё это Леське, и как обалдеет подружка, не ожидает от тюти, от нескладной Наташищи такого! На флэт с хиппарями! Трава! И представив леськино удивление, и что она, Наташа, впервые в жизни оказалась хоть в этом круче, она немного ободрилась. Но головы так и не подняла, так и дошла до подъезда глядя в землю.

Примечания:

БЖ - так называлось кафе на углу Большой Житомирской и Владимирской улиц. В 80-е и начале 90-х место сбора хиппующией молодежи.

Живая цепь была в Киеве 21 января 1990 года.