Альбом

0. Обложка

– Если мне хочется вспомнить какой-нибудь эпизод из своей жизни, то стоит лишь завести пластинку, которую я тогда слушала, – и прошлое сразу оживёт, – сказала Эрна.

Я перевёл взгляд на стопку пластинок на полу.

– О, если по ним судить, у тебя есть о чём вспомнить.

Эрна встала с колен и откинула со лба непокорные рыжие волосы.

– Что верно, то верно, – сказала она, отодвинув ногой эту стопку пластинок. – Но я бы все свои воспоминания отдала за одно – настоящее…

Эрих Мария Ремарк. «Три товарища»

0. Обложка

Всё в моей жизни предопределено. Запрограммировано музы­кой, которую я слушаю. Я верю, что в ней есть тайный смысл. Есть идея. Есть прошлое и будущее. Есть даже ты и я. Да все мы раство­рились в названиях песен и отдельных фразах. В словах и нотах. В шумах и звуках. Мы наполняемся ими, как гелием, и взмываем вверх. Улетаем прочь от земного шара с его пейзажами и проблема­ми, сделанными музыкой из музыки и ради музыки. Она буквально везде. В ушах и в колонках. В горе и в радости, в богатстве и в бед­ности, в болезни и в здравии. Мы будем вместе, пока смерть не раз­лучит нас. Музыка – вернейший мой друг, смиренный и терпимый. Лучше собаки. Лучше живого человека. Тем более мёртвого.

Я начал думать об этом в четверг по дороге на работу, когда води­тель маршрутки дал мне билетик, а он оказался счастливым: сумма чётных и нечётных цифр совпала. Обычно я быстро забываю о та­ком, но теперь не мог оторваться от шестизначного номера «182272», перебирая снова и снова в голове цифры, не понимая, чем они так меня зацепили. «Один, восемь, два и два, семь, два, – повторил я про себя и зачем-то перевёл на английский: – One, eighty two…» Зажму­рился. В наушниках как раз играл blink-182 – альбом Enema of the State. «Бывает же», – подумал я и сунул счастливый билетик в кар­ман. Почему-то он совсем меня не радовал, даже, наоборот, добавил тревоги в и без того мрачное утреннее настроение.

Доехав до метро, я встал у ларька с шаурмой и вытащил билетик. Он категорически мне не нравился. Я совсем не хотел такого счастья, поэтому скомкал его и выкинул в урну. Спустившись в метро, пропустил два поезда, дожидаясь конца песни, и сел только в тре­тий. Слушал музыку, думал о счастье и смотрел в окно. Слепыми глазами, не пытаясь сменить картинку. Вдруг кончился альбом. Я убрал наушники и достал книгу, но опять уставился в мелькаю­щую темноту тоннеля, подумав, что за тридцать лет я прослушал тысячи песен. Не все, конечно, достойные, но есть и те, которые ста­ли частью моей биографии. Из них можно было бы сделать сборник и назвать его «Романтик коллекшн» или, скажем, «Земная юдоль». Идея мне понравилась, и я улыбнулся впервые за день, а мысль по­текла дальше.

У каждого есть такой музыкальный штрихкод. Сканируешь его – и сразу понимаешь, кто перед тобой. Всё-таки как ни крути, а мы – то, что мы слушаем. Музыка неизбежно превращает нас в песенный сборник, ведь с человеком происходит куча событий, и каждое – под свой саундтрек, а раз так, то, собрав их вместе, получаем саундтрек к жизни, где песни идут в хронологической последовательности. Необязательно слушать их все (для этого и существует «Романтик коллекшн»), но точно нельзя ограничиться одной самой известной, ведь хит всегда обесценивает остальное творчество. Так и в био­графии. Переломный момент может заслонить собой совокупность жизни во всех её рутинных проявлениях, но это неправильно, так как жизнь состоит из мелочей, а переломный момент – лишь эпизод покрупнее. Куда важнее его причины и последствия.

Я вышел из метро и убрал книгу в рюкзак, где уже лежали ракет­ка, сетка и ветровка на случай дождя. Гидрометцентр обещал его но­чью, но кто доверяет прогнозам? Убедившись, что небо вполне голу­бое, я спокойным шагом пошёл на работу. Плеер не стал включать, смотрел по сторонам и думал о пинг-понге, в который играю каж­дый четверг в Нескучном саду. Несмотря на потенциальные осад­ки, обещали быть многие – человек пятнадцать. «Получается, че­тырнадцать игр на групповом этапе и одна-две – в плей-офф, как пойдёт», – посчитал я в уме и прикинул, что есть шанс выиграть, как три недели назад, но усмехнулся, вспомнив, что последние два раза вылетал в четвертьфинале из-за пива.

«Сегодня не больше двух», – решил я и зашёл в офис.

С утра было общее собрание с нулевым КПД, где мы обсуждали текущие проекты и планы на будущее. Все пили кофе. Распустили нас через час, и я начал разгребать почту, которой было так много, что я даже не пошёл на обед, перекусил вчерашней пиццей. Около двух позвонил начальник и попросил до конца дня сделать руковод­ство на холодильный компрессор. Я бросил все дела и занимался этим вплоть до пяти. Получилось халтурно, с большим количе­ством воды, но я всё равно отправил его заказчику, просидев остав­шийся час как на иголках. Не дождавшись реакции, ровно в шесть вышел из офиса утомлённый и злой, но зато с ещё одним трудоднём.

Ради этого я и хожу на работу. Ради денег трачу время на безраз­личные мне вещи. От них, конечно, не тупеешь, но они пиявками липнут к телу, высасывая кровь. Каждый будний день. По восемь часов и немного после. Спустившись в метро, я побрёл по платфор­ме вперёд, обескровленный и вялый, без цели и расчёта. Дошёл бы так до противоположного выхода, но подъехавший поезд изменил мой курс на перпендикулярный. Я зашёл в вагон и встал сбоку от двери. Сознание медленно возвращалось. Я расстегнул рюкзак и до­стал книгу. Открыл её и начал читать. Пробежал механически абзац. Ничего не осело. Возвратился и перечитал опять. Лучше, но при­шлось вдалбливать в себя информацию, как гвоздь в доску. Молот­ком. С усилием. Прицельно и поэтому действенно.

Концентрация возросла, а буквы стали родными. Люди и двери растворились в словах. Меня захватила логика фраз. Я следовал за ними. Они выстраивались в предложения. Потом – в абзацы. Поезд набирал скорость. Нарастал гул. Я перевернул страницу. Из окошка обдувал ветер, расчищая перспективу. Это ветер перемен, возвраща­ющий лёгкость. Я включил круиз-контроль. Чтение превратилось в качественный автобан. Мысль набрала скорость и понеслась во всю мощь. Диалоги как игра в шашки. Так пролетело пятнадцать страниц и пять станций. Пересадка. Я вышел из поезда, но не пере­стал читать, потому что нельзя просто взять и закрыть книгу. Нуж­но съехать на обочину и припарковаться. Мои правила читального движения (ПЧД) регламентируют три возможных варианта:

1. Конец главы или книги.

2. Номер страницы, который делится на десять.

3. Страница сто восемьдесят два.

После эскалатора как раз закончилась глава, и я, вставив палец вместо закладки, закрыл книгу. Стараюсь так не делать, но было людно. Я сбавил скорость и, увязавшись за рыжей тётей, подумал, что мои ПЧД весьма эффективны. Заставляют читать и планиро­вать чтение. Например, в метро я уже давно измеряю путь в коли­честве страниц. Почти без погрешностей, ведь скорость чтения ста­бильна в пустом или переполненном вагоне. Я погружаюсь в свой мир и усваиваю информацию до упора на переходах и эскалаторах, даже у стеклянных дверей. Вот и теперь, приехав на «Ленинский проспект», я завис у турникетов. Не мог найти стоянку для довла­товского «Чемодана». Тащил и тащил его, потому что до конца кни­ги оставалось меньше главы. Я посмотрел номер последней страни­цы. Ещё двенадцать. Шрифт большой.

«Справлюсь минут за десять», – решил и начал дочитывать.

Закончил на одном дыхании. Легко написано. Убрал книгу в рюк­зак и вышел из стеклянных дверей. На улице было хорошо – по-осеннему тепло и безветренно. Идеальная погода для пинг-понга, но до него ещё нужно дойти. Дорога от метро до теннисных столов занимает минут двадцать. Люблю этот отрезок жизни. Я насла­ждаюсь городом и слушаю плеер. Музыка – важный компонент атмосферы. Она не только предопределяет, но и задаёт ритм. С не­которых пор я оцениваю альбомы в км/ч. Это справедливо. Но му­зыка – потом, сначала – купить пива. Я зашёл в супермаркет. Взял две банки – как и решил, бутылку воды. На кассе показал паспорт. Продавщица спросила: «В морозилке живёшь?» Посмеялись. За­бросил покупки в рюкзак и вышел на улицу. Теперь меня ждало са­мое интересное – микродозинг.

Перед теннисом всегда курю косячок у площади Гагарина. Там есть парк, через который идёт дорожка к метро. Вдоль неё установ­лены лавки. Я сел на одну из них. Мимо прошёл курьер с жёлтым коробом и утомлённым киргизским лицом. В кустах сидел русский мужик бомжеватого вида и пил «Виноградный день». Он не обра­щал на меня никакого внимания. Я открыл рюкзак и достал чехол с ракеткой. На нём, как дот, возвышался отсек для двух шариков. Я расстегнул его и вытащил жёлтый. Второго не было. Вместо него лежали косяк и зажигалка. Я вытащил их и убрал в карман. Глотнув воды, отошёл к кустам. «Подлечил» самокрутку и «взорвал». Сразу почувствовал, что травы слишком много, но из жадности докурил до конца. Бычок выкинул в мусорку и уселся на лавку, потому что каннабис расслабил конечности. Я включил плеер и стал смотреть на Гагарина, взлетающего вверх.

– Стела эпик! – сказал я вслух и опять огляделся. – Парк тоже. Парк тоже, – повторил я дважды и подумал о Linkin Park, в том смысле, что на обложке их первого альбома тоже взлетает. Только не человек-бог, а солдат-стрекоза.

Я живо представил вместо Гагарина натовского пехотинца с че­тырьмя прозрачными крыльями: под ним пламя ракеты, а он прон­зает флагштоком небо. Галлюцинация меня заворожила, и я про­сидел так минут пять, рассматривая стелу, но пора было идти. Я встал и закинул рюкзак на плечо. Голова легко кружилась, глаза набухли, а внизу живота пульсировало тепло. Накатило прилично.

Я встряхнулся и двинулся по направлению к Ленинскому проспекту. В наушниках играли «Блинки» и вполне меня устраивали, но вдруг мимо пролетела стрекоза. Я вздрогнул и, отмахнувшись рукой, вы­ругался: «Какой-то блинкин парк!» Потом достал телефон и нашёл Hybrid Theory – первый альбом Linkin Park. Легенда. Культ. Самый продаваемый рок-альбом в двадцать первом веке.

«А ведь он изменил не только музыку, но и меня», – подумал я и решительно нажал «плей».

1. Papercut (Порез от бумаги)

Why does it feel like night today?

(Почему мне кажется, что сегодня ночь?)

Somethin’ in here’s not right today.

(Что-то сегодня явно не так.)

Why am I so uptight today?

(Почему я сегодня так напряжён?)

Paranoia’s all I got left.

(Паранойя – это всё, что у меня осталось.)

Я слышал эти строчки сотни, тысячи раз. С них начинается Hybrid Theory, или «Гибридная теория», если по-русски, а песня на­зывается Papercut. Честер говорил, что она его любимая. На неё даже снят клип. Он там скачет в клетчатых штанах и с ирокезом, но особенно мне нравится вступление, пускай электронное, но ла­коничное и резкое, как полагается в «открывашках». После него вступает всё остальное: бас, гитара, барабаны. Происходит нагнета­ние – тревожное, как флешбэки из прошлого. Они замелькали в го­лове, и перед глазами поплыли кадры из две тысячи первого, когда я купил себе этот диск Linkin Park на вещевом рынке «Факел». Ко­нечно, пиратский, но от этого не менее ценный. Я натурально был счастлив в тот день, и ведь ничто не предвещало такого финала.

* * *

Июнь. Я во Владимире. Между центром и окраиной. Останов­ка «Кафе “Новинка”». Проспект Строителей. В серой хрущёвке на третьем этаже. Справа от лестницы, в задрипанной однушке, где живу с мамой и папой. Они на работе, а я сижу на диване и бездум­но смотрю в стену на обойный узор, напоминающий колотый пар­мезан. Тогда я, конечно, не знал этого слова и подумал бы, что речь о длинных макаронах, которыми нас кормят в школе. Я только вер­нулся оттуда. С утра как раз был последний экзамен. Русский язык. Сдал на четвёрку, что для меня подвиг. Потом побежал на «Факел», где среди рядов с китайским ширпотребом звучал музыкальный от­дел. Его задняя стенка была уставлена кассетами, а на прилавке ле­жали компакт-диски. Я ткнул в нужный и протянул деньги, которые мне подарили на день рождения. Вернулся домой и отчётливо понял, что девятый класс окончен. Впереди целое лето каникул.

У форточки назойливо жужжит муха. Я решил забить её музы­кой. Подошёл к усилителю «Вега» и подключил к нему сиди-плеер Sony Walkman, куда вставил новенький диск «Теории». Аккуратно закрыл крышку и вжал кнопку «плей». На экранчике появилось сло­во Papercut, а советские колонки «25 АС» издали приветственный звук и начали транслировать музыку. Я сел обратно на диван и заду­мался о будущем. По-хорошему нужно готовиться в институт. Мама хочет, чтобы я поступил в Москве. Например, в Бауманку. Сначала она предложила это в шутку, но теперь говорит как о деле решён­ном. Что ж, я не против. Идея мне нравится. Она мне льстит, но ведь впереди ещё целое лето.

«Успеется», – решил я и переключился на более актуальную тему.

Сегодня с раскопок должен вернуться Лёнька Парков. Он – мой лучший друг и старше меня на год. Его отец – военный врач и люби­тель застоя, назвал сына в честь Леонида Ильича Брежнева, которо­го уважал и ставил выше Горбачёва, чей приход к власти воспринял болезненно. Слухи дошли до начальства. Его сослали в Молдавию, где спустя три года он стал участником приднестровских событий. По их окончании в девяносто втором семья переехала во Владимир, и как-то так вышло, что Лёнька пошёл в школу с восьми лет, хотя по интеллекту уже в пять мог стать первоклашкой. К сожалению, попа­ли мы в разные классы: я – в «А», он – в «Г», зато жили почти вместе. Их квартира с перепланировкой находилась под нашей. Они часто там ругались, но два года назад всё успокоилось. Умерла Лёнькина мама. Отец с горя уехал в Чечню, да так и остался там, препоручив заботу о сыне бабушке – милой старушке в ситцевом платье и та­почках на каблуке.

Лёнька не особенно её слушался, а она всё жаловалась сосед­кам, повторяя: «Марья без Ивана – ещё не Марья», предупреждая их, что мальчику никак нельзя без отца. Так и родилась Лёнькина кличка. Сначала во дворе ради шутки, а потом и в школе его стали называть «просто Мария» или вообще «Маня». Последнее особенно его злило. Мы даже подрались, когда я произнёс это вслух. Он по­бил меня, хотя я был крупнее и выше. Лёнька всегда побеждал, поэтому я и тянулся к нему: не подчинялся, нет, но признавал его превосходство, потому что он был решительным и умным. Любил риск и лишился алкогольной девственности раньше всех во дворе. Потом лишил и меня. За седьмой учагой «Балтикой-шестёркой», ко­торую мы купили в ларьке около общаг.

– Меня отец послал, – уверенно сказал Лёнька продавщице.

– Не врёшь, мальчик? – спросила она.

– Честно слово, – ответил он, и продавщица поверила. В святые девяностые это было нормой, потому что жизнь была дьявольской, – продавали даже детям.

Конечно, Лёнька не был «дитём», но, уверяю вас, в девятом классе он выглядел как ребёнок. Вылитый ученик шестого, ну мак­симум седьмого класса: с ломающимся голосом, худой шеей и тон­кими руками. Но он был жилистым парнем, ловким и выносливым. С копной волос, в узких джинсах и тенниске без верхней пуговицы. Такая неочевидная конституция тела в придачу к обидной кличке сделала его изгоем с обострённым самолюбием. Он плохо сходил­ся с людьми, потому что не любил, когда над ним смеялись, хотя с удовольствием зубоскалил над другими, которых ни в грош не ставил. У него вообще не было авторитетов. Лёнька сам хотел им стать, поэтому завёл себе такого друга, как я, – нерешительного бо­таника с претензией, которого всегда можно раскрутить на слабо́ и втянуть в любую авантюру.

А их Лёнька обожал. Он постоянно что-то придумывал, предла­гал и намечал план, которому мы потом следовали. Я был не толь­ко на побегушках, но и вторым компаньоном. Меня это вполне устраивало, потому что каждый хочет быть к чему-то причастным. В общем, я старался. Вкладывался с душой в общее дело. Таким од­нажды и стала калифорнийская группа Linkin Park. Почти неизвест­ная тогда в провинции. У них и был-то всего один клип на MTV, но Лёнька сразу почуял их потенциал и решил, что это подарок судьбы – возможность сменить кличку. Он попросил называть себя Лёнькой Парком, а Linkin Park возвёл в культ, решив стать их на­местником во Владимире, а может, и главным фанатом всея Руси. Почему нет? Он страстно желал чем-то выделиться, а ню-метал как раз набирал обороты.

Я тоже стал последователем Linkin Park. Конечно, под влияни­ем Лёньки. Он постоянно о них говорил, особенно об их вокалисте Честере, которого не только признал авторитетом, но и начал бо­готворить: за внешнее сходство, за близкие ему лично тексты и за целеустремлённость, которая помогла Честеру стать звездой после всех этих проблем с наркотиками, алкоголем и родителями. Лёнька даже повесил над кроватью его постер из журнала Cool, на котором написал чёрным маркером: «РОЛ МОДАЛ» (1). Я спросил, зачем он это сделал, а он ответил: «Чтобы понятней было. Я стану таким же» – и ударил себя в грудь. Не было ни одной причины ему не ве­рить: Лёнька всегда шёл до конца.

* * *

Вдруг песня кончилась. Я осознал себя идущим вдоль забора. Как черепаха. «Прошлое всегда тормозит», – подумал я и обернулся. Метро было всё ещё в поле зрения, а значит, за песню я прошёл ме­тров сто. Прикинул скорость – два километра в час, тогда как обыч­но – пять-шесть. Боязливо огляделся по сторонам. Всем было на меня плевать, кроме собачницы, которая стояла за забором, кури­ла и смотрела в мою сторону, пока её пудель исступлённо рабо­тал лапой. Я расплылся в улыбке, а она процедила: «Наркоманы долбаные» – и бросила в меня бычок. Я отшатнулся и чуть не упал. На душе стало тревожно, а в голову пришла строчка из Земфи­ры: «Меньше всего нужны мне твои камбэки». Да уж… зря я начал вспоминать Лёньку.

1. Role Model (англ.) – ролевая модель (образец для подражания).

2. One Step Closer (На шаг ближе)

Началась вторая песня – One Step Closer. Она стала первым синглом с альбома и вообще первым для группы. Я бы охарактери­зовал её как боевичок, попавший ровно в цель, ухвативший вкусы и чаяния подростков-миллениалов. Мелодично яростный ню-метал с элементами читки и диджеинга. Всё это хорошо показа­но в клипе. Он получился эталонно альтернативным, а массовка и музыканты выглядели очень стильно: вокалист Честер – с пир­сингом на лице и белыми волосами, рэпер Шинода – с красны­ми, в зелёной ветровке и светлых брюках. Хотелось быть похожим на них, но всё, на что мы были тогда способны, – джинсы-трубы, кеды Patrol и кенгурятник из секонд-хенда. Выглядели мы нелепо, но не хуже остальных: рэперов, скейтеров и кислотников. И уж точно лучше, чем гранжи, металлисты и говнари. Мы просто стали представителями ещё одной субкультуры.

Лёнька назвал её «новые металлисты», когда впервые показал мне клип на One Step Closer. Это было в девятом классе. По-моему, зимой. Наверное, в субботу. Мы сидели у него в комнате, пили чай и гоняли видак. Сначала с бабушкой посмотрели «Полицейскую ака­демию» и «Пятый элемент», а потом остались вдвоём и включили клипы. У Лёньки была специальная «виэйческа», куда он записывал всё, что тогда показывали на MTV: от Бритни Спирс и «Би-2» до Eiffel 65 и Red Hot Chili Peppers. С последних и начали – с нового выпуска «Стоп! Снято!» о съёмках клипа на Around the World. Ког­да передача закончилась, Лёнька нажал на паузу и сказал, что сей­час будет самое интересное. Я, не шелохнувшись, посмотрел клип Linkin Park до конца.

– Ну как тебе? – с довольным видом спросил он.

– Эпик, – ответил я любимым словом Лёньки.

– Будущие звёзды. Альбом просто эпик. Сейчас в Америке но­вый стиль появился. Нью-метал называется, и Linkin Park там са­мые крутые. Главные новые металлисты.

– Почему новые?

– Потому что английский нужно лучше учить. Нью-метал пере­водится как «новый металл».

– Это я понял. Чем они новые? Чем от старых металистов отличаются?

– Как я тебе объясню? Эти металисты уже не «Металлика», но всё ещё метал. Новый метал. По­слушай – и сам поймёшь.

– Где я послушаю?

– У меня есть кассета, – ответил Лёнька.

– Какая кассета? – насторожился я. Обычно мы сразу рассказы­вали друг другу о купленной музыке.

– Кассета «Линкин парка», где эта песня, на которую клип. Аль­бом «Хайбрит Теори».

– Откуда у тебя?

– Из нового рок-магазина «Бидон», который у Золотых ворот. Знаешь, где «Ермак Мобайл»?

Я кивнул.

– Вот под ним в комнатке и открылся «Бидон». Мне там пере­писали за двадцать рублей. Цена эпик. Фирменная кассета стоила бы сорок или пятьдесят, а диск – наверное, не меньше сотни. – Лёнька подошёл к столу, взял кассету в футляре TDK и протянул мне: – На, можешь переписать. Только завтра верни. Я каждый день слушаю.

– Спасибо! Завтра обязательно верну. – Я выхватил кассету из его рук и побежал домой.

У нас был двухкассетник Panasonic, который постоянно жевал плёнку. Вот и теперь около него возилась мама. Она сказала, что магнитофон перестал включаться и его нужно нести в ремонт. В об­щем, переписать «Теорию» не удалось, зато вскоре у нас появился диалап-модем, и я по карточкам за три дня выкачал клип на One Step Closer. Посмотрел его несколько раз и только потом позвонил Лёньке. Он тут же прибежал и на весь вечер оккупировал мой ком­пьютер. Своего-то у него не было – только «Плейстейшн», поэтому с тех пор он частенько заходил ко мне – скачать песню или почитать форумы. Допускаю, что это вообще был единственный раз в жизни, когда Лёнька мне хоть в чём-то завидовал. Поэтому иногда поддевал.

– Врубай клип. Прикол покажу, – сказал Лёнька с порога.

Я сразу понял, что за клип. Послушно включил компьютер и дважды кликнул по авишному файлу, который хранился в от­дельной папке на рабочем столе. Началось видео. Сначала модная молодёжь. Потом гитара. Честер. Общий план.

– Стоп! Видишь басиста? – вдруг вскрикнул Лёнька.

Я нажал пробел и ответил, что вижу. Пригляделся и констати­ровал:

– Басист как басист.

– М-да-а-а, – произнёс Лёнька, – клип под рукой. Интернета жо­пой жуй. И интервью тебе, и живые выступления, и форумы, а ты как слепой котёнок. Всему тебя учить надо. Ты эпик лузер.

– Ты чего? – Я растерянно посмотрел на него.

– Того. Я кое-что интересное сейчас вычитал на флоридском фан-сайте «Линкинов». Там ребята очень шаристые сидят.

– В интернете? Но как?

– Как, как… по старинке. Через компьютер и кабель. Был в «Га­лактике», которая в седьмой учаге. Отец денег прислал, вот я и ре­шил отдохнуть. Сказал вчера бабке, что у тебя останусь, а сам ходил на ночь в игротеку. Сначала в «Героев» поиграл. Потом немного в «Контр Страйк», но ты сам знаешь, я в нём не эпик. А с утра, под открытие, в интернете полазил. Фан-сайты почитал. Там сто-о-оль­ко ссылок на музло. Жалко, в «Галактике» качать нельзя.

– Понятно. А почему не сказал? Я бы тоже, может, сходил, – оби­женно пробубнил я.

– Тебя бы мамка не отпустила, – ухмыльнулся Лёнька.

Пауза.

– Проблем не было с общажными? – поинтересовался я.

Сам я боялся ходить в «Галактику», потому что эта игротека находилась около общаг и там запросто могли избить и ограбить.

– Пускай только сунутся ко мне. – Лёнька показал кулак. – Я им сливы-то начищу.

Он играючи ударил меня в плечо. Мы немного побоксировали.

– Так что про басиста? – спросил я.

– Так вот про басиста, – Лёнька кивнул на экран. – Басист-то в этом клипе другой. Не тот, что на твоём рабочем столе.

– Да ладно? Не может быть.

Я свернул видеопроигрыватель и стал рассматривать фото на рабочем столе.

– Этот же басист? – ткнул я пальцем в брюнета c деревенским лицом.

Лёнька кивнул. Я вернул клип, а там и правда был другой чело­век. Блондин и, кажется, толще.

– А кто он? Откуда?

– А хрен его знает, но зовут его Скотт Козёл. – И вдруг Лёнька как заблеет – громко и от души.

Мы оба рассмеялись. Вообще у него был талант пародиста. Он любил мяукать, кукарекать и мычать, но лучше всего у него полу­чались люди. Помню, как однажды он разыграл бабушку, позвонив ей голосом Винокура, или, например, спел на кассетный диктофон Shut Up When I’m Talking To You (2) и включил запись на уроке лите­ратуры. Молодая учительница аж подскочила на стуле. Крикнула: «Прекратить безобразие! Встать!» – и стукнула рукой по столу. Лёнька выключил диктофон и встал. Учительница подошла к нему и спросила, зачем он это сделал. Лёнька честно ответил, что это его сочинение на тему «Любимое классическое произведение», ко­торое им задавали на сегодня и которое он выполнил голосовым способом.

– Песня One Step Closer группы Linkin Park – уже классическое произведение, что признано миллионами людей по всему миру, в том числе и в России. Я записал отрывок из этой песни, а именно легендарный скрим вокалиста Linkin Park Честера Беннингтона, – закончил Лёнька.

Учительница улыбнулась:

– Хорошо, Леонид. Ставлю тебе кол за качество исполнения и пять – за идею. Итого – три балла.

– Эпик, – еле слышно ответил Лёнька. Выходка сошла ему с рук.

* * *

Я дошёл до подземного перехода через Ленинский проспект. Сильно сушило. Я поставил рюкзак сбоку от лестницы и вытащил бутылку воды. Пшикнул. Наблюдая за автомобильным движением, сделал пару глотков. Глаза слипались. Я потёр их кулаком и пред­ставил, какие они красные. Особенно на фоне бледного, осунувше­гося лица с каплями пота на лбу. Я вытер их ладонью. Попытался взбодриться, встряхнул головой и вскинул плечи, но, видимо, слиш­ком резко, чем испугал проходивших мимо девушек. «Придурок», – прошипела одна из них, а вторая рассмеялась и повертела у виска пальцем. «Извините», – еле слышно сказал я и, дождавшись, когда они скрылись в переходе, начал осторожно спускаться вниз.

2. Заткнись, когда я говорю с тобой (пер. с англ.).

3. With You (С тобой)

Спускаться по лестнице оказалось не так просто. Тело преврати­лось в желе, ноги дрожали, а в ушах начало трещать… «Р2-Д2 или сварочный аппарат?» – подумал я и прислушался… скретчи и синте­затор. Потянул носом и продолжил плыть в каннабиноидной дымке, пытаясь никого не сбить. Когда ступеньки кончились и я ступил на бетонный пол, разразились гитары. Тяжёлые и душные, как тропи­ческий ливень. Я замер под их напором. Меня кто-то задел плечом. Я качнулся, но не сдвинулся с места, пригвождённый Шинодой. Он читал буднично и красиво. Я наслаждался его куплетом, стоя в полумраке перехода, но начался припев, и Честер вернул духоту, липкую и вязкую, как гудрон.

– I’m with yo-o-ou, – тянул он.

– Я с тобой, – повторил я за ним достаточно громко, – я с тобой!

Фраза гулко разнеслась по переходу. На меня испуганно взгля­нула симпатичная девушка, которая шла навстречу. Я кивнул ей, улыбнулся обкуренной улыбкой и развязно сказал:

– Привет!

Но девушка никак не отреагировала и прошла мимо.

Ожидаемо. Знакомства всегда были для меня проблемой, и вино­ват в этом Лёнька. Он игнорировал слабый пол из-за «бесперспек­тивности взаимных отношений и отсутствия потенциала к сим­патии». Лёнька верил, что непривлекателен, поэтому, чтобы «не трахать мозг», направил нашу энергию в другое русло. Мы паяли цветомузыку, читали Марка Твена и воровали карбид, но совсем не испытывали полового влечения. Вернее, делали вид, что не испыты­ваем, во всяком случае, избегали его. Лёнька говорил: «Это пустая трата времени» – и каждый раз в присутствии девчонок громко ры­гал, причём с запахом какой-то тухлятины. Лёнька называл это «ан­тисексуальным терактом» и громко смеялся, изображая очередную жертву, которая произносит «фу-у-у» и зажимает нос пальцами.

Понятно, что с таким подходом мы оказались в изоляции. Гу­ляли только вдвоём и делали кучу странных вещей. Не всегда пра­вильных или законных, но обычных для нашего возраста. В начале десятого класса, кажется, в сентябре, Лёнька спросил, не хочу ли я заработать денег, мол, он знает лёгкий способ. Я пожал плеча­ми, потому что особой нужды не было: мама давала на завтраки, папа – на карманные расходы, так что на «сникерсы» и «Доктор Пеппер» хватало, но Лёнька хотел большего. Дело было даже не в деньгах, а в адреналине и прочих химических реакциях в мозгу. Он мечтал провернуть тёмное дельце, сказал, что в школьной при­стройке хранится сантехнический хлам, в том числе латунные сме­сители, и предложил забрать их и сдать в цветмет, а деньги – поде­лить пополам.

– Ты с ума сошёл? Что значит забрать? То есть украсть? – Я силь­но струсил.

– Ну украсть. Пускай так. Чего ты ломаешься, как девчонка? Все вокруг воруют, почему нам нельзя? Я предлагаю плёвое дело. Ника­кой опасности. Управимся за пятнадцать минут, и всё будет эпик, – убеждал Лёнька.

– Ну не знаю…

– Тебе деньги, что ли, не нужны?

– Не нужны, – выпалил я. – А тебе зачем?

– Хочу майку Linkin Park купить. С обложкой «Хайбрит Теори». На форуме пишут, что в Москве, на «Горбушке», за штукарь прода­ётся. Прямо из Америки.

– На каком ещё форуме?

– Российский фан-сайт «Линкинов». Я там под никнеймом «Лёнь­ка Park». Главный по Владимиру, поэтому, сам понимаешь, майка нужна. Без неё какой я главный? Нужно обязательно купить.

– Ну да, – согласился я. Его желание мне было понятно, поэтому я сбавил тон и спросил: – А если нас поймают?

Лёнька рассмеялся:

– Кто нас поймает? Кому ты нужен?

– Сторож. Охрана. Милиция. Да кто угодно. Прохожий слу­чайный.

– Успокойся, – ответил Лёнька, – там никого не бывает по вече­рам. Я два дня караулил. Только кошка пробегала, и за ней – собака хромая.

Я судорожно думал, как ещё возразить.

– А как попасть в эту пристройку? Там же дверь железная.

– Через неё и попадём.

– А как ты откроешь её? Взломаешь, что ли? Или взорвёшь?

Лёнька победно вытащил из кармана массивный ключ.

– Откуда у тебя? – спросил я.

– На той неделе трудовик отправил меня туда за клещами и рубанком. Ключ, понятно, дал, а я случайно забыл вернуть его… – Лёнька кашлянул. – Вечером сделал дубликат и на следующий день отдал ему ключ в целости и сохранности. Он и забыл о нём уже сто раз. Сам знаешь, он по утрам похмельный. Не дрейфь, Серёг, всё бу­дет эпик. Соглашайся! Лёгкие деньги.

В очередной раз Лёнька был хорош, но я всё равно не хотел ввя­зываться. Идея мне не нравилась.

– Не знаю даже. Мама хочет, чтобы я в Москву поступал. Если нас поймают, будут проблемы, – не унимался я.

– Трусишка! – презрительно сказал Лёнька.

Это было обидно.

– Хорошо. Я в деле.

– Точно?

– Точно.

– То есть ты со мной?

– С тобой!

– Эпик!

Мы сделали это вечером в один из будних дней. Мне было страш­но, но я вовсе не чувствовал стыда, тогда ведь никто ни за чем не следил и не было вообще разницы между добром и злом. Обыден­ность девяностых и начала нулевых состояла в том, что, если бы украли не мы, подсуетился бы кто-нибудь другой. Это было в по­рядке вещей, поэтому Лёнька без лишних терзаний взял заботы на себя – меня поставил на шухер, а сам провернул остальное. От­крыл дверь и в три захода вытащил шесть фанерных ящиков, за­полненных смесителями, прокладками и ветошью. Мы избавились от ненужного, а латунь, разложив по пакетам, спрятали за трубами около магазина «Стекляшка». Купили по пачке сушёных бананов и разошлись по домам.

На следующий день после школы мы попёрлись на барахолку. Она находилась около рынка «Факел» – на пустыре, покрытом ще­бёнкой и тряпками, на которых были разложены бюсты вождей, шерстяные носки и кипятильники. Но если пройти дальше, начи­нались гаражи, где размещались пункты приёма всего на свете: от макулатуры до железного лома. Цветной металл там тоже можно было сдать. Его принимал лысый мужик в трениках Abibas, а во­круг него ошивались сумасшедшие бабки, деклассированный эле­мент и мужичьё со всяким хламом. На их фоне мы, школьники, выглядели неуместно, но нашему визиту там никто не удивился. Лысый просто заплатил нам половину от причитающейся суммы, и мы тут же ушли, удивлённые, что получили так много. Помню, моей доли хватило бы на кеды Converse, о которых я мечтал тог­да, но всё сложилось иначе.

* * *

Я наступил на шнурок и, сделав три шага, впечатался в стену, слегка ударившись лбом. Потерев его, поморщился, но обошлось без увечий и синяков. Сверху доносился гул машин, и я, подняв голо­ву, увидел потолок. Потрогал уши и понял, что вылетели наушники. Они, пропущенные под майкой, болтались на воротнике. Я вставил их обратно. Шинода зачитывал, Честер надрывался, а With You за­канчивалась, как и переход. Затуманенным взглядом я посмотрел направо в сторону улицы: там были дневной свет, ступеньки и за ними – тротуар Ленинского проспекта. Я сел на корточки и погла­дил свои чёрно-белые «Конвёрсы», о которых так мечтал в школе. Завязав шнурки, встал и неспешно стал подниматься по лестнице.

4. Points of Authority (Моменты силы)

К середине лестницы появилась одышка. Солнце слепило гла­за. Я прищурился и приложил ладонь козырьком ко лбу. Остано­вился и подумал, что травка, конечно, хорошо, но, когда её много, она размазывает, как сила тяжести на Юпитере. От этого затряс­лись колени. Голову клонило вниз, но я, превозмогая себя, сделал шаг вперёд под незатейливый синтезатор, похожий на шуршание. Оно сменилось Шинодой на фоне глухих гитар, а я оказался на Ле­нинском проспекте. Налево парк, прямо тротуар. Я выбрал второе, и тут же в полную мощь зазвучали гитары, но как-то вяло. Резкости добавляли скретчи. Вдруг всё успокоилось, и начал Честер. Под его безбурный вокал я медленно пошёл вдоль паркового забора. Думал о Лёньке и о том вечере после латуни. «Ёбаный цветмет», – прошеп­тал я, но опять ворвался Шинода и под металлический лязг зачитал:

Forfeit the game, (Сдайся в этой игре,)

Before somebody else (Пока тебя)

Takes you out of the frame, (Не сбили с ног,)

Puts your name to shame. (Пока твоё имя не покрыли позором.)

Меня потрясли эти строчки. Поразили своим пророческим смыслом. Так всё и было, когда мы отмечали продажу латуни. Лёнь­ка настоял, что нужно пропить первый заработок. «Такова тради­ция. Хрен с ней, с этой майкой», – сказал он, а я и не спорил. Как бы я объяснил маме появление новеньких кед? Вместо них мы купи­ли бутылку портвейна «Три топора», баклажку «Лакинского пива», две пачки чипсов и палку «золотой» салями с викингом. Отнесли всё это к пруду за Политехом и устроили небольшой пикник. Бли­же к вечеру пошли в сторону дома, захватив в ларьке бутылочного пива. Сели на детской площадке и начали пить из стаканчиков, об­суждая планы на будущее. Идей было громадьё.

Когда начало темнеть, к нам подошли общажные пацаны Кар­луха Шнобель и Юпи. Оба старше нас лет на пять, с мерзкими ро­жами будущих алкашей и животными повадками: пить, есть, срать и курить сигаретки. Я презирал их и боялся, но Лёнька, весёлый от выпитого, предложил им присоединиться к нам. Они, конеч­но, не отказались, и мы продолжили бухать вчетвером. Вскоре алкоголь кончился, и Лёнька, сунув мне денег, попросил сбегать в ларёк за добавкой. Я шепнул ему, что лучше пойти домой, а то об­щажные нас обворуют, но он ответил: «Не дрейфь. Всё под кон­тролем». Возражать было бессмысленно. Я взял четыре баклажки «Ярпива» и к ним три пачки жёлтого полосатика. Когда вернулся, все поджидали меня, куря сигареты. Даже Лёнька, который рань­ше был их противником.

– За Лёньку! – сказал Карлуха и, шмыгнув носом, пшикнул ба­клажку.

Он постоянно шмыгал своим длинным шнобелем, что-то выню­хивая, и вертел головой, что-то высматривая. Костлявый и с глаза­ми мопса, безжалостными и слегка выпученными. Настоящий урод из Кунсткамеры.

– За Лёньку! – повторил Юпи и присосался ко второй баклажке.

Он выглядел менее примечательно: увалень в берцах и камуф­ляжной кепке. Свою кличку он получил, потому что ел порошки Yupi сухими.

– И за тебя. Не знаю, как тебя зовут. – Карлуха посмотрел на меня и шмыгнул.

– Сергей.

– За тебя, Серёга. Откуда бабки, пацаны?

– Цветмет сдали на барахолке, – ответил Лёнька.

– Откуда у вас? – заинтересовался Юпи.

Пауза.

– У меня сад около детской больницы. Там бочка алюминиевая продырявилась, – уверенно сказал Лёнька.

– А ещё есть?

– Не-а.

Карлуха сказал, что лично проверит, и шмыгнул.

– Проверяй, пожалуйста. Там ничего нет. – Лёнька протянул руку за баклажкой. – Можно пива?

Юпи отдал ему и, ухмыльнувшись, сказал:

– Раз нет, то и волноваться нечего. Посмотрим и свалим. А если что-то найдём, то станет нашим. Да?

Лёнька молча глотнул пива. Я стоял потупив глаза.

– Чего молчите, школота? Бочки есть ещё? Только без ля-ля-фы. Я чую её за три километра.

– Нет, – ответил Лёнька, передав баклажку мне, – она же одна была. Говорю же, продырявилась. Бабушка выкинуть её хотела, а я себе выпросил. Типа на карманные расходы.

– Так уж и быть, на первый раз поверим, – сказал Карлуха и, шмы­гнув, резко спросил: – А бабок у вас много ещё осталось?

– Бабок совсем нет. Кончились. Мы же пива и жёлтого полосати­ка купили. – Лёнька обвёл рукой лавку, заставленную бутылками. – Это всё на последние деньги. Даже мелочи нет. Докежь, Серёг!

Я молча кивнул и глотнул из баклажки.

– Пиздите! А если найду? – крикнул Юпи. – Я видел, как ты ему деньги совал. Трепло позорное!

– Успокойся! Не дави! Если захотят, сами поделятся. Правильно я говорю, пацаны? – вмешался Карлуха, изображая доброго поли­цейского.

– Да-да-да, – наперегонки затараторили мы, – мы бы с удоволь­ствием поделились, но денег нет.

Юпи выхватил баклажку и презрительно посмотрел на Лёньку.

– Была бы моя воля… – Он замахнулся.

– Пей уж, Рэмбо хренов! – Карлуха схватил его за руку. – Я по­том кое-что интересное расскажу. Тебе понравится. Вам, пацаны, тоже! – и подмигнул нам.

Юпи глотнул, а Карлуха начал рассказывать о тёлке, которую трахает вся общага. В том числе он и его старший брат. Карлуха утверждал, что вчера они её напоили и устроили «смачную оргию, как в порнушке». Он этим очень гордился и поведал несколько пи­кантных подробностей, отчего Юпи не на шутку возбудился. Уча­щённо дышал. Потел. Часто прикладывался к пиву и постоянно поправлял член. Ему тоже хотелось секса, но такому едва ли кто-то дал бы по доброй воле. Мерзкий жирный ушлёпок. Так и хотелось сказать ему это в лицо, но мы с Лёнькой только посмеивались, де­лая удивлённые глаза каждый раз, как Карлуха или Юпи говорили сальности.

Атмосфера стала какой-то воспалённой, а алкоголь только ухуд­шал её, и вскоре начался пьяный дебош. Юпи помочился в песоч­ницу, Карлуха обломал куст вербы, а Лёнька ползал на карачках и кукарекал. Я забрался на него и прокричал: «Вези меня, большая черепаха». Редкие прохожие с опаской проходили мимо, ничего не говоря. Да и плевать на них было. Чувство безнаказанности в нас росло пропорционально количеству выпитого. Когда мы оконча­тельно нажрались, то начали крушить всё вокруг: лавку, домик и забор. Потом переключились на деревянную горку, но она оказа­лась добротной и не поддалась, поэтому мы начали использовать её по назначению: с криком забирались на неё по лестнице и сбегали вниз по жестяному скату, соревнуясь, кто произнесёт больше ма­терных слов.

– Суки, бляди, хуеплеты, пидорганы ёбаные, эпик! – проорал Лёнька, но, оказавшись на земле, не успокоился и стал бить ногой по горке.

Грохот стоял на всю улицу. Из дома напротив нам сделали за­мечание, но Лёнька, ничего не соображая, продолжал дубасить по жестяному скату. Я подбежал к нему и попытался успокоить, но он вырвался и, матерясь, продолжил шуметь.

– Ты что-то разошёлся, Маня! – крикнул ему Карлуха.

Лёнька замер. Посмотрел на Карлуху и чётко проговорил:

– Не называй меня так. Я – Лёнька Парк. Понял?

– Чё ты сказал, козёл? – Но Лёнька опять начал дубасить по горке.

– Да он в белке, – вмешался Юпи. – Надо мочить его, а то фара­оны приедут. Сиди из-за него потом сутки.

– Слышь, Маня! Ко мне! – рявкнул Карлуха и шмыгнул.

Но слова на Лёньку больше не действовали.

– Ты с ума сошёл? – крикнул я. – Успокойся! Успокойся, пожа­луйста!

– Успокойся, чмо позорное! – раздражённо крикнул Карлуха. – Последний раз предупреждаю!

– Отвали, уродец! – ответил ему Лёнька и рассмеялся.

– Ты мне? – не поверил Карлуха, но, не дождавшись ответа, до­бавил: – Придётся тебя наказать!

Он напрягся всерьёз. Стоял на горке и смотрел на Лёньку свер­ху вниз, часто шмыгая, будто у него обострилась аллергия.

– Пацаны, Лёнька прикалывается! Не обращайте на него вни­мания. Выпил лишнего! – попытался я спустить ситуацию на тор­мозах, но Лёнька как ни в чём не бывало обошёл горку и начал на неё забираться по лестнице.

Я попытался его остановить, стащить вниз, но Лёнька отпихнул меня ногой. Я упал и ударился головой о песочницу.

– Хочешь конфету «Красный богатырь»? – спросил Карлуха у Лёньки, когда тот оказался на горке.

– Давай, – ответил Лёнька без задней мысли.

Тем временем на горку по скату забежал Юпи. Втроём там уже стало тесно. Парни почти тёрлись друг о друга, как в час пик на об­щественном транспорте.

– Вон она упала, – Карлуха сделал неопределённый жест рукой, показывая себе под ноги: – Подними-ка её, Лёнь!

Лёнька нагнулся. Стал шарить рукой по деревянному полу гор­ки, но ничего не мог найти из-за тесноты. Пришлось ему встать на колени.

– Тут ничего нет. Наверное, упала вниз, – сказал Лёнька запле­тающимся языком и поднял голову.

Юпи обхватил её двумя руками и двинул вперёд. Лицо Лёньки упёрлось в открытую ширинку Карлухи, из которой торчал вялый кусок бледной необрезанной плоти.

– Маня, я нашёл её. Угощайся конфеткой! – Карлуха весело шмы­гнул. – Лучший «Красный богатырь» во всём Владимире. Приятно­го сосания, Маня!

– Будешь знать, как не слушаться старших! – Юпи ещё сильнее вжал голову Лёньки в пах Карлухи. – Соси! Соси!

– И запомни, Маня, твоя кличка – МА-НЯ. Ишь вздумала чего, поменять Маню на Парк какой-то. Никаких Парков. Твоё дело – быть Маней и сосать, а не клички новые выдумывать. Поняла? Хо­рошая, хорошая Маня!

Карлуха говорил всё это бегло, будто под кокаином. Казалось, его глаза вот-вот выскочат из орбит, а в воздухе повис звериный гогот, но не было в нём никакой весёлости, только унижение сла­бого сильным. Я кое-как поднялся с земли и потёр затылок. Голова гудела. Я, покачиваясь, подошёл к горке и умоляюще сказал, что шутка зашла слишком далеко и вообще всем пора домой, но на меня никто не обратил внимания: общажные куражились, а Лёнь­ка, не понимая, что происходит, продолжал безвольно сидеть на коленях. Карлуха стал делать качающиеся движения тазом, ими­тируя минет.

– Соси, соси, посасывай, Манька семиструнная! – напевал он. По­том положил руку на голову Лёньки и стал её поглаживать: – Маня – сосалка! Сосалочка. В общаге всем расскажу, какая ты сосулька.

– Давай, давай, Манька! Хорошая соска. Влажная дырка. Потом мне сделаешь, хорошо? – Юпи развернул голову Лёньки на себя. – Хорошо, я спрашиваю? Ну, отвечай, подзалупная Манька!

Вдруг Лёнька включился. Вырвался из лап Юпи и двинул ему коленом между ног. Тот скрючился и упал на пол. Начал выть так же, как и гоготал, – по-звериному, будто ему иголки суют под ногти. Лёнька добавил ему с пыра по спине. Потом по голове. Бил жёст­ко. Даже жестоко. Юпи начал поскуливать: «Хватит, хватит», но Лёнька, рассмеявшись, спихнул его с жестяного ската, как мешок с говном. Карлуха, стоявший почти вплотную к Лёньке, наблюдал за происходящим в растерянности – с членом, высунутым из ши­ринки. Он вжался в ограждение и чуть не перевалился через него, но устоял. Вдруг Лёнька резко повернулся. Плюнул себе на ладони и, вытерев лицо, сказал решительным тоном:

– Думаешь, если ты старше, можешь беспределить? Нет у тебя та­кого права, потому что ты глист. Ты мурашка на моей коже. Ты ни­чтожней мурашки. Я сейчас раздавлю тебя. – И Лёнька двинулся на Карлуху.

* * *

Это был яркий момент. Момент Лёнькиной силы. Я с удоволь­ствием о нём вспоминал, продолжая идти по тротуару, как вдруг рядом пронеслись пять ментовских машин. Все с мигалками, кото­рые лениво вращались, но громко орали, разрывая гул предвечер­ней Москвы. Я остановился и проводил процессию взглядом. Лёнька и музыка отошли на второй план, уступив место реальной жизни. Я подумал, что она легче воспоминаний, ведь её просто нужно жить. И не так уж важно, что будет завтра или через год, потому что всё предопределено, – а с прошлым нужно работать. Его нужно вспоминать, но это тяжкий труд. Труд без техники безопасности, а значит, травматичный. Я посмотрел на асфальт и стал растирать ногой вздутую трещину. Из неё вылез муравей. Я раздавил его и пошёл дальше.

5. Crawling (Мурашки)

Послышался звук унитаза, журчащий и близкий. Его сменил синтезатор. Сначала мрачный и плавящий, но потом набравший силу – подготовивший почву для гитар. Они взорвались вместе с Честером. Он надрывался: «Cra-a-awling i-i-in my skin» (3). Сильный момент! По коже побежали мурашки, и меня вдруг осенило, что Лёнька неслучайно употребил это слово. Он, очевидно, перевёл на­звание песни. На автомате. Из подсознания в момент кризиса. Как чувствовал, но весьма метко. Карлуха ведь был человеком только по форме, а по содержанию – хуже глиста, ничтожней мурашки. Лёнька, получается, даже сделал ему комплимент. Это меня улыбну­ло. То же испытывает человек, который нашёл сто рублей в зимней куртке, но моё чувство в семнадцать лет было сильнее.

После гитарного взрыва всё притихло. Только клавишные про­должали играть, да им подстукивали барабаны, но начался куплет, и запел Честер. Спокойно, с душой, как вдруг ворвался Шинода и за­читал свой кусок. Честер истошно добавил: «So insecure» (4) – и опять заскримил: «Cra-a-awling i-i-in my skin». Это было эпик! Магия хита. Пульсации, передающие все оттенки тревожного состояния. Не зря же Linkin Park сняли второй свой клип именно на эту песню. Хо­лодное и напряжённое видео. Лёнька часто его пересматривал. Ему нравилось, как там выглядит Честер. Лёнька даже купил себе такие же шмотки, как у него, подстригся, как он, и проколол ухо, а некото­рые в школе стали называть Лёньку после этого… вы не поверите, но Честером.

Впрочем, Честер, как и Лёнька Парк, не прижился, хотя в те вре­мена любимая группа часто становилась кликухой. Например, во Владимире были два брата-мазафакера: запирсингованный Коян, копия Джонатана Дэвиса (5) и краснобейсболочный Бискит, копия Фреда Дёрста (6). Они тусовались на Театралке – площади у Влади­мирского драматического театра, где периодически дрались с гоп­никами, которым не нравился их внешний вид. Это всегда заканчи­валось одинаково – ментовкой или больничкой. Для тех или других. Всякое случалось с Кояном и Бискитом (особенно по пьяни), но они всегда были до конца вместе. Не бросали друг друга в сложный мо­мент. Не то что мы с Лёнькой. Не то что я на детской площадке…

Когда Лёнька пошёл на Карлуху, тот опомнился и проворно спрыгнул на землю. Застегнул ширинку и стал наблюдать за Лёнь­кой – теперь снизу вверх. Карлуха поманил его рукой и сказал: «Ну давай же, Маня, иди ко мне». Потом что-то вытащил из кар­мана (в темноте я не разобрал что) и шмыгнул. Лёнька осторожно спустился, но не стал атаковать, выжидая, что будет делать Карлу­ха. Они смотрели друг на друга, сжав кулаки. Вдруг Карлуха бро­сился на Лёньку и ударил его кастетом по лицу. Лёнька рухнул как подкошенный. Драка внезапно закончилась, и началось избиение. Ногами по голове и туловищу, но я стоял у горки и ничего не делал. Бискит и Коян помогли бы, а я застыл, не в силах пошевелиться.

Тем временем поднялся Юпи. Он держался за пах и тряс го­ловой. Кепка слетела. Карлуха крикнул ему, что нужно забирать деньги и валить, но Юпи, набычившись, пошёл мстить. Его унизил школьник, пострадал авторитет, а значит, ответ должен быть мак­симально жёстким. Особенно теперь, когда противник повержен. Таков закон природы. Закон двора. Оказавшись рядом с Лёнькой, Юпи сказал, что его «красный богатырь» хоть и ранен, но всё ещё стоит. Он натужно рассмеялся и, расстегнув ширинку, аккурат­но вытащил член. Призывно поболтав им, Юпи сделал Карлухе знак – давай жертву. Карлуха взял Лёньку под руки и приподнял. Тот и не пытался сопротивляться, находясь либо в отключке, либо без сил. Я в трансе наблюдал за происходящим, но, предчувствуя страшное, крикнул:

– Отпустите его. Он и так еле живой!

– Вали отсюда, чертила! – Карлуха посмотрел на меня своими мопсьими глазами и оскалился: – А то и тебя заставим сосать!

От безысходности я бросился к нашей хрущёвке. Взлетев на вто­рой этаж, позвонил в Лёнькину дверь. Долго никто не открывал. Я позвонил ещё раз, но тщетно. Я помчался к себе на третий и на­чал хаотично жать на звонок. Выскочила мама. Сбежались соседи. Я кричал: «Лёнька! Лёнька! Там Лёнька на детской площадке!» – а потом провалился точно в чёрную яму. Очнулся уже на крова­ти. Надо мной стоял врач. Я спросил, где Лёнька. Мама ответила, что всё в порядке и он давно спит. Врач дал мне какую-то таблетку, и я отрубился, а с утра узнал, что Лёньку нашли около горки: обос­санным, без цепочки и денег. В полубреду. Он всё повторял: «Му­рашки, мурашки, мурашки», и его увезли в Красный Крест.

Милиция оперативно нашла Карлуху и Юпи, но они отделались лёгким испугом: штраф и по два года условно, а вот Лёнька надло­мился. Из больницы он вышел другим – потухшим и замкнутым. Начал пропускать школу, потому что все вокруг стали шептаться, якобы Юпи провёл Лёньке членом по губам, хотя сам Юпи это ка­тегорически отрицал. Мало кто ему верил, ведь на суде он плакал, вставал на колени и вроде как выплатил большую сумму в каче­стве морального ущерба. В итоге никто ничего толком не знал, но подростковая среда жестока. Она уничтожает лузеров, а Лёнька, безусловно, им стал, только ещё хуже – опущенным лузером. Теперь каждый мог назвать его гомиком и членососом. Началась травля, и Лёнька перешёл на домашнее обучение.

Наши отношения тоже изменились. Для Лёньки я стал тем, кто видел момент его падения и не помог. Он и так относился ко мне снисходительно, но после детской площадки я превратился для него в ничтожество. Я надеялся, это пройдёт, потому что Лёнька никогда не был злопамятным, но, согласитесь, некоторые вещи невозможно забыть. И он всегда помнил о моём бездействии, каждую секунду, каждое мгновение. Может, и допускал к себе только из надежды, что однажды я скажу ему, что всё это было неудачной шуткой: мы просто перепились и устроили шумную вечеринку. Что не было ни­какой драки, никаких Карлухи и Юпи – только я, он, пиво и жёлтый полосатик, но я стыдливо молчал, не зная, о чём теперь разговари­вать с Лёнькой. Я стал избегать его.

* * *

Мимо меня лёгкой трусцой пробежал парень в спортивных ло­синах, яркой майке и повязке на голове. Он разговаривал по теле­фону и не советовал кому-то есть фисташки, потому что это кало­рийный продукт. Спору нет, но я всегда их очень любил. Особенно с пивом. Вот и позавчера купил двести граммов и съел одним ма­хом. Несколько скорлупок упали на ковёр. Я подобрал их и выки­нул в унитаз. С утра пошёл в туалет, а они там плавают. Штук пять. Я ещё удивился, как это они не утонули за ночь, и помочился в раковину, чтобы не смывать. Когда вернулся с работы, осталось три. К ночи плавала только одна. И вот сегодня я проснулся и бро­сился к унитазу, а там пусто. Скорлупка утонула, и я…

3. Мурашки бегут по коже (пер. с англ.).

4. Так неуверенно, беззащитно (пер. с англ.).

5. Вокалист культовой нью-метал-группы Korn.

6. Вокалист культовой нью-метал-группы Limp Bizkit.

6. Runaway (Побег)

И я тоже пошёл ко дну. Ноги перестали чувствовать асфальт, а руки плетьми упали вдоль тела. Опять накатило. От духоты, ходь­бы и воспоминаний. Я стал повторять про себя: «От травы не уми­рают, от травы не умирают, от травы не умирают», но не очень-то помогло. Я остановился и начал тереть глаза кулаками. Под мышками взмокло, и заболело в плече, будто я постарел лет на десять.

– Какая же глупость и чушь! – подумал я вслух и добавил: – Тра­ва врёт. Трава врёт. Тебе всё это кажется. Только кажется.

Посеменил на месте и пошёл дальше.

Впереди показался дорогой ресторан, перед которым была до­рожка в парк.

«Там природа и прохладней. Может, свернуть?» – спросил я у себя, и, будто говоря «да», заиграл цветочный синтезатор. На него наложились среднетемповые гитары и дальше фулбэнд (7). Честер пел сдержанно. Сосредоточенно. Самая спокойная песня в альбоме. Название на русский переводится как «Побег». Название говоря­щее. Точнее не описать, чем занимался Лёнька после больницы.

Когда кончался куплет, я зашёл в чёрные ворота парка, а между Честером и Шинодой началась перекличка:

Честер: Now I find myself in question. (Теперь я чувствую себя проблемой.)

Шинода: They point the finger at me again. (Все опять показывают на меня пальцем.)

Честер: Guilty by association. (Виновен за компанию.)

Шинода: You point the finger at me again. (Ты опять показываешь на меня пальцем.)

Честер не выдержал и психанул припевом. Не сказать, что силь­но эмоционально, но пронзительно. Со знанием дела. Явно испытав то, о чём пел. Как можно не поверить в его искренний «I wanna run away?» (8). Тем более сейчас, ведь с Лёнькой всё так и случилось, как в песне. Он, будучи гордым человеком, жестоко страдал от перене­сённого унижения. Ему казалось, как он сам мне однажды признал­ся, что все видят в нём теперь только «вафлю, обсоса и минетчика». Его угнетало это. Лёнька пытался сопротивляться, но в итоге вы­брал самый лёгкий путь решения проблемы. Он сбежал, порвав по возможности все старые связи. Взамен же нашёл себе новых друзей, теперь не по адресной принадлежности, а по гнилым интересам.

Лёнька много времени стал проводить в общагах на окраине Вла­димира: между тракторным заводом и объездной дорогой, которую в народе называли Пекинкой. Там жил его новый лучший друг Вов­ка Вотик – наш ровесник в униформе говнопанка: белые гриндерсы, чёрные джинсы, балахон Exploited (9) и бейсболка Purgen (10), из-под ко­торой торчал хвостик ирокеза, или, как мы его называли, иро. Лич­но я никогда не видел Вовку с гордо поставленным гребнем. Всегда только намёк из-под кепки – просто дань говнопанк-традиции. Как и в целом его жизнь, состоящая из бухла, преимущественно разбав­ленным спиртом, и доступной аптеки: сиропов от кашля и бакло­фена. Непостижимо, но этот неандерталец двадцать первого века покорил великого Лёньку, став его проводником в дивный новый мир. Лёнька, как и Римская империя, пал под ударами варваров.

Однажды я был у них в гостях. В тот день я встретил Лёньку око­ло дома: он нёс из подвала мешок картошки и две банки кабачковой икры. Я помог ему, а он в ответ по старой дружбе позвал меня с со­бой в общагу, где обещал познакомить с прикольными пацанами. Мы дошли туда за двадцать минут. Это было серое девятиэтажное здание с подтёками, плесенью и потемневшими балконами, на ко­торых сушилось бельё. К подъездной двери вела длинная бетонная лестница. Разбитая вдрызг и разрисованная «наскальной живопи­сью». Всюду валялся мусор.

Мы зашли внутрь общаги. В просторном фойе было чисто, стояли кадки с деревьями, на стенах висели детские рисунки, а на «ресепшене» восседала вахтёрша. Она выпотрошила из нас всю душу: кто, куда, зачем. Лёнька отвечал уверенно, и уже через пять минут мы вызвали лифт.

Это была движущаяся клоака: заплёванный пол, вонь из мусо­ропровода и выжженные кнопки. Поднявшись на последний этаж, мы вышли в тёмно-зелёный коридор и погрузились в тяжёлую затхлость. Воздух был пропитан человеческими испарениями, варё­ной рыбой и отравой от крыс. К горлу подступила тошнота, но, огля­девшись по сторонам, я с удивлением обнаружил активную жизнь. Мимо меня проскочил пузатый мужик в белой алкоголичке. За ним важно шла полная женщина, видимо его жена, в цветастом халате и с кастрюлей супа. В конце коридора играли дети. Из комнаты пра­вее лифта был слышен звук телевизора – смотрели какой-то боевик с Ван Даммом, по звукам было похоже на «Универсального солдата». В комнате левее шла ругань – женский голос визжал: «Опять ты всё спустил на ставки? О чём ты вообще думаешь? Всю жизнь на тебя угробила, алкаш несчастный! Чтоб ты сдох вместе со своим футбо­лом, гандболом и волейболом!»

От концентрации всей этой чернухи меня взяла оторопь, а вот на Лёньку местные нравы и запахи не произвели никакого впе­чатления. Выйдя из лифта, он повернул налево и спокойно пошёл в сторону общего балкона. Остановившись у двери с закрашенны­ми стёклами, Лёнька обернулся и крикнул мне:

– Ну чего встал?

Я очнулся и двинулся следом, внимательно смотря под ноги. Ког­да мы зашли на балкон, там на кортах сидели трое и курили одну си­гарету: Вовка Вотик и два урела с «ресничками» на бритых головах.

«Заурядная гопота. И чего Лёнька нашёл в них?» – брезгливо по­думал я, но вида не подал и пожал всем руки, а говнопанк Вотик мне ещё и крикнул: «Хой!».

Несмотря на экстравагантный вид, он органично вписывал­ся в эту гоп-компанию. Да, Вотик был белой вороной, но всё ещё своей вороной, потому что сам вырос в общаге – просто предпочёл другую музыку и другую одежду, но это вовсе не значило, что он предпочёл другое мировоззрение. Жили, прозябали и вырождались эти трое одинаково. Без критического мышления и в мечтах о пер­манентной упорке, чем они, собственно, и занимались, когда мы за­шли на балкон.

– Угощайся! Хорошая штука, – сказал мне Вотик и протянул пол-литровую банку с разведенным спиртом.

Я наотрез отказался пить, сославшись на то, что завтра иду ле­чить зубы.

– Как хочешь, – ухмыльнулся он.

Уговаривать меня никто не стал – им же больше достанется: банка пошла по кругу из четырёх человек. Каждый делал маленький глоток и, поморщившись, передавал спирт следующему. Пили че­рез тягу для большего эффекта. Общий диалог не поддерживался – каждый говорил о своём: гопники – про общажных баб и «брын­цаловку», Вовка Вотик – про настойку боярышника из соседней ап-теки, а Лёнька всё больше молчал, иногда вставляя своё любимое «эпик». Я слушал и смотрел на них с отвращением. Дегенераты, кретины и вырожденцы. Мне было неуютно среди них, но, к сча­стью, на меня никто не обращал внимания. Я значил для этой чет­вёрки не больше, чем табуретка, одиноко стоящая у двери.

Я сел на неё и в позе мыслителя продолжил созерцание балкон­ной жизни. Когда банка опустела, Вотик куда-то сходил и вернулся с горсткой таблеток. На этот раз мне не предложили. Общажные съели по четыре штуки, а Лёнька – то, что осталось: две. Я спросил его: «Что это за таблетки?», а он ответил: «Для настроения, типа аскорбинки». Раз так, то почему бы и нет, лишь бы не героин и не беременность, чем нас пугали в школе. В общем, меня ничего не смутило, но, посидев на балконе ещё какое-то время, я свалил. Было неприятно наблюдать, как Лёнька понижает планку. В нём больше не было страсти. Он будто отупел от таблеток. Говорил глупые вещи, рассуждал о том, чем никогда не жил, и делал то, что ему советовали. И кто советовал? Гопники с ресничками и говно­панк с иро.

Теперь они стали для него «РОЛ МОДАЛ». Лёнька убегал с ними от себя и своих жизненных обстоятельств. Разница была лишь в том, что Вотик и урела ничего из себя не представляли, а Лёньке было что терять, но он решил поиграть в эволюцию. Сначала оди­чать. Потом оскотиниться и, наконец, стать таким же, как те, кто его унизил, – хуже глиста, ничтожней мурашки. Без целей, идеа­лов и надежд – только животный инстинкт, который и подсказал Лёньке, что с волками жить – по-волчьи выть. Вот он и стал как тот волк из пословицы: ему больше не нужны были домашняя еда, будка и цивилизация, теперь он ориентировался на алкоголь, нар­котики и лес.

* * *

Я шёл по дубовой аллее. Все лавочки были заняты. Вдруг справа от меня встал молодой отец и покатил коляску. Я тут же занял лав­ку, бросив на неё рюкзак. Подтянул джинсы и сел. Честер надрывал глотку: «МА-А-АЙНД». Песня подходила к концу. Я глубоко вдох­нул и выдохнул из себя всё, что было. После Ленинского проспекта это место казалось оазисом. Я вытащил из рюкзака воду и сделал два глотка. Откинулся на спинку и, запрокинув голову, уставился на голубое чистое небо. Ни облачка, только длинный белый след от самолёта. Я дождался, когда он исчезнет, и, допив бутылку, вы­кинул её в мусорку. Встряхнулся, как мокрый пёс, и похрустел шеей. Физически почувствовал себя легче, но ментально – тяжелей. Даль­ше в истории Лёньки начиналось самое горькое.

7. Full band – вся группа (пер. с англ.).

8. Я хочу убежать (пер. с англ.).

9. Культовая панк-группа из Шотландии

10. Культовая панк-группа из России.

7. By Myself (Сам себя)

Я прокашлялся и встал. Опять захотелось пить, но воды не оста­лось. Я улыбнулся, решив, что травка хитрит – отпускает, подначивая к пиву. Мне хорошо была знакома эта уловка, когда тэгэкашная реф­лексия требует алкоголя для продолжения. Я не стал сопротивляться и, достав из рюкзака банку, сделал пшик. Пошла пена. Я всосал её под злую гитару, которую венчал резкий индустриальный звук. Полноценно глотнув, я неспешно пошёл по аллее. Песня тоже ни­куда не спешила: гитару сменили синтезатор и густая читка Ши­ноды. Он нагружал фразами, которые били в живое, точно и туго. Хотелось думать о них, а ещё лучше – понять. Я начал вслушиваться в текст, и почти сразу меня зацепило. Вот эти строчки:

I put on my daily facade, but then (Я вновь надеваю маску, но потом)

I just end up getting hurt again, (Я снова предаю себя,)

By myself, myself. (Сам себя.)

I ask why, but in my mind (Почему)

I find I can’t rely on myself? (Я больше не верю в себя?)

Я повторил последнюю фразу по-русски и подумал: разве мож­но жить, не веря в себя? Вопрос показался мне глупым. Очевидно, что так жить нельзя – это как тело без ног. Если их нет, то от безыс­ходности садишься в инвалидное кресло, а если нет веры в себя – то в алкогольное или наркотическое. Так и случилось. Лёнька плюхнулся в него и помчался, крутя поначалу «колёса». В прямом и переносном смысле. И всё это произошло как-то буднично, ни­кто ничего не заметил: ни бабушка, ни учителя, ни тем более я, по­тому что после общаги мы почти перестали видеться, хотя Лёнька продолжал жить подо мной, а я – над ним. Просто мы изменились и не хотели больше встречаться, но однажды Лёнька позвонил мне и сказал, что зайдёт.

– Помнишь, ты давал мне паяльник твоего отца? – спросил он с порога, не поздоровавшись.

– Да, – ответил я и добавил: – Привет.

Но Лёнька проигнорировал моё приветствие.

– Я видел у него в ящике из-под паяльника всякие конденсато­ры типа «КМ». Они всё ещё у вас?

– Ты о чём? – не понял я.

– Ну конденсаторы, – всплеснул руками Лёнька, – такие малень­кие разноцветные штучки с двумя металлическими выводами. Нужны для работы в цепях постоянного и переменного тока. Это если вкратце.

Я стоял с непонимающим видом.

– Помнишь коробку, где паяльник лежал? – терпеливо спросил он. – Я брал у твоего отца, когда мы паяли цветомузыку.

– Да, конечно, помню, – ответил я, – но папа давно забросил это дело. К тому же он съехал от нас. Ты разве не знаешь?

– Да знаю я всё, поэтому и зашёл.

– Так, а в чём, собственно, дело?

– У меня есть идея.

– Какая идея?

– Заработать денег. – Лёнька сделал жест «молчать». – Ты толь­ко послушай! Эти детальки твоего отца стоят кучу бабок. – Он пе­решёл на шёпот: – В них серебро и платина. Давай продадим их.

– Продадим? – Моё лицо вытянулось. – То есть как это – прода­дим? Украдём их у отца?

– Не украдём! – крикнул Лёнька, но опомнился и опять перешёл на шёпот: – Зачем они ему? Подумай сам. Просто так лежат и пылят­ся. Твой отец и не заметит их пропажи, когда вернётся.

– Может, и не вернётся… – вздохнул я. – Здорово они с мамой поругались тогда. Чуть до драки не дошло.

– Ну вот, сам же говоришь, – обрадовался Лёнька. – Тем более что все эти конденсаторы – прошлый век. Советское ретро. С тех­нической точки зрения все эти детальки ничего не стоят. Зато вну­тренности у них дорогие. Как жемчуг.

– И что теперь? – спросил я, чтобы заполнить паузу.

Лёнька матюгнулся.

– Нужно продавать их быстрей, пока покупают. И покупают за хорошие бабки. Что тут непонятного?

– Не знаю даже… – Я был не против, но опять накатила тру­сость.

Я начал взвешивать все «за» и «против». Решил, что отцу конден­саторы и правда не нужны. Месяц назад он уехал в деревню, оста­вив в квартире все свои вещи: виниловые пластинки, футбольные значки, книги и паяльник. Видимо, с концами, если мама его не про­стит – что вполне возможно, но точно необязательно. Да и то через год-два, вряд ли раньше. Папа так и сказал мне, когда прощался: «Серый, сынок, не знаю, когда увидимся, но, если заскучаешь, при­езжай в деревню. Пойдём на Оку. Будем рыбу ловить. Яблоки есть. У дяди Саши Заливина немецкая овчарка Линда, которая чёрные корки ест. Помнишь её?» Я крепился, прикусив губу, а он погладил меня по голове и уехал. Иногда звонил, но вообще жил далеко и со­всем другими заботами, поэтому пропажу конденсаторов никто бы не заметил.

– А сколько они стоят? – спросил я.

– Две тысячи за сто грамм. Плюс-минус. Цены разные. Зависит от типа конденсатора. Покажи, что есть, и я сразу скажу, что мож­но сдать.

Я почесал затылок.

– Не волнуйся, я всё один проверну, – добавил Лёнька. – У меня всё на мази. Знакомые есть.

– Заманчиво… – сказал я и подумал, что заработок лёгкий, ведь я ничем не рискую.

– Ну что, – нетерпеливо спросил Лёнька, – поищешь паяльник?

– Поищу, – ответил я.

– Эпик!

Мы прошли в комнату и осмотрелись. Вариантов, где мог на­ходиться паяльник, было три: чешская стенка, отсек под кроватью и стеллаж на балконе. Я предложил начать с балкона, но там в па­кетах лежали только валенки, калоши и всякое тряпьё. Под кро­ватью мы тоже ничего не нашли. Оставалась огромная чешская стенка, занимающая всю длинную сторону комнаты и состоящая из пяти секций. Куча шкафов, полок и выдвижных ящиков. Мы начали по очереди их открывать.

– Чёрт его знает, где эта коробка! – психанул я, чихнув от пыли. – Может, папа её с собой увёз?

– Вряд ли. Ищи лучше. – Лёнька сидел на коленях и аккуратно вытаскивал из ящика подборку журналов «Крокодил».

Так прошло минут десять. Мы уже отчаялись найти, как вдруг Лёнька вскрикнул с антресоли:

– Эпик! Нашёл!

Паяльник лежал за свёрнутым ковром, между виниловыми пластинками и собранием сочинений Дюма-отца. Это был чёрный пластмассовый ящик с ручкой, весь в пыли и в проплавленных ям­ках. Я вытащил крючок из петли и поднял крышку. На её обратной стороне были приклеены три фотографии: группа Bee Gees, Микки Рурк на мотоцикле и женщина в трусах. Внутри ящика по отсекам лежали кусочки канифоли, прутки припоя, синие бокорезы, сам па­яльник, обёрнутый в красную шершавую ткань, и пять картонных коробочек с разноцветными деталями разной длины и пузатости. Лёнька высыпал их на пол и быстро раскидал на две кучи – ценное и дешёвка, примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Объясни, как ты их различаешь? – спросил я.

– Всё равно ведь не поймёшь, – ответил он безразлично.

– Детали мои, так что рассказывай.

Пауза. Лёнька смирился.

– Эти зелёные – конденсаторы «КМ5», – начал он ликбез. – Эти толстенькие рыжие – «КМ6». Мои любимые. Забавно выглядят. – Лёнька чуть улыбнулся и повертел «КМ6» в руке. – Говорят, если расплавить тысячу таких, то получишь три грамма серебра и пят­надцать граммов платины. Цветмет!

Лёнька взглянул на меня исподлобья. Я отвёл глаза.

– Это транзистор, – продолжил он и взял детальку с золотым пу­зом. – Не очень дорогой, но нормально. А эта многоножка – микросхема. Рублей за десять-пятнадцать возьмут. В общем, тут эпик у тебя. На пару тысяч можно сдать. Я ещё поторгуюсь.

– На барахолке?

– Ага.

Лёнька сгрёб ценную кучу в пакет и сказал, что вернётся через сорок минут.

– Как тебе в голову пришла эта идея? – спросил я, когда он уже стоял у входной двери. – Из-за бабок?

– Да. Мне нужно отдать долг, – ответил Лёнька.

Я не поверил, но спросил другое:

– Деньги пополам?

Лёнька замялся.

– Если ты не против…

– Не против, конечно! Мы же всегда всё делили пополам. Как со смесителями тогда… – я осёкся.

Лёнька ничего не ответил. Тут же вышел и вернулся через час.

– Ну как? – спросил я.

– Более или менее, – ответил он и вернул похудевший пакет. Вну­три лежали детальки, похожие на летающие тарелки. – Это пятьде­сят вторые. За них копейки давали. Не стал продавать. Жалко.

Я прошёл в комнату и бросил «пятьдесят вторые» в ящик. Лёнь­ка продолжал стоять в коридоре.

– Заходи. Чего там застрял? – крикнул я, но он ответил, что спе­шит и надо бы рассчитаться.

Я вернулся в коридор. Лёнька вытащил из кармана две пятисот­ки и одну протянул мне.

– Получилось не так много, как я думал, – сказал он. – Вот по­ловина.

– Спасибо! – ответил я, хотя рассчитывал как минимум на косарь.

Лёнька быстро попрощался и вышел, а на следующий день я встретил его около подъезда в невменяемом состоянии. Он стоял, прислонившись к тополю, и тёрся о него затылком. Весь грязный и без одной кроссовки. Рот был приоткрыт, а через губу тянулась слюна. Я подошёл к нему и спросил, что случилось. Он разлепил глаза и уставился на меня. Вдруг побежал, но споткнулся о поребрик и растянулся на асфальте. Я тут же подскочил и перевернул его лицом вверх. Он что-то мычал. Я подхватил его и подтащил к лавке. Усадил. Лёнька был как в коматозе. Схватившись за голо­ву, он начал стонать. Из окна первого этажа выглянула соседка.

– Что с тобой? – спросил я у Лёньки шёпотом.

Он вдруг сжался и бешено посмотрел на меня.

– Серёга?

– Да, это я. Это Серёга. Что случилось? Тебя избили?

– Серё-о-ога... – Лёнька разжался и пьяно улыбнулся: – Серёга, привет! Привет, дорогой человек!

– Привет. Ты как? Ты нормально?

– Эпик. Вполне эпик. Просто я… понимаешь, я устал. Совсем не­много устал. Чуточку. Вот и всё, а так я эпик. Я – прозрачная рыба.

– Прозрачная рыба?

– Да. Мы плывём из Аральского моря в Чернобыль… Может, с нами поплывёшь? Тут недалеко. Две морские мили, как у Жюль Верна.

Лёнька начал нести полную ахинею. Я попросил его оставаться у тополя, а сам бросился к нему домой. Открыла бабушка. Я сказал ей, что внизу Лёнька и его, видимо, кто-то избил, а может, он чем-то отравился. Она заохала и, оттолкнув меня, в чём была броси­лась на улицу. Я за ней. Когда мы выскочили из подъезда, Лёнька валялся уже у лавки. Бабушка заголосила, а я начал трясти его за грудки. Он опять замычал. Мы кое-как затащили его на второй этаж и уложили на диван. Бабушка вызвала скорую, а потом всё выспра­шивала, что случилось, но ведь я правда ничего не знал. Когда приехали врачи, бабушка отправила меня домой и приказала никому ничего не рассказывать. Через пару дней я решил зайти к Парковым.

– Здравствуйте, а Лёня дома? – спросил я у бабушки, когда она приоткрыла дверь и выглянула в щель.

– А, Серёжа! – обрадовалась она и сняла цепочку. – Заходи! Лёня дома. Он наказан сейчас. Объелся какой-то дряни. Опозорил нас на весь дом. Да ты и сам видел, что он вытворял у подъезда. Встре­тила сегодня соседку с первого этажа Таисию Ивановну, так она рассказала, как он валялся у нашего тополя, как алкашина подза­борная. Орал, как псих ненормальный, на прохожих. Я аж вся по­краснела от таких рассказов, не знала, куда глаза деть. Стыдобища!

Бабушка заплакала.

– Поговори с ним, Серёжа, – продолжила она, – вразуми! Вы же друзья! Не жизнь, а мучение. Не дадут умереть спокойно. Откуда у него только деньги на эти гадости? Отец говорит, ничего не вы­сылал ему. Хоть бы приехал, чёрт лысый! Ездит по казармам своим, а ребёнок без отца растёт. Разве можно так? Безотцовщину устро­ил. Лёнька же преступником вырастет или наркоманом каким. Вот откуда он деньги только взял? Своровал, небось, гадёныш!

– Не знаю, – ответил я, потупив глаза. – Вряд ли своровал.

– Ну проходи, проходи, Серёжа! – Бабушка подтолкнула меня. – Он в своей комнате телевизор смотрит. Хоть бы полезным чем за­нялся, а то всё в музыку свою таращится. Оры эти американские слушает.

Я зашёл. Лёнька равнодушно взглянул на меня и вернулся к те­левизору. Я не решался начать разговор первым. Повисла пауза.

– Знаешь уже? – вдруг спросил он, продолжая смотреть в экран.

– Знаю. Я же и притащил тебя домой. Ты нёс какую-то околеси­цу, что плывёшь в чернобыльское подземелье, где есть озеро с про­зрачными рыбами. И сам ты стал рыбой. Приглашал плыть с тобой. В таком духе.

– Эпик! – Лёнька улыбнулся.

– Ещё совал мне в лицо какой-то пластмассовый тюбик сирене­вого цвета.

– Это тюбик от «Тарена». – Лёнька вытер пальцами уголки рта и встал с дивана. – Я «Тарен» съел. Знаешь, что это?

– Нет.

– Таблетки совковые против химических атак. С эффектом муль­тиков. Переборщил, видать, с дозировкой, хотя на форуме писали, что в самый раз должно быть. – Лёнька развёл руками, мол, бывает.

– Но зачем?

– А просто так, – Лёнька пожал плечами, – для кайфа. Мне так жить легче. В последнее время настроение что-то не очень. Вроде как не верю в себя и всё такое… – И после паузы добавил: – Тяже­ло не верить в себя…

– Может, к врачу сходить? Есть же в школе психолог.

– Он такое не лечит. – Лёнька отодвинул занавеску и уставился на улицу. – Поэтому я решил полечить себя сам!

– Сам себя?

– Сам себя! – подтвердил Лёнька и задёрнул штору.

* * *

Я огляделся и решил свернуть, как будет возможность. На ал­лее было слишком людно: праздно гуляющие, опасные велосипе­дисты и потные бегуны. Зачем они мне? Я нуждался в одиночестве среди кустов и деревьев, наедине с алюминиевой банкой. Я сорвал травинку и начал в задумчивости жевать её кончик. Он был соч­ным и вкусным. Обожаю этот вкус свежести, но не больше вкуса холодного пива. Я сделал большой глоток, потом ещё один. Впере­ди показалась полицейская машина, и я, от греха подальше, свер­нул в лес, но не на тропинку, как хотел, а пошёл по траве, сбивая ногами отцветшие одуванчики, которые, взмывая вверх, кружи­ли десантом белых парашютиков. Под эту красоту и кончилась By Myself и началась великая In the End.

8. In the end (В конце концов)

Заиграл надгробный синтезатор. Примитивный, как из глубины веков, но выдающийся. Я почувствовал сладкую грусть, особен­но в момент, когда начинает Честер, а Шинода подхватывает: «It starts with… One thing». Это всегда начинается одинаково. Я вы­дохнул переизбытком чувств, но их оставалось ещё много. От вол­нения скрутило в животе. Застучало сердце. Чтобы успокоить его, я запетлял меж деревьев, вычерчивая восьмёрки, отчего закру­жилась голова. Тогда я пошёл прямо и, слушая выверенную читку Шиноды, вспомнил, как Лёнька однажды сказал, что это глубокая песня. Я спросил почему, а он ответил, что сам не знает точно, но один юзер на форуме утверждает, что каждый пройдёт через это.

– Что «это»? – не понял я.

– Я тоже задал такой вопрос, – сказал Лёнька. – Он ответил, что это у каждого разное.

– И ты веришь в это?

– Верю. У меня это будет эпик.

Забегая вперёд, скажу, что Лёнька ошибся в прогнозе, и, углубляясь в парк, я каждой клеточкой тела ощущал неизбежность In the End. Особенно в припеве от Честера:

I had to fall, (Я вдруг упал,)

To lose it all, (Я всё потерял,)

But in the end (Но в конце концов)

It doesn’t even matter. (Это не имеет значения.)

Да… в конце концов уже ничто не имеет значения. Это факт. Задним умом каждый из нас силён, а вот передним – едва ли. Лёнь­ку можно было ещё тогда спасти. Можно было хотя бы попытаться это сделать – не ради него, так ради себя, – но я устранился. После «Тарена» мы долго не виделись, вернее, я встречал его иногда около дома или барахолки, но он всегда был под чем-то, и мы делали вид, что не замечаем друг друга. Так закончился десятый класс, и я на все каникулы уехал в деревню, а когда вернулся, начал готовиться в институт. Редко выходил из дома, да и то в школу, к репетитору или вынести мусор, поэтому Лёньку встретил только в конце сен­тября и офигел от его вида, хотя кое-что уже слышал.

За четыре месяца он превратился в асоциальную личность: об­рос, одежда грязная, лицо загорелое и припухшее. Скандалы с его участием стали обычным делом. Лёньку поставили на учёт в нарко­диспансер, а однажды он отсидел пятнадцать суток за пьяный дебош в кафе «Новинка». Потом был суд. Огромный штраф. И по кругу. Дошло до того, что он попал в психушку на «Фрунзе», где пролежал несколько недель, но благими намерениями вымощена дорога в ад. Психушка оказалась не местом лечения, а школой новых возмож­ностей. Там Лёнька познакомился с опытными наркоманами, кото­рые и научили его всем премудростям. После больницы Лёнька стал обладателем знания, как и где можно дёшево оттопыриться.

Алкоголь, аптека, натуральный кайф – он употреблял всё, что горит, дымится или принимается перорально. Всё, что даёт хоть какой-то эффект, и если поначалу с финансами проблем не было, то со временем они появились. Такова жизнь. Кайфа всегда хочет­ся больше, но количество кайфа пропорционально количеству по­траченных на него денег и, соответственно, количеству времени на их поиски. Чем Лёнька только не занимался: грузчик в «Овощ­ном», мелкое воровство, продажа вещей из квартиры и даже кре­диты, которые он набрал сразу, как ему исполнилось восемнадцать. Он «покупал» бытовую технику и продавал её в два раза дешевле, но за наличку. Обычная наркоманская дорожка. Конечно, на ней он встретил и любовь, ведь любви безразлично, какой у вас путь, она просто идёт навстречу.

Так Лёнька познакомился с Кифой. Не знаю уж, когда, но впер­вые я увидел их вместе на майские праздники. К тому моменту я ничего не слышал о Лёньке уже месяц, и вдруг он выходит из «Стекляшки». Опрятный, свежий и с пакетом, в котором отчётли­во проступала баклажка. «Лимонад или пиво?» – подумал я и ре­шил, что пиво. Он направился к нашей хрущёвке, но вдруг проси­ял и прибавил шагу. Ему навстречу шла девушка, кажется, старше его: симпатичная и с конским хвостиком чёрных волос. В новень­ких кроссовках, голубых джинсах и светлом плаще, хотя на улице было жарко. Они обнялись. Лёнька вытащил бутылку лимонада и, пшикнув, протянул ей. Я как раз проходил мимо. Лёнька, заме­тив меня, крикнул: «Эпик! Серёга!» – и помахал рукой. Я смутился и, кивнув в ответ, прошмыгнул в магазин. Девушка спросила, кто это, а Лёнька ответил, что знакомый из школы.

В июле после институтских экзаменов я опять их встретил. Мама попросила купить хлеба, и я пошёл в нашу булочную «Свет­лячок». Они сидели на детской площадке и кайфовали. Девушка каталась на качелях и что-то увлечённо рассказывала, а Лёнька – в новом зелёном поло – неподвижно смотрел вдаль. Я сказал ему: «Привет!», а он, резко подняв голову, вытаращился на меня. Девуш­ка истерично рассмеялась и, спрыгнув с качелей, начала тараторить, что её зовут Кифа, что её папа – сириец, который учился в «Педе» на учителя химии, а теперь делает шаурму на рынке «Факел». Предло­жила скидку, потом вдруг спросила, друзья ли мы с «этим», и кивну­ла в сторону Лёньки. Я ответил, что да, старые друзья.

– Тогда передаю эстафету. – Кифа сделала пионерское привет­ствие.

– Какую эстафету? – Я стоял перед ней с пустым белым пакетом.

– Отведи Парка домой, а то я третий час с ним валандаюсь.

– Парка?

– Ну, Лёньку Парка. Твоего старого друга.

– А-а-а, – протянул я. – А почему ты сама его не отведёшь? Мне за хлебом нужно в булочную.

– Меня бабка его не любит, – ответила Кифа, – да и времени нет. Выручи. Скоро на работу нужно выходить. В ночную смену кручу шаурму на «Факеле». Папа вторую точку открыл. Собираться пора. Голову помыть. Вздремнуть часок. Потом поесть. Хочу пельменей сварить. У нас кетчуп новый. Какой-то цыганский, – она рассмея­лась и вдруг сменила тему: – Если не хочешь встречаться с бабкой, посиди с ним тут. Максимум часок. Ну, может, два. Только не бро­сай его одного. Мы с ним в больнице лежали. Он хороший, но мел­кий ещё. Не бросишь? Обещаешь?

– Обещаю.

Кифа довольно улыбнулась и спросила:

– Хочешь, я тебе шаурму принесу? Бесплатно.

Я отрицательно покачал головой.

– Как хочешь! Зря! У нас соус новый. Если пойдёшь прибарах­литься на «Факел», просто скажи, что от тёти Кифы. Тебе сделают скидку и вот такую шаурму. – Она показала большой палец.

– Ладно.

Кифа помахала мне рукой и, кинув Лёньке что-то типа «сяу-сяу ариведерчи», побежала от нас вприпрыжку.

– А что с Лёнькой? – крикнул я ей в спину, но Кифа даже не обернулась.

Я подошёл к Лёньке и спросил, как он себя чувствует.

– Домой, – прошептал он и попытался встать, но не смог.

Я взял Лёньку под руку и повёл к нашей хрущёвке. Мы с трудом поднялись на второй этаж. Дверь открыла бабушка. Я начал оправ­дываться, что уже встретил его таким, но она, подбоченясь, спро­сила, видел ли я рядом с ним косоглазенькую девушку. «Да, – при­знался я, – Кифа, кажется». Бабушка как с цепи сорвалась: начала хлестать Лёньку по щекам и орать, что он врун, что он обещал больше не встречаться с этой больничной прошмандовкой, кото­рая опять его чем-то обколола. Лёнька никак не реагировал, опу­стив голову на грудь. Бабушка втолкнула его в квартиру и хлопну­ла дверью, но почти сразу открыла её и сказала мне:

– Совсем забыл о нас, Серёжа! Я слышала, ты в институт москов­ский поступил. Молодец. Не то что оболтус наш. Заходи как-нибудь в гости. Чайку попьём. Пускай Лёня посмотрит на тебя. Поучится, как жить нужно. Чтоб стыдно ему стало. Сам видишь, во что пре­вратился Лёнечка наш. – Она заплакала. – Не дадут спокойно уме­реть. Всё, иди, Серёжа. Иди. Не буду тебя задерживать. Здоровья и хорошей учёбы тебе! Маме привет передавай!

– Спасибо! Передам, – сказал я и пошёл в «Светлячок».

Больше я никогда не видел Кифу, но без неё (или с ней) Лёнька вернулся на дно. Я встретил его в августе, перед своим отъездом в Москву. Он вёз на санках ламповый телевизор. Стоял чудовищ­ный скрежет. Лёнька был в каких-то шлёпанцах, грязных джинсах и дырявом зелёном поло. Мы поздоровались. Он с ходу попросил сто рублей в долг, добавив, что устроился на работу. Я не пове­рил, поэтому денег не дал. Тогда он спросил, не нужен ли мне по дешёвке электрический чайник. Я сказал «нет». «Может, сигарет­кой угостишь?» – попытался хоть что-то выжать из меня Лёнька, но я ответил, что не курю. Он попрощался и повёз телевизор даль­ше, в сторону барахолки.

Я хотел было догнать Лёньку и поговорить с ним за жизнь, но так и не решился. Во-первых, я бы ничего не добился, а во-вторых, я косвенно был виноват в его проблемах, поэтому Лёнька мог рас­считывать на репарации, то есть брать в долг и не отдавать. Если бы я проявил интерес к нему, он бы непременно выклянчил у меня сто рублей. Но самое главное, почему я решил не начинать этот разговор, – потому что трус не имеет права читать мораль, а я был им по отношению к Лёньке. Я боялся его, потому что его жизнь стала адом. Она теперь вся крутилась вокруг одного слова – «мут­ки», и ничто, кроме них, уже не имело значения.

* * *

Говорю же, между мной и Лёнькой уже ничто не имело значения. Дружба кончалась, а In the End доигрывала ей некрологом. Я обогнул белую ротонду и вспомнил клип на эту песню, где группа выступает на готической башне: вокруг пустыня и мёрт­вые лианы, а по желтоватому небу летает кашалот. Снято в духе времени, дорого и красиво, но мне всегда клип казался недостой­ным песни. Слишком компьютерный для тех настоящих эмоций, которые я испытывал от In the End, но опять заиграл надгробный синтезатор – это был конец песни. Я остановился и посмотрел вдаль, ощущая сладкую, пронзительную грусть. Глотнул пива, и банка кончилась. Я смял её и пошёл к лавочке, около которой стояла мусорка.

9. A Place for My Head (Место для моей головы)

Я выкинул банку. Достал из рюкзака вторую и пшикнул. Огля­делся. Никого. Стряхнув с лавки песок, сел и, глотнув пива, стал слушать девятую песню. Она началась незамысловато. С гитарного треньканья на восточный мотив. Когда перебор повторился четыре раза, его усилили тарелки, скретчи и басуха. Звук стал качёвей, но остался назойливым. В таком формате перебор повторился ещё че­тыре раза. Наконец грянул речитатив, как у Deftones (10), и всё затмил, но тюркская гитара продолжала зудеть на фоне. Я лениво почесал ухо. Зевнул и вдруг почувствовал себя уставшим и расшатанным. «Как Лёнька зимой две тысячи третьего», – подумал я, а Шинода подтвердил это в конце куплета…

I’m sick of the tension, (Я устал от напряжения,)

Sick of the hunger. (Устал от желания.)

I hate when you say (Я ненавижу, когда ты говоришь,)

You don’t understand. (Что ты не понимаешь.)

Кое-что из этого Лёнька сказал мне той самой зимой две тысячи третьего. Почти две тысячи четвёртого. В канун Нового года, когда Россия в едином порыве гуляла и пьянствовала, а во Владимире было как везде: снежно, нарядно и весело. Люди бездельничали, влюблялись и били друг другу морды, а я выделил часик и сидел за компьютером, записывая клипы на сидиэрки, чтобы потом отпра­вить их другу в Пермь. В дверь позвонили. Мама готовила «шубу» и оливье, поэтому открыл я. Передо мной стоял Лёнька. В осенней куртке, кедах, без шапки и шарфа. Он дрожал и в целом выгля­дел плохо. Худой и c нездоровым лицом, на котором проступали красные пятна и печать деградации. Лёнька зашёл трезвым, и тем отчётливее она была заметна.

Но дело было не только во внешности, изменилось отношение к нему. Его образ жизни стал обыденностью для окружающих. Те­перь, если он валялся, никто ему не помогал. Максимум звонили и сообщали: «Там ваш Лёня, у третьего подъезда. Заберите». Если начинал буянить, вызывали милицию. Та приезжала и успокаива­ла его дубинками. На Лёньку все махнули рукой. Кроме бабушки, конечно. Она продолжала о нём заботиться, искала, таскала, отпаи­вала. Кормила обедом и даже иногда помогала деньгами, потому что остальные перестали давать ему в долг, но ко мне Лёнька зашёл впервые. Не знаю, может, из-за детской площадки, а может, потому что дорожил нашим прошлым, ведь для опустившегося человека былые деньки всегда дороже, чем для обывателя. Для первого это – соломинка, для второго – только воспоминания.

– Привет. Как дела? – спросил тихо Лёнька.

– Привет. Нормал. Сдаю первую сессию. Вот приехал домой на праздники. – Я смерил его взглядом и хмыкнул: – А у тебя, смо­трю, всё без изменений.

– Да, – подтвердил он и выдавил улыбку, но как-то по-лакей­ски – жалко и подобострастно. Не в своём стиле.

Повисло неловкое молчание.

– Давно не виделись, – наконец сказал я.

– Да, – повторил он.

Мы продолжали стоять в дверях. Мне и в голову не пришло при­гласить Лёньку внутрь – своего бывшего лучшего друга, настолько это казалось неестественным. Он и не просился, видимо, привык к разговорам в таком формате.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Нет, то есть да. Вот зашёл увидеться. Давно же не виделись. – Он смутился и опять изобразил улыбку, а после некоторой паузы добавил: – Помнишь, мы с тобой детали сдавали?

– Да, конечно. Конденсаторы, кажется.

– Именно! – Лёнька взбодрился. – Я тебе тогда вернул пятьдесят вторые. Помнишь? Круглые.

– Которые как летающие тарелки?

– Да, да! Давай сдадим их – и деньги пополам?

– Ты же сказал, они копейки стоят.

– Скупщик тогда ошибся. Дебил просто! Ну и хорошо, что дебил. Теперь выгоднее продать можно. Спрос большой. Говорят, в Аме­рике сейчас дефицит цветного металла, так что продадим эпик. Даю тебе гарантию. Твёрдое слово!

Я озадаченно почесал голову. Я не нуждался ни в твёрдом слове, ни в тем более гарантиях Лёньки.

- Пятьдесят вторые у тебя же с чёрной крышкой? - спросил он, повысив голос. - Так ведь?

– Без понятия! – ответил я, пожав плечами. - Не помню. Давно это было.

– А я точно помню! С чёрной! С чёрной! Это сейчас самый эпик! Там тантала много и сере­бра. К тому же с тех пор цены выросли. Спрос больше, а предложение упало. Это всё из-за Америки. – Уши у Лёньки покраснели. – Нужно спешить! Хорошо бы сегодня всё сделать. Я быстренько смотаюсь на барахолку. Там скупщик новый. Лох пока. Лох дешёвый. Впарю ему в два конца.

– Я сейчас не могу. Мама дома.

– Давай вечером тогда я зайду? – сделал он ещё попытку.

– Нет.

– Ты мне должен, – вдруг сказал Лёнька и посмотрел на меня, как в старые добрые.

Передо мной стоял начальник, а я опять был подчинённым. Лёнька требовал, и я заколебался.

– Что должен? – тихо спросил я.

– За детскую площадку.

– Но… – я оглянулся, проверив, где мама. – Это было давно. Больше двух лет назад. Я же ни в чём не виноват. Что я мог сделать тогда?

– Но ты ничего не сделал.

Пауза.

– Лёньк, деталей больше нет, – соврал я. – Отец заезжал. Забрал все свои вещи. И паяльник – тоже. Ничем не могу помочь.

Мы недружелюбно смотрели друг на друга.

– Почему же? Можешь.

– Как? – Я вышел за дверь и прикрыл её.

– Дай двести рублей. – Лёнька ухмыльнулся. – Сто – за испор­ченную жизнь и сто – в долг. На месяц.

Я сжал зубы от злости. Был у него ещё порох в пороховницах.

– Ссышь, что не верну стольник? – спросил он. – Не ссы, Серёга, отдам с получки. Меня взяли грузчиком в «Стекляшку».

– Хорошо. Подожди тут.

– Эпик! – сказал Лёнька, а я зашёл в квартиру и запер дверь на ключ.

– Кто там? – спросила мама.

– Знакомый один. Надо ему диск «Оффспринга» (11) отдать, – опять соврал я, потому что мама была в курсе Лёнькиных дел и всё это ей очень не нравилось.

Я вернулся в подъезд. Лёнька стоял там же, облокотившись на стену.

– Давай поднимемся между этажей, – сказал я. – Ты же куришь?

– Курю.

– Покури тогда. Поговорить надо.

Мы поднялись на площадку между третьим и четвёртым эта­жами. Лёнька вытащил из кармана пачку «Тройки» и предложил мне сигарету. Я отказался. Лёнька закурил и, глубоко затянувшись, выдохнул мне дым в лицо. Я закашлялся и, размахивая руками, сделал шаг в сторону.

– Ты чего?

– Не нравится? – Лёнька улыбнулся.

– Не нравится, – ответил я.

– Мне тоже не нравится, когда мне читают мораль. Ты же за этим меня позвал? – Он вдруг рассмеялся. – Так уж и быть, отрабо­таю стольник, который в долг. Послушаю тебя. Можешь начинать!

– Зря ты так. Я же помочь хочу.

– Ты помог уже на детской площадке. Давай выкладывай, чего хотел. Мне идти нужно. Дела.

Пауза.

– Зачем тебе деньги? Опять? – спросил я как можно жёстче.

– Да, представь себе, опять. – Лёнька затянулся и снова выдох­нул мне дым в лицо. – Это всё?

Я поморщился, но, разогнав дым, сказал, что не всё, и спросил, не надоело ли ему так жить.

– Как так? У меня всё эпик, – ответил Лёнька. – Зачем ты вооб­ще начал этот тупой разговор?

– Просто хочу помочь.

– Помощничек, – передразнил он. – Я слишком давно тебя знаю, чтобы поверить в это. Знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь потом го­ворить всем, что пытался помочь, а я оказался наркоманом несчаст­ным. Да? Я прав?

Лёнька подошёл ко мне вплотную. Затянулся. Я увидел его жёл­тые зубы. Волосы в носу. Красные пятна на щеках. Он выдохнул дым в сторону.

– Нет, – ответил я.

– Теперь всё? – Лёнька нахально улыбнулся.

Продолжать разговор было бессмысленно.

– Держи, – я протянул ему двести рублей. – Можешь не возвра­щать.

Лёнька взял.

– Знаешь, что я с ними сделаю? – вдруг спросил он серьёзно.

– Догадываюсь, – ухмыльнулся я.

– Ничего ты не догадываешься! – заорал он. – Ты же ничего обо мне не знаешь. После детской площадки мы перестали быть друзь­ями. Хочу, чтобы ты знал это! – Лёнька сделал паузу и добавил уже спокойно: – А сейчас я зашёл к тебе за компенсацией. Имею на это право.

– Ты получил её. Цену сам назначил. Пока!

– Стой! – Лёнька схватил меня за руку. – Цену не я назначил. Это псих один столько просит. – Лёнька смотрел на меня в упор. Понизив голос, он добавил: – Ты легко от меня отделался. Если бы не Кифа, я бы никогда к тебе не пришёл. Слышишь? Никогда!

Лёнька замотал головой.

– С ней что-то случилось?

Лёнька отпустил мою руку и подошёл к подоконнику. Забычко­вал сигарету и выбросил её в форточку.

– Она опять в психушке. Я сегодня был у неё. Она плакала. Го­ворит, ей плохо там. Умоляла принести что-нибудь на Новый год. – Лёнька прикусил губу, а пятна на лице стали пунцовыми. – Я до­говорился там с психом одним, что он после вечерней проверки продаст мне «обсосы».

– Обсосы?

Лёнька начал заламывать пальцы. Попытался ухмыльнуться.

– Они хитрые, эти психи. Хорошо там на обсосах зарабаты­вают. Им же выдают циклодол для лечения. Они делают вид, что проглатывают таблетки, а сами под язык. Под язык. Когда медсе­стра уходит, выплёвывают и продают. Мы их обсосами и называ­ем. Я не брезгливый, так дешевле. Эпик! Псих этот и обещал десять штук из окна скинуть. По двадцать рублей за циклодолину. Ито­го двести рублей. Вот… Мне пять и ей пять. Как раз закинуться по разу. Я завтра кровь из носа должен ей отнести, а то она обеща­ла повеситься.

Пауза.

– Не знаю, что и сказать. Не понимаю… Зачем тебе всё это? Не понимаю!

Лёнька с ненавистью посмотрел на меня и неожиданно спро­сил, помню ли я группу Linkin Park.

– Конечно, – ответил я.

– Помнишь, кассета у меня была с первым альбомом?

– TDK переписанная? Которая из «Бидона», за двадцать рублей?

– Да, она. – Лёнька улыбнулся. Воспоминание было приятным. – Я недавно продал её на барахолке за десятку, но до этого переслушал.

– И как?

– Эпик, конечно! Честера вспомнил, – мечтательно проговорил Лёнька, будто позабыв о скором циклодоле. – До сих пор его пла­кат в комнате висит. Там ещё «Рол модал» чёрным маркером напи­сано. Помнишь?

– Помню. Классный плакат.

Лёнька стал шарить по карманам. Вытащил пачку «Тройки» и за­курил.

– У них же второй альбом вышел недавно, – сказал я, – Meteora называется. Слушал?

– Не слушал. Эпик?

– Естественно, эпик!

Мы улыбнулись.

– У тебя нет случайно? – спросил Лёнька.

– Дома нет. В Москве только.

Лёнька сказал, что обязательно достанет диск и послушает. По­том затянулся и, стряхнув пепел на пол, добавил:

– Так вот о чём я. Нужно обязательно сказать тебе об этом.

– О чём?

– Не о чём, а почему.

– И почему же?

– Потому что Linkin Park мы любили на двоих.

Я кивнул.

– На «Теории» есть песня A Place for My Head, – продолжил Лёнь­ка, – то есть «Место для моей головы». – Он постучал кулаком по лбу. – Она больше всех мне теперь понравилась. Я даже перематы­вал несколько раз, чтоб послушать её опять. И, понимаешь, засела в голове строчка. – Он зажмурился и тихо напел: – «I want to be in another place. I hate when you say you don’t understand». Понимаешь?

– Ну так. Отдельные слова.

Лёнька укоризненно помотал головой:

– Перевожу! Я хочу быть в другом месте. Я ненавижу, когда ты говоришь, что не понимаешь.

И вдруг Лёнька взорвался:

– Теперь понимаешь?

Я отшатнулся.

– Я хочу быть в другом месте! Я не хочу быть с тобой! Я нена­вижу тебя! – орал он. – Я ненавижу, когда мне говорят, что не по­нимают. Зачем ты это делаешь? Не говори мне так больше никогда. Что тут непонятного? Надо было в школе английский лучше учить. Я ненавижу!

Он перевёл дыхание.

– Всё ещё не понимаешь? Я ненавижу тебя! Я не хочу быть с то­бой рядом! Я хочу к Кифе! Но я здесь! Понимаешь, здесь и попро­шайничаю! – Вдруг Лёнька сник и еле слышно добавил: – Если бы не бедненькая Кифа! Ей так плохо в психушке. Я так нужен ей сей­час. Я так люблю её...

Он зарыдал в ладони. Мы простояли так с минуту. Наконец Лёнька встряхнул головой и сказал:

– Извини! Если бы не Кифа… Совсем крыша без неё едет.

– Ты меня тоже извини!

– Извиняю.

Он развернулся и побежал по ступенькам вниз.

– Остановись! – крикнул я. – Дальше будет хуже! – Но Лёнька ничего не ответил. Были только слышны его удаляющиеся шаги.

* * *

Я прислушался. Неистово скримил Честер. Агрессивно читал Шинода. Настоящая музыкальная вакханалия. «Интересно, а что вокруг?» – подумал я и вытащил один наушник. Пели птички и го­ворили люди, а впереди шёл мужик в спортивном костюме и вёл на поводке корги, которая смешно виляла попой. Я улыбнулся и сказал вслух: «Какой хороший пупсик! Вот бы потискать тебя». Мужик неодобрительно посмотрел на мою банку и укоротил пово­док. Я огляделся: людей много, а я с пивом. Опять глотнул, вставил наушник и вытащил телефон. Время поджимало, а до конца альбо­ма оставалось три песни. До конца Лёнькиной жизни – тоже. Я влил в себя треть банки и подумал: «Удивительно всё-таки, как Лёнька сросся с этим альбомом. Не жизнь, а трек-лист!»

10. Deftones – культовая метал-группа из Калифорнии.

11. The Offspring – культовая панк-группа из Калифорнии.

10. Forgotten (Забыт)

Неплохая идея. Жизнь как трек-лист. Это могло бы стать реалити-шоу на MTV, но стало реальностью. Лёнька образцово про­шёл весь путь, от первой до последней песни. Ничего не выбирал. За него всё решил Честер, как, впрочем, и за многих других. Я чи­тал в одном интервью, что «Теория» была выстрадана, поэтому и получилась такой универсальной, понятной подросткам по все­му миру. Альбом поколения, спетый голосом поколения. Альбом-каток, проложивший дорогу в ню-метал для миллионов людей. Лёнька был среди них, но что-то пошло не так – каток раздавил его с чудовищной, талантливой силой.

Я сильно ударился обо что-то ногой. Вскрикнул и начал под­прыгивать, подвывая от боли. В ритм заиграла десятая песня. На­пористая и громкая. Просто оглушительная. Я почувствовал себя на ню-метал-концерте, когда толпа под гитары качает танцпол.

Но воспоминания качают сильнее. Я опять начал винить себя за Лёньку, хотя, в сущности, не сделал ничего плохого. Просто мне больше повезло: с родителями и кличкой, с менее буйным нравом и более заурядными мозгами, а насчёт детской площадки – хер­ня. Не мог я ему помочь. Мог быть обоссан и мог разделить его унижение – это да, но вместо этого позвал на помощь, потому что всегда был прагматиком и никогда – героем, а вот Лёнька был им по своей сути, но… случилось, что случилось, а с вершины падать больнее. Лёнька сломался и движению вверх предпочёл снижать­ся. Даже, скорее, пикировать, потому что, как любой одарённый человек, впадал в крайности. Одна из них могла сделать его вели­ким, другая – мёртвым. Честер испытал обе, а вот Лёнька – только одну. В этом и вся разница между ними. Честер был когда-то куми­ром, а Лёнька так и остался забытым. Забытым даже мной.

После того разговора в подъезде я не то чтобы вычеркнул его из жизни – это случилось как-то само собой. Я просто перестал о нём думать, потому что переехал в Москву и полностью сменил круг об­щения. Мама тоже ничего не рассказывала о Лёньке. Он букваль­но исчез с моих радаров, не умер, но испарился. Так продолжалось вплоть до июня две тысячи седьмого, когда Linkin Park впервые оказались в Москве. Я, конечно же, был в «Олимпийском» и орал всё наизусть, особенно первый альбом. Он-то и напомнил, скон­денсировал во мне Лёньку обратно. Я обязательно решил навестить его, когда в следующий раз поеду во Владимир.

Это произошло в июле. Тогда было странное время. Недавно вы­шел первый альбом Гуфа (12), и все мои друзья стали его фанатами, то есть начали курить травку и употреблять другие лёгкие наркотики. Я не отставал. Нам всем тогда только исполнилось двадцать лет, и казалось, что попробовать нужно всё, что жизнь – непрерывный саммертайм (13), а Гуф – его упоительный саундтрек. Под него завари­вали плюхи, делали водные приговоры и пили чаи с сахарами. Сна­чала я толком не понимал, о чём он читает, но уже скоро все термины стали понятны: кругленькая, планчик, кокос, бэд-трип, вес, бошки, шалуха, барыга и косяк. Ничего тяжелее, но сейчас, пересматривая клип на «Новогоднюю», становится жутко. Его главным героем мог стать и я, но, слава богу, пронесло. Моё место занял Лёнька.

Подарков ждут все: девочки, мальчики,

Фуражки, начальники, злобные хачики,

Святые источники, красные шапочки,

Больнички, ой, мамочки.

– Ой, бабушки! – прошептал я и вспомнил, как она открыла мне дверь.

Цепочки не было.

– Здравствуйте! – Я улыбнулся. – Давно не виделись.

– Какие гости! – всплеснув руками, радостно вскрикнула бабуш­ка. – Здравствуй, Серёжа. Заходи, заходи! Не стесняйся!

Я вытер ноги о половик и зашёл. Внутри мало что изменилось, разве что стало аскетичней. Вешалка опустела, обуви и шапок не было, и только на тумбе, где раньше стояла копилка для мелочи, лежали связка ключей да какие-то рекламки из рыбного магази­на. Дверь в Лёнькину комнату была открыта, но ни телевизора, ни видака я там не увидел – только шкаф, табуретку, кровать без ма­траса и стол, на котором валялись несколько кассет без обложек, линованную бумагу и пачку карандашей. Окна были задёрнуты лёгким желтоватым тюлем. За ним на подоконнике проглядывали помидорная рассада в пластиковых банках из-под майонеза и ба­клажка с водой для поливки. В комнате явно никто не жил.

– Будешь чай? – спросила бабушка.

– Да. Спасибо, – ответил я.

Мы прошли на кухню. Обстановка была прежней, но будто без мелких деталей. Я сел на табуретку лицом к плите. Бабушка чир­кнула спичкой и, пустив газ, поднесла руку к конфорке. Лёгкий хло­пок – и пламя. Бабушка подула на спичку и выбросила её в мусор­ное ведро. Поставила чайник на плиту и, не оборачиваясь, сказала:

– Лёни нет.

– Жаль очень. А когда он будет?

Бабушка открыла холодильник.

– Леонид тут больше не живёт.

– А как его найти? Мне бы встретиться с ним, а то не виделись сто лет.

Бабушка поставила две чашки на стол и села напротив меня.

– Не стоит, Серёжа. Он не вспомнит тебя, а если и вспомнит, то обманет. Непременно обманет. Такой обманщик стал. Свет таких не видывал. Нельзя ве­рить ни одному его слову. Лёня теперь очень изменился.

Я выпрямился на табуретке.

– А что случилось?

– Много всего случилось, Серёжа. – Бабушка тяжело вздохнула. – Постоянная наркомания и пьянство. Припадки, дружки его, сволочь всякая. Воровство. Он продал всё, что смог вынести, – она обвела рукой кухню, – сковородки, смеситель, посуду, вилки, лож­ки, макароны, крупы, сахар. Даже чайник электрический, который мне мэр подарил. Теперь вот в железном грею.

Бабушка встала и подошла к плите, прибавив огонь. Я сидел за­мерев. Она повернулась и продолжила:

– Мы пытались с отцом его лечить. Он же врач первоклассный. Устроил Лёню в хорошую больницу. Частную. Так сбежал, гадёныш, через два дня. К этой своей косоглазенькой. Каждый раз к ней сбе­гал, кобель проклятый. Она его и испортила, прохиндейка. Нарко­манка! Наш-то Лёня не такой, сам знаешь. Он в детстве Гайдара любил. Всё как Тимур хотел стать. – Бабушка всхлипнула. – А волк всё в лес смотрит. Вот Лёнечка тоже волчонком оказался. Пришлось выгнать его. Горе-то какое! Преисподняя настоящая. Спокойно уме­реть не дадут.

Бабушка подошла к раковине и, включив воду, протёрла глаза.

– Серёжа, я все замки поменяла. На подъезде установила до­мофон за свой счёт, а то он иной раз приходил, хулиганил. Дьявол в него вселился, не иначе. За грехи наши. Горе-то какое! Ребёнка своего пытаемся забыть. Близкий человек. Забыть невозможно. А ведь он теперь буянит под подъездом. Закатывает представления. Дерётся. Не подойти к нему. Гадёныш настоящий. Такие выкрутасы выделывает! Вызываю милицию на собственного внука. Дожила на старости лет!

Бабушка заплакала. Я молчал, не зная, что сказать, но засвистел чайник.

– Кипит! – вскрикнул я и, подскочив с табуретки, выключил конфорку. – Куда наливать?

Бабушка испуганно смотрела на меня:

– Вот же две чашки на столе.

Я снял чайник и налил кипятка. Бабушка достала печенье, сахар и два пакетика чая. Я попросил маленькую ложечку, но бабушка сказала, что она ещё не успела их купить и пока мешает ножом. Я ответил, что без проблем. Взял нож и начал болтать им в чашке, залипнув на чайном водовороте.

– Представляешь, Серёжа, – вдруг сказала бабушка, – недавно подкараулил меня у подъезда и стал денег просить. Я сразу ска­зала: «Нет, и не проси даже! – говорю. – Дьявол в тебя вселился. Безбожник ты». А он говорит: «Кифа, Кифочка умирает, помоги, ба­бушка». И так жалобно. По-человечески. Не мог он тогда обманы­вать. Совсем уж тростиночкой стал, а обе руки исполосованы. – Она начала чиркать ногтем большого пальца по запястью. – Говорит: «Вскрою опять вены. Дай денег». Орал как зверь дикий. Я дала. Не потому, что боялась. Потому что внучок ведь. Какой-то кошмар! За что мне это на старости лет? Как забыть его? Не дадут умереть спокойно…

Бабушка не смогла продолжить. Зарыдала в голос. Я подошёл к ней и обнял.

– Всё будет хорошо.

Минут через пять она успокоилась. Смотрела на меня красны­ми, заплаканными глазами.

– А где он сейчас? – спросил я. – Где я могу его найти?

– А бог его знает. В последнее время они с Кифой жили у быв­шего мента из горячей точки. Где-то около психушки. Как едешь на десятом троллейбусе, его дом сбоку от ресторана «Душанбе». У него на балконе ещё флаг российский висит. Я недавно ездила туда, хоть одним глазком взглянуть, где Лёня живёт.

– У них там притон, что ли?

– Да. Принимают наркотики вместе. Выпивают. Бабы, мужики, подростки, может, и дети там есть. Настоящий Содом и Гоморра. Ужас какой-то! – Бабушка опять заплакала. – Разве в СССР такое было? Куда только милиция смотрит?

– Так, может, обратиться к ним? – спросил я. – Разгонят этот притон.

– Серёжа, они же олухи самые настоящие! Я же писала заявле­ние. Ходила к ним несколько раз, а они ничего не делают. Говорят, нет таких прав у них, чтобы врываться в личные квартиры, где не шумят. Мерзавцы настоящие. Не трогают своего просто-напросто. Как мне сказала соседка Таисия Ивановна с первого этажа, ментов бывших не бывает. Они все повязаны, как мафиозники. Подумай только, Серёжа, милиция наркомана покрывает. И никакой упра­вы на них нет.

– Кошмар… – только и мог сказать я.

– И не говори. Погубят они Лёнечку, менты эти поганые. Мафи­озники отъявленные. Я буду писать Путину на них.

– Правильно, – поддержал я и спросил: – Как думаете, если я съезжу в этот притон, чтобы навестить Лёню?

Конечно, я бы никогда не поехал, но чувствовал, что должен был это спросить.

– Не вздумай даже, Серёжа! Лёня сейчас на себя непохож. Он и не вспомнит тебя. Он очень похудел. Сам знаешь, он и так не отличал­ся силой, а теперь – как тот, с плаката в его комнате.

– Какой тот? – не понял я.

– Вспомни, у него раньше плакат висел. Там парень с белыми ко­роткими волосами. Худой, как глист. Весь в наколках. Лёня в один из приступов содрал его и съел. Всё орал: «Ты смог, ты смог! Я тоже хочу!»

– Кому орал?

– Плакату орал. Он же под наркотиком был. Помню, Лёня в шко­ле всё показывал мне на плакат этот и говорил, что парень этот луч­ше всех поёт. Я тогда ему ещё сказала: «Лёня, как же он поёт, раз худенький такой?» У нас все вокалисты – сильные мужчины: Лев Ле­щенко, Иосиф Кобзон или Олег Газманов. А этот мне всегда не нра­вился. На наркомана какого-то похож. Лёня сейчас такой же блед­ный и худой. Он, этот американский гад, видно, и виноват во всех его увлечениях. Убить его за это мало!

Я быстро допил чай и встал, не в силах больше слушать причи­тания бабушки. Я сочувствовал её горю, но предпочёл бы это делать в одиночку.

– Спасибо, что всё рассказали. Очень, очень, очень… очень жаль, что так происходит. Терпения вам и сил! И здоровья, конечно! Я вас ещё как-нибудь навещу.

– Спасибо, Серёжа!

– Могу я чем-то помочь вам?

– Чем тут поможешь? Мы и сами уже не надеемся. На всё воля Божья.

– Ну, я пойду тогда, – сказал я и направился в коридор.

Когда уже надел кроссовки, вспомнил, что пришёл не с пусты­ми руками:

– Кстати, чуть не забыл. Я же принёс Лёне подарок. Если вдруг увидите его, передайте ему от меня с приветом. – Я протянул бабушке диск со вторым альбомом Linkin Park «Meteora», который купил на концерте.

Бабушка посмотрела на диск, покрутила его в руках, но ни назва­ние, ни картинки ей ни о чём не сказали.

– Музыка? – спросила она.

– Да. Эта группа очень нравилась Лёне когда-то. Думаю, и сей­час нравится.

Бабушка махнула рукой и протянула мне диск обратно.

– Лучше забери. Лёнька об этом всём давно забыл. Он продаст его сразу на барахолке. Он всё туда тащит.

– Нет! – сказал я. – Отдайте ему диск. Скажите – от меня. Мне это важно.

– Он продаст, Серёжа.

– Пускай. Значит, он и правда всё забыл. А что забыто, того не было. До свидания!

Я вышел. Бабушка хлопнула дверью. Я обернулся и уставился на неё, всю обитую жёлтым дерматином. Он потрескался и стал похож на старческое лицо, или на дынную корку, или… «На запя­стье Лёньки», – подумал я и не пошёл домой, а спустился ниже, на площадку между первым и вторым этажами. На душе было погано. Я опёрся руками на подоконник и, прислонившись лбом к грязному окну, стал смотреть на двор, где прошло моё детство. Прямо по кур­су – ржавая помойка с кучей мусора вокруг, справа от неё – турник и брусья, где все выбивают ковры, а слева, чуть поодаль, – здание ЖЭКа, куда мы с Лёнькой ходили на шахматы. Я зажмурился.

* * *

На мгновение взгляд расфокусировался, но опять обрёл чёткость. Впереди за кустами показалась надпись «Шахматный клуб “Белая ладья”». Это был серый павильон, внутри которого си­дели задумчивые пенсионеры и медленно передвигали фигуры. За шахматным клубом начинались теннисные столы. Я остановил­ся, раздумывая, что делать дальше. Честер как раз допевал Forgotten, а я одним глотком допил пиво и, сплющив ногой банку, засунул её в карман. Выбрал укромное место и лёг на землю, почувство­вав спиной щекотание травы. Начал водить по ней руками, но за­гляделся на кроны деревьев. Они качались из стороны в сторону, а дальше них было только небо, густое и хмурое. Не хотелось ни о чём думать, но вдруг раздалось покашливание.

12. Культовый российский рэпер. Один из участников группы Centr.

13. Summer time – летнее время (пер. с англ.).

11. Cure for the Itch (Лекарство от зуда)

С него началась предпоследняя песня со странным названием. Я читал, что это игра слов, где itch – одновременно и «зуд», и звук «итч», похожий на звук скретча, но ведь «скретч» переводится на русский как «чесать», а значит, всё верно: лекарство от зуда – скрет­чи, которых в треке навалом. Я улыбнулся каламбуру, но поначалу песня не впечатляла. Даже не песня, а какая-то унылая музыка из рекламы прокладок. Электронная, лёгкая и почти без слов, вро­де отдыха перед решающей битвой. Я даже заскучал, но вступили клавиши и появился объём, устало-нежный и чувственный. Я за­крыл глаза, и в них закружились белые пятна. Истории из жизни. Мелкие обрывки памяти.

Зима. Холодно. Люди замерзают, а мы с Лёнькой – совсем дети. Первый или второй класс. Сидим на трубах около «Стекляшки» и болтаем о всяких глупостях. Вдруг он вскакивает и говорит, что сейчас покажет фокус. Загибает жестянку, вырывает кусок сте­кловаты и прикладывает к голой трубе комок снега. Он медленно тает и капает на землю, отвоёванную теплотрассой у зимы. Лёнька начинает водить комком: воды становится больше, она струится водопадом, идёт пар. Я заворожённо смотрю на это. Магия! Лёнька говорит: «Попробуй тоже». Я спрыгиваю с трубы, загребаю ладо­нью снег и вдавливаю его в металл. Получилось. Капает. Льётся. Я бегу домой и рассказываю об этом маме.

А на следующий день к нам пришёл участковый. Он сказал, что мы повредили теплотрассу и теперь родители должны возместить ущерб. Мама схватила меня за руку и потащила к «Стекляшке». Лёнька с бабушкой уже стояли там. Мы переглянулись. Он сказал: «Привет», а я, потупив взгляд, что-то промямлил в ответ. Я был очень напуган. Милиционер спросил, кто из нас это сделал. Мы оба молчали. Мама подтолкнула меня в плечо и шепнула: «А ну быстро говори», но я онемел. Мама начала ругаться. Я сказал: «Это не я». И вдруг Лёнька сделал шаг вперёд: «Отстаньте от него. Это я». Ба­бушка, всплеснув руками, заголосила: «Ах ты, гадёныш!» – а Лёнь­ка спокойно возразил, что провёл эксперимент ради науки. Все улыбнулись, даже участковый, а потом мы быстро починили трубу и пошли кататься с горки.

Затекла шея. Я подвигал ею и, сместив туловище немного вбок, замер.

Весна. Тепло. Люди оживают, а мы с Лёнькой – уже состоявшие­ся школьники. Пятый класс. Утро воскресенья. Сидим у него в ком­нате и играем в «Денди». Сначала размялись в тетрис. Потом пого­няли в «Марио». Уже днём, после того как поели лапшу «Анаком» и сосиски, Лёнька вставил картридж с «Контрой». Рэмбо с голым торсом бегает по джунглям и убивает врагов, похожих на туристов. Я влюбился в эту игру с первого взгляда, с первого выстрела, но по­звонила мама и велела идти домой. Я, расстроенный, зашёл в квар­тиру и начал ныть, что хочу обратно, но мама протянула мне «Поче­мучку» и сказала прочитать минимум три главы, пока она проверит, как я сделал уроки. С домашним заданием всё оказалось нормально, а из «Почемучки» я узнал много нового о ручьях, тайге и бензине. После этого – уже вечером – я опять спустился к Лёньке.

Он всё это время играл в «Контру» и бегал уже с пулемётом, убивая солдат, похожих на сфинксов. Я поинтересовался: «Далеко прошёл?» Лёнька ответил, что больше половины. Я удивился, а он сказал, что ввёл чит-код Конами, который даёт тридцать жизней и полное вооружение. Я ничего не понял, но спросил равнодушно: «Что за код?» Лёнька воспринял вопрос буквально и протарато­рил: «Вверх, вверх, вниз, вниз, лево, право, лево, право, B, A». Я был поражён. Лёнька рассмеялся и предложил мне убить босса – как раз появился Адский червяк. Я выхватил джойстик и начал стрелять по красному зубастому глисту, но вошла бабушка и, выключив при­ставку, позвала пить чай с тортом. Мы расстроились, но быстро за­были о «Денди», потому что торт был вкусным и назывался, кажет­ся, «Прага».

Я облизнулся и, сглотнув слюну, плотно сжал губы.

Лето. Жара. Люди задыхаются, а мы с Лёнькой – уже подростки. Каникулы после шестого класса. Видеоигры надоели, даже «Мортал Комбат». Теперь главенствует видак. У Лёньки в семье он появился быстрей, да ещё и записывающий, поэтому скоро у них набралась целая куча виэйчесок со всем на свете. Так однажды Лёнька пока­зал мне клип Rammstein (14) на песню Du Hast. Там в первом же кадре едет машина с включёнными фарами. Лёнька и говорит: «Нитка, натянутая через дорогу, в свете фар кажется стальным тросом». Попробовали тем же вечером. Сработало. Почти все водители тор­мозили. Большинство сразу уезжало, но один мужик вышел и на­правился к кустам, в которых мы прятались. Лёнька не шелохнулся, а я бросился наутёк. Мужик – за мной. Я забежал в девятиэтажку. Лифт был на первом этаже. Я вжал кнопку «девять». Двери успели закрыться.

На следующий день я наотрез отказался натягивать нитку. Мне вдруг стало ясно, как это опасно и чем всё это может закончиться. Лёнька удивлённо посмотрел на меня и спросил: «Ты что, сдрей­фил?» Я ответил, что дело не в смелости, а в том, что за такие шут­ки в зубах бывают промежутки. Лёнька разозлился. Начал давить на меня, но я, возможно единственный раз в жизни, не поддался его давлению. Он обиделся и сказал, что мы больше не друзья, раз я маменькин сынок. Почти неделю Лёнька меня игнорировал, но и нитку больше не вешал. Сидел дома и смотрел видак. Когда ему стало скучно, позвонил мне. Мы весело поболтали и опять стали лучшими друзьями.

Пришла очередь ног. Я повращал ступнями, потом вытянул их вперёд и со всей силы зажмурился.

Осень. Прохладно. Люди увядают, а мы с Лёнькой – уже юно­ши. Начало восьмого класса. Не знаем, чем себя занять: то сидим в подъезде, то гуляем. Облазили весь район, а однажды наткнулись на шалаш, где тусовались соседские пацаны. Лёнька предложил сделать такой же, только более эпик. В подвале нашей хрущёвки мы заняли пустую комнату и облагородили её. Убрались, сделали косметический ремонт и повесили замок. Притащили с помойки кушетку, я привёз с дачи стул, а Лёнька выпросил у бабушки та­буретку. Стол украли со школьного склада, где хранилась рухлядь. На скобу в потолке повесили гирлянду, которая мигала «Новым го­дом». Нам нравилось на неё глазеть и есть сухарики «Три корочки». Лёнька любил «сёмга, сыр», а я – «томат с зеленью».

В этой каморке мы провели весь октябрь, но в начале ноября кто-то забрался в подвал и вскрыл несколько комнат. Украли много всего. Электрическую пилу, велосипед, санки, даже гвозди вытащи­ли, а у Таисии Ивановны разбили все банки и насрали на пол. Вонь стояла жуткая. Её чуть инфаркт не хватил, поэтому, когда приехала милиция, она им со злости и ляпнула, что в подвале тусуется моло­дёжь. Мы стали главными подозреваемыми, но у нас было алиби: де­вятые классы ездили в Москву на экскурсию. Всё-таки участковый осмотрел нашу каморку, потом опечатал и, забрав ключи, показал жест «смотрю в оба», ткнув пальцем в Лёньку. Было обидно до слёз, но подошла бабушка и сказала: «Подумаешь, горе какое!» – взяла нас за руки и отвела в кафе «Новинка», где заказала огромную пиц­цу и два литра колы.

* * *

Я открыл глаза. Кроны деревьев и тёмное небо. Ветерок обдувает. Я потянулся до хруста в костях и аж взвизгнул от кайфа. По всему телу разлилось удовольствие. Я почувствовал себя почти в норме. Глубоко вдохнул и задержал дыхание. Сердце стучало, как метро­ном. Я выдохнул и подумал, что электронная музыка, в принципе, гуд, но электричество всегда в приоритете. Что может быть лучше гитары, баса, ударки и вокала? Вдруг я понял, что в этой песне вооб­ще не было Честера, и даже спросил себя: «Зачем тогда нужна такая песня?» – но рассудил, что группа – сложный организм и каждый в ней имеет амбиции. Когда синтезатор начал затухать, я поднялся с травы. Отряхнулся и, закинув рюкзак на спину, пошёл к теннис­ным столам.

14. Культовая индастриал-метал-группа из Германии.

12. Pushing Me Away (Отталкиваешь меня)

Когда я пролезал сквозь кусты, в ушах запиликало. Сначала тихо, но постепенно раздухарилось: ленивый переборчик сменил­ся полным риффом. Совсем не агрессивным – напротив, сдержан­ным, почти холодным. Вторя ему, Честер запел так же: без скрима, бесстрастно, не надрываясь даже в припевах; и только Шинода иногда выстреливал своей читкой. В целом песня мне нравилась, но… она же последняя. Странное название для «закрывашки». От­талкивающее, хотя нужно притягивать. Алогичное, потому что In the End логичней. Всё это меня удивило, ведь Linkin Park – мно­гомиллионный бизнес, а значит, важна каждая деталь, тем более расстановка песен в альбоме, но чем тогда Pushing Me Away лучше, символичней, чем, скажем, Forgotten или Runaway? Почему имен­но она стала последней?

Я задумался… и, кажется, нашёл ответ: потому что все послед­ние встречи такие. Кто-то кого-то отталкивает. По крайней мере, у нас с Лёнькой было именно так. Случилось это в две тысячи де­сятом году, осенью, в субботу. Я уже окончил институт и приехал во Владимир к своей девушке. Шёл одиннадцатый час. Мы обняв­шись стояли на остановке «Рябинка» и ждали восьмой троллейбус. Я шептал ей всякие ми-ми-мишки, а она грустно улыбалась, по­тому что завтра я надолго улетал в Сургут. Наконец подъехала «восьмёрка». Девушка жадно впилась в мои губы и на выдохе ска­зала: «Беги. Люблю». Я запрыгнул на подножку. Двери закрылись. Я вжал нос в стекло, изобразив пятачок, и скорчил рожу. «Вось­мёрка» тронулась. Я купил билетик и автоматически проверил но­мер: 411477. Счастливый. Я сел у окна и стал наслаждаться лучшим городом на Земле. Вдруг ко мне подсел парень.

– Привет, Серёга! Узнал? – Я повернул голову и вздрогнул, буд­то передо мной был мертвец.

Мне хотелось провалиться сквозь землю, но усилием воли я вы­давил из себя:

– Конечно… Лёнька. Привет.

Я протянул ему руку. Он горячо пожал её и, широко улыбнув­шись, показал руины гнилых зубов, которых осталось вряд ли больше половины. Его ладонь была тёплой и влажной, ногти – жёл­тыми. Сам Лёнька отощал до предела и будто стал ниже, с жидкими волосами и молодой лысиной на макушке, но больше всего меня поразило его лицо. Всё в веснушках, губы бледные, язык белёсый, а на крыле носа краснела не то ссадина, не то язвочка. В осталь­ном же Лёнька выглядел как заводской работяга в выходной день: серая демисезонная куртка, красный джемпер, а под ним рубашка с отложным воротником. Чёрные брюки держались на кожаном ремне с потёртой пряжкой и обломанным язычком. Ботинки на молнии казались новыми или, по крайней мере, хорошо начищен­ными. Их блеск почему-то успокоил меня.

– Уже полгода чистый, – сказал Лёнька с гордым видом, хотя я ни о чём его не спрашивал. – Вообще не употребляю. Даже алкоголь.

– Молодец. Это же отлично!

– Это эпик! – будто поправил меня Лёнька.

– Поздравляю от всей души! – Я улыбнулся, а он с довольным видом продол­жал трясти мою руку.

– Спасибо! Полностью завязал. Больше ни-ни.

– Рад за тебя! Прекрасные новости!

Лёнька разжал мою руку и привычным движением зачесал во­лосы на макушку.

– А ты-то как? – спросил он. – Как жизь молодая?

– Всё отлично! Окончил институт в том году. Устроился инже­нером в одну частную компанию. Занимаемся переработкой газа и разделением воздуха. Коллектив весёлый.

Я хитро улыбнулся и продложил.

– Вчера вот во Владимир приехал, своих повидать. Тьфу-тьфу, всё нор­мально. Все здоровы. Как у твоих дела? Как отец, бабушка?

– Всё эпик! Отец всё ещё в Чечне. Он теперь в запасе, поэтому устроился оператором в котельную. На здоровье вроде не жалуется, а вот бабушка сдала. Возраст… И со мной сколько нервов потра­тила. – Лёнька виновато посмотрел на меня. – Но ты не подумай, я ухаживаю за ней. Стараюсь, чтобы она ни в чём себе не отказыва­ла. Мы с ней теперь ладим!

– Это очень круто! Классно! Молодец! Я рад за тебя… – Запас слов восхищения быстро кончился, так всё радужно описывал Лёнька. – А чем ты глобально занимаешься сейчас? Работаешь?

– Пока нет, но скоро буду! – решительно ответил Лёнька и даже притопнул ботинком. – В понедельник иду в одно место. Мастер­ская при тюрьме. Её открыл бывший военный. Меня туда учеником взяли. Пока на токарный станок, но потом обещали на курсы по ЧПУ отправить. Платят там немного, но зато по графику. И без задержек. И обеды там бесплатные в столовой, а если еда не нравится, то талоны можно менять на кефир и печенье. Мужики говорят, что и на сахар с макаронами можно договориться. В общем, с голоду не умрём с бабушкой. Жить можно.

– Отец устроил? – спросил я.

– Да, через дядю Васю. Они с отцом вместе служили. Он на «Марьинке» живёт. Помнишь, мы ему на починку приёмник но­сили?

Я кивнул и, улыбнувшись, уточнил.

– Транзисторный приёмник. Конечно, помню!

– Точно.

– А сейчас ты откуда едешь? – спросил я.

Лёнька замялся и сказал, что со службы.

– С работы?

– Нет. Ты не понял…

Пауза.

– Я в храме был. На службе.

– Ты теперь верующий? – удивился я.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Лёнька. – Бабуш­ка отвела меня в одно место. Мне там понравилось. Я теперь туда хожу три раза в неделю, а в выходные иногда помогаю по хозяйству. Там хорошие люди. И много таких, как я.

Бледное лицо моего бывшего лучшего чуть покраснело.

– Это... православный храм?

– Почти. Не совсем. Немного другое. – Лёнька кашлянул и вы­тащил пачку «Тройки» из брюк.

– Тут нельзя курить, – сказал я и посмотрел в окно.

Троллейбус остановился. Водитель объявил женским голосом: «Остановка “Черёмушки”. Следующая остановка – “Красноармей­ская”».

– Ой, извини! – Лёнька сунул пачку обратно.

Его руку заметно дрожали.

– Так что за храм? – допытывался я.

Лёнька заёрзал на кресле.

– Не храм даже, а частный дом около гостиницы «Заря». У нас там вроде клуба по интересам. Ничего такого. Мы там фильмы смотрим. Общаемся. Обсуждаем Библию и наши проблемы. Чай с печеньем пьём. За садом ухаживаем. Весной яблони высадили, а в сентябре купили мангал и делали шашлык во дворе. Из говяди­ны и курицы.

– Бесплатно? – спросил я.

– Не знаю. Вроде бабушка что-то платит. На содержание дома. Печенье, мясо, сам понимаешь. Всё это денег стоит.

– Понимаю... Ну и как там? В смысле, помогает?

– Да, – кивнул Лёнька, – там хорошо. Там и девушки есть.

– И Кифа там?

Пауза.

– Кифа умерла в том году.

– Извини. Я не знал.

Лёнька вздохнул и сказал, что не стоит извинений: всё это в прошлом, а теперь у него другая, новая девушка. Тоже очень хорошая. Вдруг Лёнька пододвинулся ко мне и перешёл на шёпот:

– Я тебе соврал. Я был не на службе. Я был у неё. Только ты ни­чего не подумай. Мы просто чай пили. Потом – кофе. Даже пива не было. Ни-ни. Нам нельзя. Просто посидели, поговорили. Хорошая девушка. Очень мне нравится. Настей зовут. Я вас познакомлю. Хорошо?

Я ответил, что буду рад, но завтра улетаю, поэтому знакомство придётся отложить до следующего раза. Лёнька недоверчиво по­смотрел на меня и перешёл с доверительного тона на строгий:

– Только ты бабушке ничего не говори. Она думает, я на служ­бе. Если узнает, что был у Насти, опять не даст денег на сигареты. Злая как собака стала. Всё ей не так. Говорит, умереть спокойно не даю ей. Затрахала повторением!

Я заверил Лёньку, что о нашем разговоре никто не узнает. Он рез­ко успокоился и отрешённым взглядом уставился на водителя – женщину средних лет в косынке. Я посмотрел в окно. Мы подъез­жали уже к «Педагогическому институту», но молчание затянулось.

– Через одну наша, – сказал я. Лёнька не отреагировал.

– Лё-о-оньк!

Но он словно оцепенел. Я толкнул его в плечо.

– Что? – вздрогнул Лёнька.

– Бабушка передавала тебе мой подарок? Три года назад.

– Какой ещё подарок?

– Второй альбом Linkin Park. Помнишь такую группу?

Лёнька недовольно выдохнул и сказал, что с тех пор мало что помнит.

– Даже Честера? – ухмыльнулся я.

Лёнька еле заметно улыб­нулся.

– Давно его не слушал. И как второй альбом?

– Не хуже первого.

– Эпик! Я обязательно послушаю. Вот только зарплату получу, сразу диск куплю. Как там, кстати, Честер? Не сторчался?

Оставалась ещё в Лёньке самоирония.

– Нормально вроде, – ответил я. – Музыку пишет, поёт. Читал в интернете, что у него проблемы с алкоголем, но он богатый чело­век, так что о нём есть кому позаботиться. Надеюсь, он выкараб­кается, как и ты.

– Да… – протянул Лёнька.

– Остановка «Кафе “Новинка”». Следующая остановка – «Ули­ца Гастелло», – объявила водитель.

– Пора выходить, – сказал я.

– Да… – повторил Лёнька, но не шелохнулся.

– Так вставай! На «Гастелло» же уедем.

Лёнька продолжал сидеть. Я схватил его за плечи и сильно встряхнул. Он взвизгнул и вытаращился на меня.

– Чего смотришь? Давай! Выходим! – крикнул я и, подняв Лёнь­ку за шиворот, вытолкнул в проход.

Мы выскочили в закрывающиеся двери. Лёнька без сил лёг на лавочку.

– Что с тобой? – спросил я.

– Сейчас пройдёт… – Он тяжело дышал. – Это от таблеток. По­дожди.

– Опять?

– Да брось ты! Эти врач прописал. Какие-то жёсткие. Хожу по­сле них как овощ…

– А хотел как Честер, – вырвалось у меня.

– Да… – подтвердил Лёнька и прикрыл глаза.

Он пролежал так минуты две. Потом сел и попросил ещё время. Я нетерпеливо ходил вокруг остановки. Наконец Лёнька встал, и мы неспешно пошли к дому. Я спросил, как он себя чувствует. Лёнька сказал, что плохо, что последнее время часто болеет, поэтому посто­янно на таблетках.

– От чего таблетки?

– То тело разваливается, то с головой проблемы, – ответил Лёнь­ка, как мне показалось, с иронией.

Я спросил, можно ли от всего этого вылечиться. Лёнька сказал, что нет, и подытожил:

– Просрал я жизнь.

– Жалеешь?

– О многом жалею. Кто я теперь? Сам видишь.

– Вроде ничего.

– Не будем притворяться. – Лёнька остановился. – Сделаем пе­редышку?

– Конечно. Нужна помощь?

Я сделал шаг к Лёньке, но он отрицательно махнул рукой и, при­слонившись к тополю, сказал, что у него режим, а в это время он уже давно должен баиньки, поэтому ноги ватные и еле ходят.

– Ещё и таблетки эти новые. Какие-то сонные.

– От чего таблетки? – повторил я вопрос.

Пауза.

– От головы, – ответил он серьёзно.

– А что с тобой?

Пауза.

– Как Кифа умерла, я с катушек слетел. Употреблял всякую дрянь. Пил. Пожёг всё внутренности. В голове неразбериха. Психический дом. Видения. Голоса. Как обычно это бывает.

Пауза.

– Но сейчас такого уже нет, – заверил Лёнька. – Теперь у меня только обычные мысли. Много мыслей. Мне приходится думать за троих.

– Думать за троих? – не понял я.

– Не смейся только, – ответил Лёнька.

– Я и не собирался.

– Меня три.

Пауза.

– Три сразу?

– Почему сразу? Я же не псих, – ухмыльнулся Лёнька. – По оче­реди. Я веду три полноценные умственные жизни. – Это было ска­зано гордо.

– Слушай, а это не опасно? – спросил я. – В смысле, переутом­ление, нагрузка на психику и всё такое прочее.

Лёнька тихо рассмеялся и сказал, что, во-первых, это интерес­но, во-вторых, полезно, а в-третьих, совершенно безопасно, пото­му что он переодевается сам в себе и не трогает окружающих.

– Позавчера, например, я был тем, кем был раньше. Помнишь, с копной волос, в узких джинсах и тенниске без верхней пуговицы? Да… молодой перспективный парень. Вся жизнь впереди. – Лёнька улыбнулся. – Вчера я был Честером. Помнишь, как на плакате в моей комнате? С пирсингом на лице, белыми короткими волосами и та­туировками. Весь такой из себя известный. Модный. Талантливый. Кумир молодёжи. Икона стиля. Рол модал, одним словом. – Лёнька выпятил грудь и потряс плечами. – А сегодня я – это я. Тебе повезло. Сегодня я полностью отдаю себе отчёт. Пойдём?

Мы двинулись вперёд. Я переваривал сказанное Лёнькой, а он, видимо, думал о своём или переодевался сам в себе в одного из трёх. «Какая-то шиза», – подумал я и с опаской посмотрел на Лёньку.

– А что врач? – спросил я. – В смысле, он в курсе?

– В курсе.

– И что говорит?

– Говорит, что здоровье у меня хоть и плохое, но жить можно, если бы не…

– Если бы не что? – Я внимательно посмотрел на Лёньку.

Мы шли по тёмной аллее в коридоре из тополей. Впереди пока­зался наш дом. Лёнька ответил:

– Мы поженились с Кифой, когда с ней уже всё было ясно. Там целый букет у неё был: СПИД, гепатит и далее по списку.

– А ты? – Я остановился.

Лёнька прошёл вперёд.

– Я тоже. Только я – мужик. У меня иммунитет сильнее, – отве­тила его спина. – Не волнуйся, от меня не заразишься.

Я превозмог брезгливость и догнал Лёньку. Мы были уже с об­ратной стороны нашей хрущёвки. Оставалось обогнуть её.

– Как же так вышло? – спросил я.

– Как обычно у наркоманов. – Лёнька усмехнулся. – Когда ба­бушка выгнала меня, я сначала у Кифы жил, но не сошёлся с её от­цом. Восточный человек, постоянно ругались. Нам пришлось пе­реехать к знакомому Кифы, около психушки. Они лежали вместе. Кличка у него была Миндаль. Он контуженный был после Чечни. Как напьёт­ся, бежал врагов искать в ресторан «Душанбе», но вообще мужик добрый был. От передоза недавно умер. Сердце не выжержало.

Лёнька помолчал, но не минуту, а секунд пять.

- Кроме нас у Мендаля жили ещё двое. Итого пятеро нас было. Для кого-то отбросы, а нам хорошо было вме­сте. Прошлое как-то забылось. И ты, и детская площадка, и даже эта сраная кличка Маня. У Миндаля-то меня все Парком звали. Так прямо и говорили – Лёнька Парк, потому что я так им представился. Музыкой там никто не интересовался. Да и не до этого нам было. Главное – что мне нравилось быть Парком. И я был им. А мог быть Лёнькой Честером, да хоть Лёнькой Папой Римским.

– А сейчас ты кто?

Лёнька задумался:

– Сейчас я тот, кто хотел когда-то быть Честером.

Мы вошли в подъезд и поднялись на второй этаж. Лёнька оста­новился у своей двери, обитой жёлтым дерматином.

– Вот я и дома. Был рад увидеться, – сказал он.

Я положил руку на Лёнькино плечо.

– Я тоже… был рад увидеться, – повторил я за ним, но вдруг почувствовал страшную неловкость и добавил: – Могу я чем-то помочь?

– Нет. Спасибо.

– Хоть чем-то, Лёньк?! Мне это было бы приятно и несложно. Всё-таки мы… друзья… лучшими друзьями были.

Он вытащил пачку «Тройки».

– Может, привезти что-то из Москвы?

– Не нужно.

– Может, лекарства какие?

– Нет.

– Может, деньги?

Пауза.

– Мразь ты! – крикнул Лёнька и толкнул меня со всей силы.

Я отлетел к перилам и, ударившись о них спиной, осел на пол.

– Ты что? – простонал я.

Лёнька схватился за голову.

– Извини, – прошептал он, – извини ради бога! Случайно вышло. Само!

Я поднялся, держась за поясницу.

– Всё нормально, Серёг? – спросил Лёнька.

Я сказал, что да. Тогда он резко вытащил ключ и вставил его в за­мочную скважину, но вдруг обернулся и спросил:

– А ведь не эпик?

Я отрицательно покачал головой:

– Совсем не эпик, Лёнька. Ты был достоин большего.

Он понимающе кивнул.

– Привет бабушке! – сказал я, но Лёнька ничего не ответил, а ночью повесился.

Ровно на десятилетие Hybrid Theory. Не знаю уж, совпадение это или нет, но, как мне потом рассказала бабушка, в тот день Лёнька вернулся домой поздно и в подавленном настроении. Есть не стал и сразу лёг на кровать, отвернувшись к стене. Уже за полночь вдруг оделся и вышел на балкон покурить. Простоял там долго, пока не кончились сигареты. Обувшись, сказал, что пойдёт за новой пач­кой и потом заскочит в подвал, где в той нашей каморке обустроил себе мастерскую с верстаком. Бабушка, раз такое дело, попросила его захватить пустые банки. Говорит, ничего не заподозрила, пото­му что в последний месяц Лёнька проводил в подвале всё свобод­ное время, собирая макеты танков и кораблей.

Но Лёнька так и не вернулся, и в пять утра бабушка пошла его искать. Ещё горели фонари. Под ними проплывали редкие алики с пустыми глазами и предчувствием утра. Бабушка заглянула в под­вальное окно – света не было. Она пошла в ларёк. Ей сказали, что Лёнька заходил около двух, но больше не появлялся. Бабушка про­должила поиски, но его не было ни у «Новинки», ни на барахолке, ни даже на детской площадке. Тогда бабушка решила всё-таки про­верить подвал: мало ли, свет отключили. Говорит, ожидала найти его под кайфом, а нашла висящим на потолочной скобе – с моргаю­щей гирляндой параллельно телу. Под ногами табуретка. На верста­ке листок бумаги и карандаш. Записка гласила:

«В моей смерти прошу никого не винить. Я сам виноват, что не стал Честером. В остальном всё было эпик, но так будет легче для всех. Любимая бабушка, прости за электрический чайник. Я очень тебя люблю, но ухожу за Кифой. Простите меня все!

Лёнька Парк, подпись,

24.10.2010».

Похороны прошли буднично. Как и предполагал Лёнька, его смерть принесла больше облегчения, чем горя, а мне так даже льстило, что наша последняя встреча толкнула его на самоубийство или, по крайней мере, стала последней каплей. Я считал и считаю, что мой друг всё правильно сделал, избавив мир от бесполезного, разрушенного себя. Иногда способ смерти становится важнее са­мой смерти, даже жизни. Понимаю, что это звучит цинично, но мне есть с чем сравнивать. Я помню Лёньку сильным, в расцвете, а тогда, в троллейбусе, его уже не было. Он перестал существовать, поэтому физическая смерть стала лишь формальностью, но нужно отдать ему должное: ушёл Лёнька красиво – с высоко поднятой го­ловой. Максимум, что он мог выжать из всей этой ситуации.

* * *

Вдруг начался грибной ливень, а я застыл у забора, отделяющего парк от теннисных столов. Только что все они были заняты, а теперь игроки бросились под крышу в кафе. Когда на площадке никого не осталось, я зашёл под раскидистый дуб. Уставился на стену воды и подумал, что спустя семь лет за Лёнькой последовал Честер. Тем же способом. Возможно, по тем же причинам. Я машинально по­тёр шею и придушил себя. Больно и глупо. Я решил, что никогда бы не смог удавиться: слишком люблю жизнь, – но кончался альбом, и вместе с ним – дождь. Мне стало тошно, и я выбежал из-под дере­ва, чтобы хоть немного помучиться. Стоял и мок, а когда показалось солнце, я посмотрел на небо и крикнул со всей силы:

– Райская музыка!

Сергей К.

Черновик: Таганка, лето 2019

Чистовик: Реутов, май – июль 2021

Финальная редакция: 17.07.2021