Алёша

Глава 1

Родила под забором когда-то

Клуша урода от солдата…

Дети – самый жестокий народ. Самый страшный и бессердечный. Дети греха не знают. Не знают меры всех вещей. Потому их поступки – воплощение страшной ветхозаветной кары, не минующей никого.

Бумажка со стишком плевком полетела в макушку ангельски светлых волос маленького тонкого мальчика. Ударила. Раздался приглушенный смех. Ребенок еле сдерживал слезы дрожью маленьких ручек с чернилами под ногтями.

Учительница рассказывала о героях, имена которых гордо взирали с сине-холодных стен. Кривоватые буквы с чернильными подтёками налезали – одна на другую – и скатывались вниз, на головы, пахнущие молоком. Герои – мужчины – совершали немыслимые подвиги: убивали крысоподобных кровожадных врагов, носы которых свисали тупыми крючками, остро покрытыми бородавками, спасали красивых длинноволосых женщин, выбрасывающих тонкие руки из окон дома, объятого дьявольским пламенем; при этом, выходя на поклон, герои держали на руках маленькую миловидную девочку, с большущим белым бантом и лазурным платьем в горошек. Это нахождение на руках у героя как-то сразу успокаивало; ничего плохого, никогда, вовек, не сможет произойти с человеком, побывавшим на руках…

В мальчика полетела ещё одна бумажка; ей вторил многоголосый смешок.

Она сопротивлялась и кряхтела,

Но, все-таки, солдатика хотела…

Мальчик заревел; крохотные солененькие ручейки побежали по румяным щёчкам-пряникам. В груди что-то надрывало и душило горло. Казалось невыносимым. Желтовато-тусклые поля перед глазами размывались в круги – ребенок тонул. Учительница сначала сделала вид, что не заметила, равнодушно продолжая начитывать. Затем по смугловато-худому лицу, изъеденному морщинами, побежала горячая струйка гнева, сводящая густые брови в падающий мост. Она костлявыми руками положила листы – бледные, желтые – и медленно, развиваясь полами темного платья, подошла к Алёше.

- Опять урок мне срываешь?! Опять?! Да сколько можно?! – стояла гордо и стремительно – вышел вон, живо! – мальчик сидел и все больше уходил в теплую капель. Она взяла его за руку, резко дернула, едва не ударив о соседнюю парту, и стала выводить из кабинета.

Светленький, раскрасневшийся, он обернулся – на него было направлено десятки равнодушно-жестоких глаз. Они множились бесконечностью, как в зеркальном коридоре.

За окном расцветала метель, и отраженные безглазые лица с черными ртами поддували.

Его мать действительно была полоумной, и жил он сиротой, бог знает как, в разбитом развалившемся доме и в рваной одежде с чужого плеча. Мальчик не подходил к учителям с заискивающей скромностью, не грозил в пустоту перед одноклассниками, поэтому его никто не любил. Бежали школьные годы, без ласки и утешения, и только некрасиво-светлая макушка бороздила пустые шумные коридоры в поиске любви и была гоняема унижением.

Из школы, враждебной, суетной, он вышел неучем и была пугающе его судьба. Толстая директриса в черепаховых очках, омываемая платьем в желтых цветах, подала мальчику милостыню – билет в жизнь – целевое направление в местный колледж. Учеба в этом заведении не сильно отличалась от учёбы в школе: лились какие-то желтоватые графики, голосили коридоры и из столовой воняло собачатиной; разве что издевательства, смываемые теплыми весенними вечерами, были жестче, хотя и издевались все те же. Но с того утра молчал сирота Алеша. Молчал и всю жизнь.

Спустя пару лет он, потрепанный и забитый, вышел из обшарпанного кирпичного здания и несколько недель провел на вольном воздухе, несколько раз навестив бешено мычавшую мать, рвущуюся на просторы голубого неба.

Его отправили в далекий колхоз с потерянным названием, обозначающимся количеством километров от захудалого города.

Назначили скотником и поселили в покосившуюся избу, пустеющую с момента смерти бездетных рабочих. Круглые бревна, изнывающие от увиденного горя, скрипучие полы, сквозящие холодными досками. Комната была одна: на стене и на полу красовался узорчатый ковер, отдающий молодоженской, неопытной лаской и пылью, пустовал одинокий сервант на коротеньких толстых ножках, заполненный тонкими сервизами, простыми и в форме невиданных зверей, рюмками, бокалами, тарелками; в отдельном уголке комнаты стояли фотографии, ровные и мятые, целые и с покусанными краями, выгоревшие на солнце. Там в ленту сливалась чья-то долгая жизнь: оба стройные, молодые, с твердой верой в будущее, оба постарше, он с волевым лицом и жёсткими скулами, она с заплетенными волосами, похожая на красивую козочку, потом за работой, у станков в удобных чернеющих перчатках. За столом, напротив сверкающего наполненного графина, отдающего счастьем, смотрящие на гостей. Оба на фоне флага и плешивого мужчины… В ленту сливалась чья-то долгая жизнь и постепенно с тонких листков бумаги начинали посматривать старые некрасивые лица, перекошенные сиротским ожиданием смерти. Шкаф остался полон вещей оставленной четы: съедалась молью шубенка, мохнатая, черная, свисали куртки, разных расцветок, чаще серых, разной длины, чаще средней, разного состояния, чаще поношенные. Вещи, выглаженные, сложенные на полку, отдавали могильной сыростью, которой пахнут дома скрюченных героев, отживших свое. Алёша освободил себе всего одну, кинул туда пару штанов и футболок, в сущности, некрасивой рвани, усыпанной землей. Он, лежа на скрипучем проваливающемся диване, еще пахнущем людьми, часто представлял себя любимым внуком, хорошо воспитанным, балованным и теплым, а чету на фотографиях – бабушкой с дедушкой, вышедшими на минуточку, за мукой и яйцами, чтобы поскорее вернуться и, перебирая щербатыми руками, испечь для Алёши вкусные, ароматные, тонущие в вишневой дымке пирожки. Он лежал и вслушивался, ждал, когда вернутся старички и начнут с щедрым смехом и прибаутками ласкать приехавшего внучка. Вспоминал моменты далёкого солнечного детства, проведенного в деревне на глубоком пруду с камышами, в котором каждое лето кто-то утопал, и вечера, озаряемые щурящимися глазами и гниловатыми зубами, торчащими вразброд.

Но старички были мертвы и не возвращались, а умерли не зная ни Алёши, ни его тяжелой судьбы. И Алеша, лежа на дырявом вонючем диване, полном колющих пружин и голодных клопов, протяжно плакал и дико выл, как мать.

Коровы мычали, свиньи возились в грязи. Он выгребал из их загонов пахнущие массы, переливающиеся мухами, потупившейся лопатой кидал его в тачку и утилизировал.

Цвел май, распускались душистые желтые цветы, полные пестрых бабочек, наполняющих луг любовью Солнца; жужжали пчелы, обещая преданным вежливым гостям литры сладчайшего нектара. Ели пахли покоем и удачей.

«Все работы хороши, выбирай на вкус» - гласил жесткими красными буквами плакат с красивым здоровым мужчиной, сытым, держащим вилы в крепких загоревших руках, в темно-синем комбинезоне. Алеша, вытирая коричневатый пот грязными руками, смотрел кристальными глазами на картинку и пытался поверить. Не всегда получалось, и он, чтобы как-то заполнить гнетущую пустоту, напевал какую-то песенку, больше похожую на каждодневное мычание его забытой матери.

Лето было на удивление могучее. Рябило в глазах; все пытались спастись от нестерпимого жара. Тени прятались в далеких странах и люди опускали руки и бормотали.

Девки ходили купаться в речку с местным колоритным названием. Виляли открытые знойные бедра, чарующие и высушивающие последние капли влаги юного тела; к сочным ногам, немного косолапеньким, хотелось приложиться и остаться верной собакой с длинным высунутым языком и мокрыми глазами; рабочие животике, выдающие и впалые…

Алёша часто проходил мимо них, полуобнажённых в синеньких купальных костюмах, идя с работы; что-то сложное щемило у него в сердце, а они малость шарахали и посмеивались. Раз кто-то кинул в него спелое яблоко.

Другие молодые люди частенько сопровождали эту процессию похабными, большей частью отвратительными шутками, и имели успех; ночью то и дело трещали густые зеленые кусты и свежеуложенные сеновалы, после которых чешется все тело, но в них так сладко спать в обнимку. Приглушенные стоны вторили песням кузнечиков, томно подергиваясь вместо с дорожками лунного света. Обидно гулять одному в такое время. Обидно и больно.

Однажды Алеше тоже улыбнулось…

Она была немного косенькая, с тонкой шершавой кожей; худая до жути. Появилась как-то внезапно и больше говорила; Алеша молчал и смотрел нежно, преданно, как полненький теленок смотрит на родившую его бурёнку. Она и стыдилась неудачника-скотника, и пыталась ответить на его немую любовь. Это была помесь нежных чувств, жалости и безвыходности, ибо сама не пользовалась популярностью у…

«Ах, как жаль, что на десять девчонок…»

Они гуляли вместе, больше в сумерках, когда молодежь попивала разбавленный самогон в длинных колосьях, и никто не мог идти навстречу по пыльной избитой дороге. Как-то около маленького сарайчика, когда звезды уже отчетливо высыпались на высокое летнее небо, они попытались…

Не вышло

Ничего, ничего, – приговаривала девушка – это погода, давление. Ты, наверное, не ел сегодня и плохо спал, в другой раз… Он пытался накрыть её дрожащее тело своей курткой, чтобы хоть как-то согреть, и смотрел на отражение далеких светил в ей разбавленных карих глазах.

Скрипела дырявая дверца старого сарая, туда-сюда, туда-сюда... С коровника доносилось сонноватое мычание.

Спустя пару дней она объяснилась с ним:

- Ты пойми, Алеша… Ты хороший, ласковый, добрый… красивый. А я не такая, ты еще лучше найдешь, вот увидишь…

Он никогда не мог угнаться за сверстниками, проходящими мимо торопливыми шагами с модными дружными песнями и молодцеватым хохотом. Не мог вклиниться в их колею, пойти за ними… Стать в одном ряду. Не мог и не пытался. А она пыталась. Бежала, кричала, звучно махая руками… - и падала, задыхаясь в пыли, посматривая украдкой на блеск чужих пяток. И за это различие она его ненавидела, не могла простить… такое.

- Надя… Надя… - едва связно пробубнил он в ответ и ушел.

За день до этого Алеша из сухого казённого письма узнал о смерти матери.

Шел и не знал, куда деть вот это сухое зоркое существо. Решил повеситься в грязном сарайчике среди свиней. Как назло, там не оказалось веревки: её унесли студенты, приехавшие на какую-то очередную летнюю практику.

Молодой скотник пошел к соседям; его встретила покосившаяся изба и опухшая харя. Петляя по пустым улицам деревянных сгнивших строений, он набрел на холмик с худой церковью.

Внутри пахло гнилью и было очень бедно: в центре стояла одинокая бесцветная икона с женщиной в странном наряде, держащей в руках темноватого ребенка.

Скрипнула дверь: вошел пожилой священник в черном халате. На душе у Алеши стало вдруг спокойно, мирно.

В это же лето, возвращаясь домой, поглаживая новый деревянный крестик, вслух возбужденно беседуя, споря со звездами, весело поглаживающих светом округу, Алеша наткнулся на лежащую в чьих-то объятиях, Надежду, но прошел молча, не желая их разбудить.