Акватория Малюшина

Предисловие

Есть люди, лгать которым бессмысленно. Они всё знают наперед, читая мысли собеседников.

— Вы были в Подлубово? — в ту пору с Михаилом Васильевичем мы были не настолько хорошо знакомы, поэтому некоторое время «выкали», обращаясь друг к другу.

Вопрос застал меня врасплох. Подлубово — еще и сейчас большое село в Кармаскалинском районе, когда-то центральная усадьба колхоза, гремевшего на всю Башкирию, и мне, газетчику, возможно, доводилось там бывать. Но когда, в связи с чем — хоть убей, не мог вспомнить.

Я хлопал глазами, силясь воскресить в памяти возможные события — не обижать же человека тем, что ведать не ведаю, что представляет его родовое селение. И вдруг понял — впустую трачу время. Собеседник скользнул по мне взглядом, и я спинным мозгом, почти физически, ощутил — меня просканировали!

— Будете в Подлубово — обратите внимание, какая там церковь,— не дожидаясь ответа, посоветовал Михаил Васильевич, мягко прервав мои страдания.— Она как корабль, вернувшийся в родную гавань после долгого отсутствия. И это не фигура речи — архитектурное решение.

Ему, речнику, думаю, вдвойне приятен проект зодчего. Вдвойне — потому что он вложил немалые личные средства в строительство порушенного храма. На установку креста на Христорождественскую церковь специально прилетал из Якутска. И привез свою маму, жившую в Подмосковье.

В Подлубово после нашего разговора я приезжал несколько раз. А потом вместе с самим Малюшиным участвовал в презентации книги, повествующей об истории деревни и ее жителях. Она издана на средства Михаила Васильевича. Что не удивительно: корни свои он свято чтит.

На местном погосте покоятся его предки. Многие односельчане — либо старые знакомые, либо родственники. Но не квасным патриотизмом и не зовом крови, а необъяснимыми по нынешним временам принципами руководствуется Малюшин: типографские расходы оплатил, всех, кто готовил книгу к печати, отблагодарил. Искренне радовались женщины: накануне 8 Марта он одарил ювелирными украшениями ручной работы северных мастеров. Переполненный сельский Дом культуры гудел, пораженный щедростью земляка. Удивить меня к тому времени было уже невозможно. Я тут же вспомнил свою поездку в Якутию.

Неподалеку от столицы Саха есть усадьба Атласовых. Видимо, я не смог сдержать восторга, узнав, что там регулярно камлает шаман, и Михаил Васильевич Малюшин устроил экскурсию.

Шаманом оказалась бывшая учительница немецкого языка. Ее звали Валентина. Она провела нас по всем заботливо обустроенным культовым объектам, а в конце мы оказались у порога восьмистенного дома. Тут нельзя было оплошать, предстояло в точности выполнить наставления шамана: поклониться, отряхнуться, старательно покашлять, извещая духов о своем визите…

Посреди жилища возвышался очаг.

— Дух огня самый сильный,— просвящала нас Валентина — Якуты его очень почитают.

А шаманы, как оказалось, с его помощью совершают таинства. Валентина, например, взялась разгадать, что из себя представляют ее гости.

Больше всего меня поразило, с какой убедительностью она рассказывала о Михаиле Малюшине:

— Вы светлый человек, к вам обращаются за помощью, и вы стараетесь всех поддержать…

Михаил Васильевич смиренно слушал оду в свой адрес. А я терялся в догадках: кто передал шаману «Личное дело Малюшина М.В.»? Все, что вещала эта женщина, так гармонично вписывалось в канву будущей книги о человеке, говорить о котором без пиетета даже как-то неудобно — сочтут невоспитанным.

Досье у Валентины, конечно же, никакого не было. Да и к чему информация со стороны, когда, даже не прибегая к мистическим обрядам, достаточно немного пообщаться с Михаилом Васильевичем, чтобы понять, как повезло тем, кому посчастливилось жить и работать рядом со Светловым (потом я выясню, что так его нарекла одна ясновидящая).

Глава 1 Край вечной мерзлоты

Фотографий у Михаила Васильевича – бессчетное количество. Карточки можно тасовать сутки напролет. Они таят множество историй. Одна из таких уходит корнями в далекое детство.

На стене его домашнего кабинета в рамочке висит незатейливый снимок начала пятидесятых годов прошлого века. На слегка потускневшем от времени матовом картоне мальчик Миша, серьезный не по годам, внимательно всматривается в объектив камеры: похоже, заезжий фотограф привычно соврал, пообещав, что из объектива вылетит птичка…

Один штрих старой фотографии вызывает вопросы: на плечи мальчика накинут гюйс. Откуда он взялся в башкирской деревне Подлубово, где не было ни моряков, ни речников?

Однажды Михаил спросил об этом у мамы. Та лишь развела руками, силясь вспомнить, да без толку: воротник с морской форменки, казалось, возник из ниоткуда.

Выходит, знак свыше. Судьба бросила жребий, да так удачно, что на всю жизнь связала Михаила Малюшина с речным флотом. Так матерый боцман, поднаторевший в своем деле, счалит канаты с помощью какого-нибудь фламандского узла, что с виду прост, но при этом чудо как надежен.

Несколько раз, правда, злой рок пытался воспротивиться ходу событий, скликая то большую, то малую беду на мальчишескую голову, а однажды в лице директора сельхозпредприятия заманивал в крестьянский хомут, суля грядущее благополучие.

Первый день в Якутске едва не стал его последним днем жизни. С мамой и младшей сестрой они пересекли полстраны и должны были отплыть в Тикси, где обосновался отец. Неказистое по нынешним меркам здание пристани навсегда врезалось в его память, воскрешая каждый закоулок, каждую грубо сколоченную скамейку, перегородки с оконцами-бойницами, над которыми тоскливо чернела надпись «касса». Прижавшись к узлам, заплечным мешкам, фанерным чемоданам с оковками по углам, на скамьях, на полу ютилась невзрачная публика, ожидающая своего парохода. Серая, безликая масса людей была словно чем-то опечалена или напугана: каждый старался разговаривать вполголоса, то и дело бросая настороженные взгляды на окружающих.

Нарочито вызывающе вела себя только разнузданная ватага мужиков, играющих в карты. Они громко комментировали азартный процесс, смачно матерясь, сморкаясь в пол и пуская в потолок кольца дыма. Вокруг хамоватых дядек, одетых практически в одинаковую одежду, образовался словно вакуум. Гурьбу обходили стороной, словно боясь подхватить неизлечимую заразу. Было от чего робеть: после смерти Сталина из лагерей и тюрем власть выпрокинула на свободу тысячи амнистированных уголовников; страну захлестнула волна преступлений.

Одному из уркаганов жутко не везло. Он спустил все, что было, и по воровским понятиям был вынужден поставить на кон жизнь – чужую, а не повезет, так и свою.

- Банкуй, что ждешь? - ощерился удачливый подельник.

Взгляд уркагана ощупал толпу, алчно выискивая жертву, и задержался на Мише с сестрой.

- Вон те подснежники цыганки,- кивнул он в их сторону.

- Арапа не заливай. Иначе – амба, возьму на красный галстук.

Улучив момент, к маме тихонько подошла служащая пристани и торопливо прошептала:

- Уходите. Вас в карты проиграют и убьют. Вам надо схорониться. Детишек я спрячу, не волнуйтесь. Только не вздумайте милицию на помощь звать – бесполезно. Лягавые сами от урок шарахаются, как черт от ладана.

Женщина подхватила на руки укутанную в пеленки Таню, кивком приказала Мише следовать за ней. Они нырнули в какой-то закуток, женщина распахнула дверцу то ли чулана, то ли огромного шкафа.

- Полезай, - приказала она. - И чтоб ни звука, пока не позову!

Шкаф больше походил на хранилище пыли, собранной со всей пристани. Пыль, казалось, витала в воздухе, как первые снежинки ранней осенью. Он боялся закашлять или чихнуть.

Скособоченная дверца закрывалась неплотно. Сквозь щель видна была узкая полоска мрачного мира, утонувшего в полутьме, вселяющего ужас в маленькое сердечко. Мишу знобило, тело покрылось холодной испариной. Он готов был разреветься – истошно, в голос. И только ничего не подозревающая, мирно посапывающая Таня не давала ему права проявить слабость. Он мужчина, покровитель, защитник. Так говорила мама.

Спустя какое-то время в помещение ввалился урка, пошарил взглядом по пустой комнате, матюгнулся, со злости пнул колченогую табуретку. Она отлетела к стене и рассыпалась.

Миша испуганно вздрогнул, почувствовав, как в пеленках беспокойно заворочалась потревоженная шумом сестренка. Бандит развернулся и вышел из помещения, а Миша все качал и качал на коленях причмокивающую соской Танюшу: не приведи бог, пискнет – и никто не даст ломаного гроша за жизнь «подснежников»…

Он потерял счет времени – казалось, прошла целая вечность, прежде чем в дверном проеме появилась фигура спасительницы, а вслед за ней в комнату вбежала мама.

В зале творилось что-то невообразимое. Толпа гудела, как потревоженный улей на пасеке подлубовского пасечника, который привечал всех деревенских пацанов. Там, где когда-то вольготно располагались картежники, образовался пустынный островок, а их самих как ветром сдуло. Пару скамеек кто-то уронил. На уцелевшей сидел милиционер в мышином мундире и что-то писал на листе бумаги. Рядом на полу в луже крови лежал человек.

- Это… он? – цепенея от ужаса, прошептал Миша.

- Он, – подтвердила спасительница. - Вас искал, а смерть его нашла.

Смерть тоже едва не нашла Мишу, когда он появился на свет. Родился рахитом. Очень страшным. Что неудивительно: в послевоенные годы женщинам и поесть-то нормально не всегда удавалось, что уж говорить о витаминах. Мама рассказывала: «Посмотрела на тебя - перепугалась».

Бабы горестно поджимали губы, советовали, сочувствуя: « Ой, Вера, мучаться тебе с ним всю жизнь придется. Сделай что-нибудь. Удави, что ли…» Мама отвечала: «Я его под сердцем выносила, и Вася ждал сыночка, разве ж я решусь на такое». Мужу рассказала, а он успокаивает: подожди, пройдет время, окрепнет.

Принялись Малюшины сыночка молоком козьим отпаивать. Когда исполнилось два года, никто в нем рахитика уже не признавал. Удивлялись, глядя на крепыша: как такое возможно? Правда, мало кто знал, что кроме молока мама «баловала» ребеночка кашками. Она работала на току нормировщицей и, набравшись дерзости, время от времени умудрялась загрузить рукавичку горсточкой зерна. Однажды ее подловили и чуть не усадили на скамью подсудимых. Но председатель колхоза каким-то образом сумел ее огородить от неминуемого и скорого на расправу суда.

А «сердобольные» женщины, советовавшие удушить мальца, сами хлебнули горя: у одной ребенок стал инвалидом, у другой сына парализовало…

В Тикси проблем с провиантом не было. Продуктовые карточки выдавали всем от мала до велика вплоть до приблудных бичей – важен был факт проживания за Полярным кругом. Здесь даже на безработных не навешивали ярлыков второсортности, отоваривая тушенкой, сгущенкой, сахаром, маслом и всем остальным вплоть до печенья.

Мише очень нравилась обязанность ходить в магазин за продуктовыми наборами. Лучшее в мире занятие и удовольствие – ощущать, как таяли во рту «подушечки» - конфеты, припудренные какой-то необъяснимо сладкой сахарной мукой.

Худшим занятием была ежедневная каторга – корпеть над школьными тетрадями и учебниками. Учителя жаловались маме: «Он же у вас способный. С задачами по математике справляется, а по другим предметам перебивается с двойки на тройку». От мамы ему доставалось постоянно, а на ее вопрос «почему?», разве он мог сознаться, что влюбился учительницу математики. Она была хороша собой и молода. Но главное – добра и отзывчива, никогда не повышала голоса на детей, не обзывала их оболтусами и бездарями. Всего этого с лихвой хватало на остальных уроках.

В последней четверти контрольную работу по математике он завалил. Все были в ужасе от непроходимой тупости орясины. А его душа ликовала: появилась возможность весь июнь ходить на дополнительные занятия по математике, витая в облаках несбыточных грез.

Через месяц он легко разделался с контрольной. Учительница устало поинтересовалась: «Миша, зачем ты разыграл эту глупую комедию?». Его лицо густо залило краской...

Осенью он узнал, что математику будет вести другой преподаватель. Его любовь уехала из Тикси. Навсегда. Школьная каторга стала совершенно невыносимой.

Переходный возраст развил в нем комплексы из-за «ущербной» внешности. Волосы на голове он смазывал подсолнечным маслом, чтобы распрямить завитушки. Рост стал настоящим проклятием – любая маломальская шалость на перемене оборачивалась снижением оценки по поведению: сложно было не заметить торчащую над кучей мала «версту коломенскую». В пупок ему дышащие одноклассники были неприметны.

«Хулиганистого» ученика учителя прессовали с особым пристрастием. И уже считалось неважным, подготовился ли к занятиям Миша Малюшин - шпане не место в нормальной советскойшколе.

Каждый раз, дождавшись звонка с последнего урока, он сломя голову мчался домой, на ходу застегивая пальто и поправляя шапку. Однажды дело могло закончиться трагедией.

Февральская метель к полудню разыгралась не на шутку. Штормовой ветер с Моря Лаптевых закрутил такие вихри, что дороги перемело в считанные минуты. Поселок замер. Школы, детсады стали спешно закрываться. Ребятню и воспитателей развозили по домам на вездеходе.

Миша с тоской вглядывался в непроглядную пелену за окном, ожидая, когда она хоть чуть-чуть отступит, вспоротая фарами вездехода. Транспорт плутал где-то по соседним улицам. «Дом через дорогу, доползу как-нибудь», - подумал он, протискиваясь в форточку. Приземлился в пухлый снеговал, и тут же ему на голову свалился портфель, брошенный вослед одноклассником. Прикрывшись им, как щитом, он направился к дому. Сделал шаг, два, и вдруг порывом ветра его бросило оземь, перышком понесло по сугробам, швырнуло в какой-то намет.

«Где школа, где дом?»- лихорадочно соображал он, силясь сориентироваться. Попытался приподняться, но мощь стихии прижала к земле, не позволяя даже стать на четвереньки. Он пополз, ошеломленно заметив, что не видит даже варежки на вытянутой руке – все поглотила снежная тьма.

Полз, пока не стал проваливаться в еще более глубокие заносы. Выходит, промахнулся: дом остался за спиной, а может, вообще не в ту сторону пластался.

Сил уже не оставалось. Наткнувшись на какой-то бугор, решил укрыться за ним и переждать непогоду. Озноб постепенно отступил. По телу разливалась нега. Глаза смежило. Навалился сон...

Очнулся оттого, что кто-то яростно тряс его, словно яблоню в соседском саду в отсутствии хозяина. Пришедшего в себя «дезертира» немедля отвезли в больницу, поместили в ванну с раствором фурацилина. Лежа в палате, он впадал в ступор, видя, как кожа на руках и ногах сползала чулком. Тело покрылось волдырями. «Ну, молодой человек, тебе еще повезло, что лицо руками догадался закрыть»,- успокаивал его доктор.

Чудесным своим спасением он обязан… портфелю. В лучах мощных фар вездехода, на котором его кинулись искать, блеснул металлический уголок - им были обиты ребра портфеля, наполовину засыпанного снегом. Поразительно, как этот слабый блик в кромешной тьме смог заметить водитель.

Много позже он прочитал у Джека Лондона, что человек действительно ничего не чувствует, когда замерзает. Это легкая смерть.

Наступил момент, когда со школой все же пришлось расстаться. В четырнадцать лет он оказался на улице: в родную школу директор приказал на порог не пускать, в вечернюю не брали – не дорос и не трудоустроен.

Пришлось папе идти на поклон к начальнику жилищно-коммунального хозяйства Горенюхину. Зачислили в штат подсобным рабочим. Но пролетарская должность лишь звучала прилично. На самом деле пришлось вычищать выгребные ямы и туалеты. Зимой долбил смерзшиеся горы нечистот, а летом брал в руки вожжи и на конной повозке, в которой возвышалась огромная бочка, вез все те же нечистоты на свалку, открывал задвижку... Вокруг парня роились тучи благодарных мух, витали ароматы экскрементов…

Это был жуткий удар по мальчишескому самолюбию.

Мама в сердцах грозила: «Будешь вечно работать у Горенюхина – дерьмо выгребать. Другой специальности у двоечников не бывает». Слушать ее укоры было невыносимо, но мамы он боялся пуще огня и, стиснув зубы, молчал, терпеливо сносил попреки, украдкой смахивая со щек предательские слезы. Да и стыдно было - уже девчата на горизонте светились зазывными маяками, а обниматься приходилось с вонючей бадьей.

После трудовой смены он поднимался на чердак, скидывал омерзительнуюрабочую робу, развешивал спецовку на трубах и в спортивном трико спускался домой, блаженно плескался в душе и шел… в школу рабочей молодежи. Преподаватели там подобрались наторелые, сноровисто вдалбливающие знания даже в самые невосприимчивые мозги. Хотя с некоторыми подлубовскими учителями им все равно было не сравниться, но они свое дело сделали: записной хулиган и двоечник стал прилежным учеником. .

Родители несколько раз «по семейным обстоятельствам», связанными с длительными северными отпусками, увозили его учиться на «историческую родину» . И он с удивлением открывал в себе прежде неведомую тягу к истории или литературе.

Учитель истории Роберт Паль после университета попал в Подлубово по распределению. Школьники рты поразевали от изумления, когда он вошел в класс. Паль оказался стилягой! Волосы молодого учителя спадали на плечи, ворот рубашки стягивал галстук-веревочка, из-под коротких брюк задорно выглядывала полоска белых носков, тонущих в туфлях на толстенной платформе. Так с раскрытыми ртами они и сидели все уроки – Роберт Васильевич ко всему прочему оказался дивным рассказчиком. Звонок на перемену совпадал со вздохом разочарования: юным мечтателям так не хотелось возвращаться из таинственного и загадочного Египта или древней Эллады, где они почти воочию только что побывали.

Спустя много лет Михаил Малюшин в свое первое заграничное путешествие отправился в Египет, чтобы взглянуть на пирамиду Хеопса, влекущую к себе с мальчишеских лет. В 1994 году он встретился со своим учителем, ставшим известным башкирским писателем, поэтом и переводчиком. Его библиотеку пополнила книга стихов с дарственной надписью: «Обо всем, что нас связывало в жизни, и надеждах... Счастья тебе, хороший человек. Роберт Паль. 1994 год».

Уроки литературы из занудных пересказов биографии классиков и их нетленных строк вдруг переродились в театр одного актера. Учитель Грибов (?) декламировал на память стихи и отрывки из прозы. И делал это так мастерски и завораживающе, что ученики один за другим потянулись в библиотеку, как табун на водопой знойным летом. В придачу ко всему филолог был еще и участником Великой Отечественной войны, что уже заставляло относиться к нему с особым почтением.

Морской порт в Тикси бывшему ассенизатору показался настоящим курортом, пристанищем для избалованных неженок, а специальность электрообмотчика – пределом мечтаний. Закончив курсы и раньше срока сдав на третий разряд, он счел, что счастливее человека в мире просто быть не может: адовы муки учебы позади, зарплата приличная – что еще нужно? К проходной летел спозаранку, как на крыльях. Досадовал, что смена промелькнула незаметно, оставался в ночь, хотя никто даже не пытался намекнуть на сверхурочные работы – не было такой необходимости.

Летом компания друзей засобиралась в Якутск – поступать в речное училище. Стали звать с собой и Мишу. «Ну, уж нет, - отмахнулся он. – Зачем? У меня зашибенная специальность».

Узнав об этом, начальник цеха Борис Павлович Алексеев поинтересовался:

- А ты почему отказываешься ехать?

- Ага, я поеду и не поступлю, а вы кого-нибудь на мое место примите.

- Я тебе обещаю: не поступишь – вернешься, и будешь работать, как прежде. Пока не закрепишься, никого не приму.

«Будь, что будет», - решил Миша, не особо полагаясь на удачу. Однако со всеми экзаменационными испытаниями справился, прошел по конкурсу, хотя претендентов было 12 человек на место.

Получив диплом, новоиспеченный речник наведался к Алексееву:

- Спасибо, Борис Павлович, надоумили.

- Я знал, что из тебя толк выйдет, - улыбнулся бывший начальник, любуясь статным юношей в парадной форме. – Удачи тебе на речных просторах.

Знал бы он, что от речных просторов его пытались увести. И все благодаря науке, которую Михаил Малюшин постиг в цехе морского порта.

Курсантов речного училища по осени отправили на уборку урожая в опытное хозяйство. Подработанные на зерносушилке рожь и пшеницу ребята затаривали в мешки, грузили в машины.

Грузят день, грузят второй. На третий объявляют: из-за неполадок с электроснабжением работы отменяются. Бить баклуши Мише скоро надоело, пошел поинтересоваться, что за проблемы. Оказывается, в Покровске только один электрик. Он уехал в какой-то отдаленный поселок и когда вернется, неизвестно.

Взяв переноску, Миша отправился на зерноток. Открыл распределительный щиток, проверил фазы. Тут же выяснил, что одна из вставок перегорела. Быстро подобрал проволоку нужного сечения – все, «жучок» готов. В качестве временной меры вполне сгодится, а вернется электрик – заменит на штатную вставку.

Зерноток ожил, механизмы крутятся, погибель урожаю не грозит.

Прибегает механик:

- Ты починил? Как это тебе удалось?

Пришлось раскрывать «секрет». Механик тут же отправился к директору совхоза. Директор примчался на машине, отыскал головастого курсанта.

- Что, в самом деле разбираешься в электротехнике?

- Я вообще-то электрообмотчик. Могу удостоверение показать.

- Садись в машину, поехали со мной.

Рядом с конторой было неказистое строение, оказалось - гараж. Директор распахнул двери – внутри стоял мотоцикл «Урал» с коляской.

- С сегодняшнего дня – это твой служебный транспорт. Будешь ездить по отделениям.

- Да я не знаю даже, как им управлять.

- Не беда. Есть у нас один товарищ, научит. Нам электрики нужны. У нас дома построены, а к сети не подключены. Надо электропроводку монтировать, а тут видишь, что творится – несчастную вставку и то некому заменить.

Занялся курсант Малюшин монтажом электропроводки. Едва управился, велели ехать в соседнюю деревню, по какой-то причине оставшуюся без света. Возвращается назад – глазам своим не верит: за стадом коров по лугу ковыляет пастух в навороченном прикиде. «Черт! – щипнул он себя за мочку уха. – Привиделось, что ли?»

Подъехал ближе – чуть с мотоцикла не свалился. Пастух щеголял в болоньевом плаще!

Поздоровался с человеком, поговорил за жизнь и как бы мимоходом поинтересовался:

- Где плащ купили?

Надо сказать, в ту пору плащ из болоньи был писком моды, культовой вещью. И жутким дефицитом: за итальянскую накидку, не торгуясь, отдавали 50-70 рублей. Это была месячная зарплата многих людей.

Пастух махнул рукой:

- В сельмаг привезли, да только никто их не берет. Я вот рискнул, хочу в деле испытать: промокает, нет ли.

Миша разворачивает мотоцикл. Заходит в магазин, спрашивает у продавца, есть ли плащи.

- Есть, да только никто не берет.

- Вы их отложите, куплю всю партию

- Ой, спасибо, сынок, выручишь. Ведь пылится одежка никому ненужная, а мне план по товарообороту выполнять надо.

Легко сказать: куплю оптом. А где такую сумму наскрести? Стал упрашивать директора опытного хозяйства, чтобы выписал аванс. У директора аж глаза на лоб полезли от удивления:

- Не много ли просишь?

- Я отработаю. Честное слово! Выручите!

Повздыхал директор, но в бухгалтерию привел, велел вперед оплатить работу талантливого электрика.

Выкроив время, отправился Миша в Якутск на барахолку. А в голове пульсирует одна мысль: как сбыть товар? Могут ведь под белы ручки в отделение милиции спровадить. И тогда прощай, училище!

Подрагивающими руками вытащил плащ – моментально собралась толпа. А он даже не знает, какую цену назвать. Покупатели сами стали предлагать, натуральный аукцион устроили. Один вообще назвал сумму, которая раз в пять превышала розничную. Но тут подошел мужчина и предложил взять оптом несколько штук.

- А вы случайно не из органов? - осторожно осведомился юный фарцовщик.

- Нет, не бойся. Деньги надо в оборот пустить, вот и все.

Миша не стал брать наличные, а повел покупателя в Сбербанк, открыл счет и моментально обогатился. На сберкнижку была зачислена такая сумма, что он тут же отправил домой письмо: «Мама, денег больше не высылайте. Мне здесь всего хватает». Осталось только дописать: дескать, если вам материальная помощь нужна, могу оказать…

Авантюрный поступок по тем временам вполне мог потянуть на статью уголовного кодекса и реальный срок. Это сейчас подобная операция зеленого коммерсанта - рядовое рыночное событие. Тогда на таких сметливых навешивали ярлык спекулянта, «исправляли» за колючей проволокой, на корню подрубая ростки предпринимательства. Что, в сущности, он сделал? Исправил чудовищно неповоротливую систему торговли в локальном секторе, из-за своей дремучести понятия не имевшей о конкуренции, логистике, изучении рынка сбыта…

Аванс он отработал. Довольный директор все чаще заводил с ним беседы на разные темы, ходил вокруг да около. Наконец выдал в лоб:

- Мы тебе дом дадим, оставайся, ради Бога.

- Нет, я в Якутск приехал учиться!

Но директор все равно не унимался. Несколько раз приезжал в училище, спрашивал с незатухающей надеждой в голосе, не созрел ли? Перспективы благоденствия рисовал. Конечно, не врал: опытное хозяйство гремело на всю республику. Здесь, презрев вечную мерзлоту, первыми начали выращивать помидоры, огурцы и даже яблоки. Все в парниках под пленкой.

Останься он в деревне, наверное, со временем возглавил бы хозяйство. Но его судьба была иной. Его ждала Покровская пристань.

*****************

Такое ощущение, что фотографий у Малюшина – тысячи. Вот он в кителе, увешенном наградами, - по-деловому сдержан и строг лицом. Вот с сестрой Таней – раскованно улыбается. Вот в окружении многочисленных детей и внуков – на лице едва заметна тень легкой напряженности, наверное, прочувствовал ответственность перед младым поколением.

А на стене домашнего кабинета в рамочке висит незатейливый снимок начала пятидесятых годов прошлого века. На слегка потускневшем от времени матовом картоне мальчик Миша, серьезный не по годам, внимательно всматривается в объектив камеры: похоже, заезжий фотограф привычно соврал, пообещав, что из объектива вылетит птичка…

Один штрих старой фотографии вызывает вопросы: на плечи мальчика накинут гюйс. Откуда он взялся в башкирской деревне Подлубово, где не было ни моряков, ни речников?

Однажды Михаил спросил об этом у мамы. Та лишь развела руками, силясь вспомнить, да без толку: воротник с морской форменки, казалось, возник из ниоткуда.

Выходит, знак свыше. Судьба бросила жребий, да так удачно, что на всю жизнь связала Михаила Малюшина с речным флотом. Так матерый боцман, поднаторевший в своем деле, счалит канаты с помощью какого-нибудь фламандского узла, что с виду прост, но при этом чудо как надежен.

Несколько раз, правда, злой рок пытался воспротивиться ходу событий, скликая то большую, то малую беду на мальчишескую голову, а однажды директор опытного хозяйства настойчиво заманивал в крестьянский хомут, суля грядущее благополучие.

Первый день в Якутске едва не стал его последним днем жизни. С мамой и младшей сестрой они пересекли полстраны и должны были отплыть в Тикси, где обосновался отец. Неказистое по нынешним меркам здание пристани навсегда врезалось в его память, воскрешая каждый закоулок, каждую грубо сколоченную скамейку, перегородки с оконцами-бойницами, над которыми тоскливо чернела надпись «касса». Прижавшись к узлам, заплечным мешкам, фанерным чемоданам с поблескивающими по углам оковками, на скамьях, на полу ютилась невзрачная публика, ожидающая своего парохода. Серая, безликая масса людей была словно чем-то опечалена или напугана: каждый старался разговаривать вполголоса, то и дело бросая настороженные взгляды на окружающих.

Нарочито вызывающе вела себя только разнузданная ватага мужиков, играющих в карты. Они громко комментировали азартный процесс, смачно матерясь, сморкаясь в пол и пуская в потолок кольца дыма. Вокруг хамоватых дядек, одетых в одинаковую черную робу, образовался словно вакуум. Гурьбу обходили стороной, словно боясь подхватить неизлечимую заразу. Было от чего робеть: после смерти Сталина и спустя еще пару лет из лагерей и тюрем власть выпрокинула на свободу тысячи амнистированных уголовников; страну захлестнула волна преступлений.

Одному из уркаганов жутко не везло. Он спустил все, что было, и по воровским понятиям был вынужден поставить на кон жизнь – чужую, а не повезет, так и свою.

- Банкуй, - ощерился подельник.

Взгляд уркагана ощупал толпу, алчно выискивая жертву, и задержался на Мише с сестрой.

- Вон те подснежники цыганки,- кивнул он в их сторону.

- Ты арапа не заливай. Иначе – амба, возьму на красный галстук. Беда на стреме.

Улучив момент, к маме тихонько подошла служащая пристани и торопливо прошептала:

- Уходите. Вас в карты проиграют и убьют. Вам надо схорониться. Детишек я спрячу, не волнуйтесь. Только не вздумайте милицию на помощь звать – бесполезно. Лягавые сами от урок шарахаются, как черт от ладана.

Женщина подхватила на руки укутанную в пеленки Таню, кивком приказала Мише следовать за ней. Они нырнули в какой-то закуток, женщина распахнула дверцу то ли чулана, то ли огромного шкафа.

- Полезай, - приказала она. - И чтоб ни звука, пока не позову!

Шкаф больше походил на хранилище пыли, собранной со всей пристани. Пыль, казалось, витала в воздухе, как первые снежинки ранней осенью. Он боялся закашлять или чихнуть.

Скособоченная дверца закрывалась неплотно. Сквозь щель видна была узкая полоска мрачного мира, утонувшего в полутьме, вселяющего ужас в маленькое сердечко. Мишу знобило, тело покрылось холодной испариной. Он готов был разреветься – истошно, в голос. И только конвертик на коленях, в которую запеленали ничего не подозревающую, мирно посапывающую Таня, не давал ему права проявить слабость. Он мужчина, покровитель, защитник. Так говорила мама.

Спустя какое-то время в помещение ввалился урка, пошарил взглядом по пустой комнате, матюгнулся, со злости пнул колченогую табуретку. Она отлетела к стене и рассыпалась.

Миша испуганно вздрогнул, почувствовав, как в пеленках беспокойно заворочалась потревоженная шумом сестренка. Бандит развернулся и вышел из помещения, а Миша все качал и качал на коленях причмокивающую соской Танюшу: не приведи бог, пискнет – и никто не даст ломаного гроша за жизнь «подснежников»…

Он потерял счет времени – казалось, прошла целая вечность, прежде чем в дверном проеме появилась фигура спасительницы, а вслед за ней в комнату вошла мама.

В зале творилось что-то невообразимое. Толпа гудела, как потревоженный улей на пасеке подлубовского деда , который привечал всех деревенских пацанов. Там, где когда-то вольготно располагались картежники, образовался пустынный островок. Пару скамеек кто-то уронил. На уцелевшей сидел милиционер в мышином мундире и что-то писал на листе бумаги. Рядом на полу в луже крови лежал человек.

- Это… он? – цепенея от ужаса, прошептал Миша.

- Он, – подтвердила спасительница. - Вас искал, а смерть его нашла.

Смерть тоже едва не нашла Мишу, когда он появился на свет. Родился рахитом. Очень страшным. Что неудивительно: в послевоенные годы женщинам и поесть-то нормально не всегда удавалось, что уж говорить о витаминах. Мама рассказывала: «Посмотрела на тебя - перепугалась». Бабы горестно поджимали губы, советовали, сочувствуя: « Ой, Валя, мучаться тебе с ним всю жизнь придется. Сделай что-нибудь. Удави, что ли…» Мама отвечала: «Я же его под сердцем выносила, и Вася ждал сыночка, разве ж я решусь на такое». Мужу рассказала, а он успокаивает: подожди, пройдет время, окрепнет.

Принялись Малюшины сыночка молоком козьим отпаивать. Когда исполнилось два года, никто в нем рахитика уже не признавал. Удивлялись, глядя на крепыша: как такое возможно? Правда, мало кто знал, что кроме молока мама «баловала» ребеночка кашками. Она работала на току нормировщицей и, набравшись дерзости, время от времени умудрялась загрузить рукавичку горсточкой зерна. Однажды ее подловили, и чуть не усадили на скамью подсудимых.. Но председатель колхоза каким-то образом сумел ее огородить от неминуемого и скорого на расправу суда.

А «сердобольные» женщины, советовавшие удушить мальца, сами хлебнули горя: у одной ребенок стал инвалидом, у другой сына парализовало…

Проблем с провиантом в Тикси не знали. Продуктовые карточки выдавали даже приблудным бичам – важен был факт проживания за Полярным кругом. Здесь не навешивали ярлыков второсортности на безработных, наравне со всеми отоваривая тушенкой, сгущенкой, сахаром, маслом и всем остальным вплоть до печенья. Мише очень нравилась обязанность ходить в магазинза продуктовыми наборами. Лучшее в мире занятие и удовольствие – ощущать, как таяли во рту «подушечки» - конфеты, припудренные какой-то необъяснимо сладкой сахарной мукой.

Худшим занятием была ежедневная каторга – корпеть над школьными тетрадями и учебниками. Учителя жаловались маме: «Он же у вас способный. С задачами по математике справляется, а по другим предметам перебивается с двойки на тройку». От мамы ему доставалось постоянно, а на ее вопрос «почему?», разве он мог сознаться, что влюбился учительницу математики. Она была хороша собой и молода. Но главное – добра и отзывчива, никогда не повышала голос на детей, не обзывала их оболтусами и бездарями. Всего этого с лихвой хватало на остальных уроках.

В последней четверти контрольную работу по математике он завалил. Все были в ужасе от непроходимой тупости орясины. А его душа ликовала: появилась возможность весь июнь ходить на занятия по математике, витая в облаках несбыточных грез.

Через месяц он легко разделался с контрольной. Учительница устало поинтересовалась: «Миша, зачем ты разыграл эту глупую комедию?». Его лицо густо залило краской...

Осенью он узнал, что математику будет вести другой преподаватель. Его любовь уехала из Тикси. Навсегда.

Переходный возраст развил в нем комплексы из-за «ущербной» внешности. Волосы на голове он смазывал подсолнечным маслом, чтобы распрямить завитушки. А вот рост стал настоящим проклятием – любая маломальская шалость на перемене оборачивалась снижением оценки по поведению: сложно было не заметить торчащую над кучей мала «версту коломенскую». В пупок ему дышащие одноклассники были неприметны.

Еще он был борцом за правду, что уже не лезло ни в какие педагогические ворота. Учитель всегда прав, иных вариантов не существует, внушали ему и в школе, и дома. Они умны, рассудительны, благородны. А он не хотел молиться ходячим иконам, видя, что этими людьми движет страх. Страх оказаться неправыми, плохими, виноватыми.

«Хулиганистого» ученика учителя прессовали с особым пристрастием. И уже считалось неважным, подготовился ли к занятиям Миша Малюшин - шпане не место в нормальной советской школе.

Каждый раз, дождавшись звонка с последнего урока, он сломя голову мчался домой, на ходу застегивая пальто и поправляя шапку. Однажды дело могло закончиться непоправимым.

Февральская метель к полудню разыгралась не на шутку. Штормовой ветер с Моря Лаптевых закрутил такие вихри, что дороги перемело в считанные минуты. Поселок замер. Школы, детсады стали спешно закрываться. Ребятню и воспитателей развозили по домам на вездеходе.

Миша с тоской вглядывался в непроглядную пелену за окном, ожидая, когда она хоть чуть-чуть отступит, вспоротая фарами вездехода. Транспорт плутал по соседним улицам. «Дом через дорогу, доползу как-нибудь», - подумал он и полез в форточку. Приземлился в пухлый снеговал, и тут же ему на голову свалился портфель, брошенный вослед одноклассником. Прикрывшись им, как щитом, он направился к дому. Сделал шаг, два, и вдруг порывом ветра его бросило оземь, перышком понесло по сугробам, швырнуло в какой-то намет.

«Где школа, где дом?»- лихорадочно соображал он, пытаясь сориентироваться. Попытался приподняться, но неведомая сила пригибала к земле, не позволяя распрямиться или хотя бы встать на четвереньки. Он пополз, ошеломленно отметив про себя, что не видит даже варежек на вытянутой руке – все поглотила снежная тьма. Полз, пока не стал проваливаться в еще более глубокие заносы. Выходит, промахнулся: дом остался за спиной, а может, вообще не в ту сторону пластался.

Сил уже не оставалось. Нащупав какой-то бугор, решил укрыться за ним и переждать непогоду. Озноб постепенно отступал. По телу разливалась нега. Глаза смежило. Навалился сон...

Проснулся оттого, что кто-то яростно тряс его, словно яблоню в соседском саду в отсутствии хозяина. Его немедля отвезли в больницу, поместили в ванну с раствором фурацилина. Потом кожа на руках и ногах сползала чулком. Тело покрылось волдырями. «Ну, молодой человек, тебе еще повезло, что лицо руками догадался закрыть»,- успокаивал его доктор.

Чудесным своим спасением он обязан… портфелю. В лучах мощных фар вездехода, на котором его кинулись искать, блеснул металлический уголок - им были обиты ребра портфеля, наполовину засыпанного снегом. Поразительно, как этот слабый блик смог заметить водитель.

Много позже он прочитал у Джека Лондона, что человек действительно ничего не чувствует, когда замерзает. Это легкая смерть.

Наступил момент, когда со школой все же пришлось расстаться. В четырнадцать лет он оказался на улице: в обычную школу директор приказал на порог не пускать, а в вечернюю не брали – не дорос и не трудоустроен. Пришлось папе идти на поклон к начальнику жилищно-коммунального хозяйства Горенюхину. Оформили подсобным рабочим. Но пролетарская должность лишь звучала прилично. На самом деле он чистил выгребные ямы и туалеты. Зимой долбил смерзшиеся горы нечистот, а летом брал в руки вожжи и на конной повозке, в которой возвышалась огромная бочка, вез все те же нечистоты на свалку, открывал задвижку... Роились тучи благодарных мух, витали ароматы экскрементов…

Это был жестокий удар по мальчишескому самолюбию.

Мама в сердцах грозила: «Будешь вечно работать у Горенюхина – дерьмо выгребать. Другой специальности у двоечников не бывает». Слушать ее укоры было невыносимо, но мамы он боялся пуще огня и, стиснув зубы, терпел, молча сносил упреки, украдкой смахивая со щек предательские слезы. Да и стыдно было - уже девчата на горизонте зазывно светились маяками, а он проводил время в обнимку с вонючей бадьей.

После трудовой смены Миша поднимался на чердак, скидывал омерзительнуюрабочую робу, развешивал спецовку на трубах и в спортивном трико спускался домой, блаженно плескался в душе и шел… в школу рабочей молодежи.

Преподаватели там подобрались душевные, знающие, как вдолбить знания даже в самые невосприимчивые мозги. Хотя до некоторых Подлубовских учителей им было далековато, но они свое дело сделали: записной хулиган и двоечник стал прилежным учеником.

Надо только разговорить человека, эмоции которого, похоже, резко идут на убыль, едва фотограф приступает к делу. Вот он в кителе, увешенном наградами, - по-деловому сдержан и строг лицом. Вот с сестрой Таней – раскованно улыбается. Вот в окружении многочисленных детей и внуков – на лице едва заметна тень легкой напряженности, наверное, прочувствовал ответственность перед младым поколением.

Глава 2 Пристань становления

Работая начальником Покровской пристани, Малюшин практически всю бригаду укомплектовал из бывших сидельцев. В 70-е годы с ними было намного легче и проще находить общий язык. Они очень ответственные - задание дал, повернулся, ушел. Знал: в доску разобьются, но выполнят.

Отмотав срок, люди выходили за ворота лагерей и тюрем, не зная, куда податься: многих давно не ждали на малой родине, им негде было жить, и никто не горел желанием предоставить им работу. Только молодой начальник пристани чудил: зачислял в штат, прописывал в общежитие.

Остепенившись, почувствовав свою нужность, мужики обзаводились семьями, переезжали в дома, построенные хозспособом. Устроившись на свободе столь чудесным образом, получая приличную зарплату, бывшие зэка буквально боготворили своего начальника. И готовы были вылезть из кожи вон, если потребуется выполнить его просьбу. Так были устроены эти люди, считавшие, что за доброту надо платить по самым высоким расценкам. Но вот заморочка - он ничего не просил!

Ушлая братва тем не менее находила способы, как отблагодарить хорошего человека. И даже перевод Малюшина на новое место работы не утратил обоюдных симпатий.

Начальник Якутского речного порта Виктор Афанасьевич Рукавишников был человеком старой закалки - честный, принципиальный, заботящийся о флоте и речниках. Себя не щадил и от других требовал такой же самоотдачи. Закаленный в боях с Квантунской армией, совершивший переход через пустыню Гоби и горный хребет Хинган, с боями дошедший до Порт-Артура не налегке, а в составе минометного расчета, он сам никогда не уповал на поблажки и не сулил легкой жизни подчиненным. Даже тем, к кому откровенно тяготел.

Нескрываемые симпатии вызывал у него начальник Покровской пристани Михаил Малюшин. Планы выполняет, ведет строительство жилья для речников, еще и пьянчужек воспитывает, нянчится с ними, на праведную жизнь наставляет. И все-то у него идет ладно, куда ни глянь.

Удивительно и другое: никто жалобы на него не строчил. Партийные да профсоюзные вожди, стражи моральных устоев и социальной справедливости, маются от безделья. А ведь зеленый до безобразия начальничек мог стать лакомым кусочком!

- Ты вот что, давай-ка ко мне замом перебирайся, - заявил однажды Рукавишников.

- Виктор Афанасьевич, - взмолился опешивший протеже,- помилуйте, я и опыта еще не набрался, и не все сделал, что планировал.

Рукавишников от удивления даже растерялся, но промолчал. Только рукой махнулся недовольно, дескать, пожалеешь еще. Спохватишься, когда закиснешь в своем поселка. Тут и призовет столичная любота, да поздно будет: нетути для выпендрючих свободных вакансий.

Однако Малюшин продолжал работать - истово, одержимо. И чего-то никак не закисал. Начальник порта снова предложил переезжать в Якутск. И снова получил вежливый отказ.

Было о чем поразмыслить Рукавишникову, повидавшему на своем веку разных подчиненных. Только не припомнил он, чтобы кто-то от повышения по службе отказывался. Иные, кроме мохнатой руки в обкоме партии, за душой ровным счетом ничего не имели, но так и норовили занять кабинет повыше с подачи покровителей. А с Малюшиным все шиворот-навыворот выходило.

Покровская пристань слыла передовым предприятием, работала почище швейцарских часов. Коллективу как по расписанию вручали знамена, дипломы, выделяли премии. Зарплата высокая. Но не рано ли якорь вздумал бросить этот орел упертый? Неужели и в самом деле решил, что бога за бороду ухватил, достиг профессионального потолка? Как же до него не доходит, что должность начальника пристани мелковата? Судя по хватке, далеко ведь может пойти…

Однажды Малюшину позвонили из Якутска: ждите начальника порта с главным инженером и одним из заместителей. Стали готовиться к приезду комиссии. Устроили аврал на причальной стенке, но больше трех совков просыпавшегося цемента ничего не наскребли –чистоту и порядок тут блюли пуще морального кодекса строителя коммунизма.

Приехал Рукавишников, походил по территории, поговорил с людьми о житье-бытье. Те в один голос рапортуют – почти Маяковского цитируют: и жить хорошо, и жизнь хороша!

- Поехали, – неожиданно скомандовал начальник Малюшину.

«Волга» легко вынесла пассажиров в гору, вот уже скрылись позади крайние дома поселка, а водитель и не думал сбавлять газ.

- Что-то я ничего не пойму, Виктор Афанасьевич, мы куда едем? – осведомился Михаил.

- Сиди, так надо, - нехотя отозвался начальник. – Потом поговорим.

Надо, так надо. Оставалось только гадать всю дорогу, что за разговор предстоит. Зам с главным инженером словно воды в рот набрали, стиснули его плечами с обеих сторон и упорно пытаются что-то разглядеть на пыльных обочинах.

Так и доехали до речного порта, не проронив более ни слова. Так же молча поднялись на второй этаж конторы. Рукавишников открыл кабинет заместителя по кадрам и общим вопросам.

- Проходи, устраивайся, - кивнул он на кресло за рабочим столом. - Вот тебе ключи от кабинета. Не выйдешь на работу - уволю, на х..!

Развернулся и ушел.

Михаила нервно шагал по кабинету, соображая, что же предпринять. Воле сурового начальника придется подчиниться – никуда не денешься. Но с собой у него ни паспорта, ни денег. Где ночевать, на что жить? Немного успокоившись, привел мысли в порядок. «Ну, - думает,- зам я или не зам?» - и пошел в гостиницу. Дежурные администраторы его знали – часто здесь селился, когда вызывали в Якутск. Поздоровался и, как на духу, выложил:

- Точно не скажу, но, видимо, я новый заместитель начальника порта. Мне понадобится номер в гостинице.

Так одна проблема была решена. Но ведь еще и деньги нужны. Отправился к Александру Зыкову (тогда он был диспетчером, а позже стал заместителем начальника пароходства). Рассказал ему о приключившейся истории, он поздравлять стал, ну и деньги, само собой, одолжил.

Проходит один день, второй, неделя. Потихоньку в курс дела стал входить, а лишний раз попасться на глаза Рукавишникову робел. Наконец он сам вызвал, спрашивает:

- Освоился?

- Все хорошо. Только мне бы вещи свои привезти.

- За чем дело стало, поезжай.

Малюшин позвонил на пристань, предупредил, чтобы ключи от его комнаты в общежитии на вахте были. По привычке в первую очередь наведался на причал. Глянь, а флот стоит. Баржи замерли у стенки, грузчиков нет, краны не работают. Между тем, до обеденного перерыва как до Луны на тракторе.

Малюшин - к диспетчеру:

- Что случилось? Почему никто не работает?

- Михаил Васильевич, я ничего не могу сказать. Позвоните Борису Богдановичу, он бригадир, пусть объяснит.

Но бригадир не стал ничего объяснять, а заявил: «Мы ждем вас наверху». Пришлось ехать в общежитие. Борис Богданович на пару со звеньевым вышли на крыльцо общежития – расфуфыренные, им бы еще смокинг с бабочкой под бычьи шеи.

- Вы не на свадьбу собрались, разодевшись в пух и прах? – поинтересовался Малюшин у своих бывших подчиненных. – Может, кто-то объяснить, что происходит?

- Не волнуйтесь, Михаил Васильевич, все нормально. Прокатите-ка лучше нас – вон ведь какая красавица при новой должности вам положена, - кивнул бригадир на припаркованную «Волгу».

Ехать пришлось на окраину поселка. В ресторан. К тому времени там собрался весь коллектив - с женами, детьми. Малюшин в недоумении:

- Объясните, наконец, что тут делается?

Толпа практически хором отвечает:

- Проводы вам решили устроить, отметить новое назначение.

- Так ведь рабочий день, суда простаивают.

- А капитаны с нами за столами сидят. Да вы не переживайте, мы обо всем договорились, в нормы уложимся.

Его бросило в краску. Из-за того, что он стал причиной всей этой сумятицы.Чувство неловкости и даже стыда охватило его, когда один за другим заговорили люди. Жены благодарили за избавившихся от алкогольного порока мужей, бывшие любители заложить за воротник – за человечность и спасенные судьбы, отсидевшие срок (а кое-кто и не один!) – за святое доверие, чувство, подзабытое за решетками тюремных камер. Он слушал исповеди этих простых, искренних людей, не привыкших юлить, не приученных угодничать, при случае режущих правду-матку в глаза, и предательский комок подступал к горлу…

Но вот настало время уезжать. К ресторану подъехал грузовик. В кузове его едва поместились холодильник, ковры, модная чешская стенка, кухонный гарнитур, диван…

- Это вам от нас, - радостно галдела толпа, обступившая своего бывшего начальника.

Тут Малюшин не выдержал, взмолился:

- Что же вы делаете, меня же посадят, до Якутска доехать не успею.

- Не боись, Михал Василичь, у нас на каждый винтик документ справлен.

Вышел Малюшин на берег Лены – расплакался: такой коллектив приходится терять...

Приехав в речной порт, отправился прямиком к начальнику.

- Виктор Афанасьевич, или следователей из ОБХСС вызывайте, или своей властью наказывайте!

- Рассказывай, что стряслось, - вперился настороженным взглядом Рукавишников.

Выложил Михаил все, как на духу.

Рукавишников глянул из окна на грузовик с «приданым», немедля позвонил на бездокументный склад:

- Сейчас подойдет машина. Пятитонный контейнер потребуется. Если не хватит, второй ставьте и загрузите мебелью, - и, обращаясь к Малюшину, сказал: - Пусть мебель пока на складе побудет. В самое ближайшее время я решу, где тебе жить.

Вскоре Михаилу вручили ордер на однокомнатную квартиру. Подаренную мебель туда едва втиснули. Стенку и так вертели, и эдак, еле пристроили. Кухонному гарнитуру с грехом пополам место скроили. Все стены коврами увешали.

Года за два до своего нового назначения Малюшину досталась «шуба» с барского плеча - УАЗ-469, легендарный советский джип. Правда, по телефону его тут же предупредили, что автомобиль после в аварии.

- Восстановишь – пользуйся, нет – выбрось на свалку, - дал совет Виктор Афанасьевич.

Привезли машину, выгрузили. Глянул Михаил на царскийподарок – руками всплеснул: что там восстанавливать, когда, кажется, ни единого узла целого не осталось, груда металлолома.

Пригласил бригадира.

- Борис Богданович, вот подарок от Рукавишникова, только я не знаю, что с ним делать. Не посоветуете?

Бригадир поглядел на груду железа, хмыкнул иронично, но, видя расстроенное лицо начальства, поторопился успокоить:

- Ладно, что-нибудь придумаем.

Уром следующего дня «куча металлолома» бесследно исчезла.

На недоуменный вопрос бригадир заявил:

- Отдал ребятам. Пусть покумекают, авось, что-то и сотворят.

Прошло ровно два дня. Михаил подъехал на «летучке» к пристани, смотрит - новенький уазик стоит. «Кто это к нам наведался?» - мелькнула мысль. Идет по берегу, рабочие озорно глазами постреливают. Борис Богданович, как обычно, спокоен и невозмутим.

- Какие гости к нам пожаловали? – спрашивает Малюшин у девчат в бухгалтерии.

- Да нет никаких гостей.

- А машина чья?

- Когда мы пришли на работу, она уже тут стояла.

Спрашивает Бориса Богдановича: кто же все таки приехал? А он довольно улыбается:

- Это ваш уазик. Который Рукавишников прислал.

- Шутите! Под окнами-то абсолютно новый.

Уазик с подачи бригадира оказался в зоне. Мастеровитые сидельцы накинулись на машину, как муравьи на арбузную корку, за два часа разобрали до винтика. Специалистов-то в зоне хоть отбавляй. Тут и слесари, и жестянщики, и мотористы. Кто коробкой с раздаткой занялся, кто мостами, кто двигателем. Начальник зоны Панкратов позже признался: «Когда узнал, что для тебя уазик, сам раздобыл запчасти, чтобы не подсунули какое-нибудь барахло».

Приехал как-то Михаил Малюшин в речной порт. Документы сдал, вышел из конторы, а перед крыльцом Рукавишников стоит, с уазика глаз не сводит. Спрашивает:

- Кто это такой машиной разжился?

- Так это ваш подарок.

- Давай меняться!

- Нет, Виктор Афанасьевич, при всем уважении к вам, не получится. Она слишком дорога мне. Это память о бескорыстных людях, которых ценю и уважаю.

Борис Богданович в авторитете был и в порту, и на зоне по соседству с поселком. Отсидел по дурости за хулиганство. Пока сроки мотал, перечитал все книги в тюремной библиотеке. Да не по разу. Читал запоем и все подряд – книги, журналы, газеты. Любимое занятие - кроссворды составлять. Еще увлекся биологией и географией.

Без его вердикта Малюшин практически никого не принимал на работу. По сути, он был правой рукой начальника пристани, хотя в должностной иерархии стоял на пару ступенек ниже заместителей, диспетчеров. Бригадир рьяно «просеивал» соискателей. А начальника уверял: «Я знаю, кого можно принимать, а от кого следует держаться подальше - каждого насквозь вижу. Вы –то по доброте своей можете всех подряд в штат зачислить. Потом с шаромыжниками греха не оберетесь».

Публичные люди в наше время озабочены собственной персоной настолько, что нанимают на службу имиджмейкеров. В ту пору за модными тенденциями не гнались, индивидуальный стиль не разрабатывали, о визаже понятия не имели. Престиж начальников поддерживали любящие жены либо преданные секретарши. Малюшин семьей еще не обзавелся, секретарша не полагалась по штату. О его престиже однажды решил позаботиться все тот же Борис Богданович, неодобрительно заметивший:

- Что вы с металлическими зубами-то ходите?

- Да какая разница?

- Не солидно. Есть возможность золотые коронки поставить.

- Ну да, это ж сколько денег надо!

- Не хотите золотые – ваше право. Но рандоль и то приличнее будет смотреться.

«Ладно, - подумал Михаил, - рандоль, так рандоль. Кто мне в рот будет заглядывать?»

Привели его в зубной кабинет при тюремной санчасти, сняли замеры. Тут же запломбировали проблемные зубные каналы. На третьи сутки приглашают на примерку. Коронки получились ладные, подошли тютелька в тютельку. Знакомые интересуются: «Золотые?» «Ага,- отвечает,- золотые». И смеется, дескать, юмор сами должны оценить.

Спустя пару лет приспичило ему обратиться в стоматологическую поликлинику. Врач как бы между делом поинтересовался, где ему зубы в порядок приводили. Признался, что в зоне. Дантист восхитился: так качественно далеко не всякий сумеет.

- А золото, - спрашивает, - где брали, если не секрет?

- Какое золото? Рандоль это.

- Это вы мне говорите - рандоль? Не хитрите! Я еврей, и знаю, что такое золото.

Малюшина словно жаром обдало: обманули! Решил разобраться.

- Борис Богданович, это что за дела такие?

- Ну, зачем вам было знать? Зачем знать другим? Говорите всем, что рандоль - и все.

В ту пору опричники советской власти, сторожившие социалистическую собственность, могли «упаковать» на нары кого хочешь - только повод дай. Золотые коронки – отличная зацепка: драгметалл являлся исключительно собственностью государства.

Железной хваткой государственная машина сковала абсолютно все сферы жизни. На производстве вводились ограничения, препятствующие… росту производительности труда. Вкалывать, как Стаханов – это пожалуйста, только свыше трехсот рублей никогда не получишь: считалось, «сверхдоходы».

Стахановцы Покровской пристани, пораскинув умом, нашли способ, какв два раза сноровистее загружать баржи. Бухгалтерия тут же заявила, что вынуждена будет урезать причитающиеся выплаты –«сверхдоходы» ни в какие тарифные ворота не лезли. Что было делать: следовать инструкции или поступать по совести? За инструкцией как за каменной стеной – ни одна ревизия не страшна. А совесть - фиговый листок; проверяющие будут кричать на каждом углу, что сорвали покровы с лихоимцев, покусившихся на финансовое благополучие государства. Хотя, если разобраться, ускоренная погрузку судов сэкономила в сотни раз больше денег, чем сумма премиальных для пролетариата, от имени которых чиновники рулили страной.

Михаил Малюшин обходил рогатки уравнительной системы, до крайности рискуя быть уличенным в нарушении инструкций и законов. Решил не ждать светлого будущего, когда восторжествует принцип «каждому по труду». Объемы есть, они не «нарисованы», почему бы не разнести причитающиеся выплаты на межсезонье, когда зарплата резко падает? Уловка на грани фола, что и говорить. А куда было деваться при социалистической уравниловке?

Заполучив Малюшина в заместители, Виктор Афанасьевич Рукавишников не учел одного очень серьезного «изъяна»: подопечный не состоял в рядах КПСС. А должность была номенклатурная, без партбилета в кресле не усидеть. Секретарь парткома специально для него выпросил квоту в обкоме партии. Пробивными своими способностями в душе восхищался, ждал всяческих благодарностей. И испытал немалый шок, когда Михаил отказался писать заявление.

Так повторялось из раза в раз. В конце концов секретарь парткома вскипел:

- Надо что-то делать! Это непорядок, когда заместитель начальника порта беспартийный. В обкоме уже обратили на это внимание и просят объяснить, до каких пор коммунисты намерены терпеть подобную беспринципность.

В партию Михаил не вступал по целому ряду причин. Например, папа много и часто вспоминал, как хорошо жилось работящей и зажиточной семье в Подлубово, пока не пришли коммунисты из местного комбеда и не раскулачили. Вывезли все, что попало под руки, амбары опустошили, даже с сараев сорвали кровлю. Пацаном он представлял эту ужасную картину грабежа средь бела дня и его колотило от негодования.

Приехав в гости к родителям, он поделился тревожными мыслями с отцом.

- Возможно, мне придется с этой должностью расстаться. Не хочу в партию вступать.

А папа советует:

- Ты вступи, дело прошлое, довольно обиды вспоминать.

По большому счету, дело не только в обидах. Он не был ярым противником партии. Но как человек совестливый, наблюдательный и здравомыслящий не мог не видеть, что КПСС вовсе не политическая структура, а орган управления, сующий свой нос, куда сочтет нужным – не важно, колхозные это грядки или спальни граждан. Рядовые коммунисты не имели никакого влияния на принимаемые решения, а число прохиндеев, проникших во власть и штампующих эти решения, стремительно росло. Он не видел себя в такой структуре, угнетающей человеческое достоинство и свободу.

Василий Андреевич ничего не смог противопоставить этим аргумента. Но попытался помочь трудоустроиться. Он работал персональным водителем Гейдера, начальника морского порта. Рассказал ему, в какой переплет попал сын.

- Раз он в Якутске работал замом, пусть ко мне приходит, я его с удовольствием возьму, - подарил надежду начальник порта.

Младший Малюшин Гейдеру с ходу объявил: согласен, дескать, на любую должность, хоть диспетчером, поскольку понимает, что между речным и морским портом разница большая. Гейдер обещал переговорить с первым секретарем райкома партии:

- Он нормальный мужик. Должен пойти навстречу.

На следующий день Малюшина приглашают к «первому». Михаил не стал рисоваться, выложил все, как на духу. «Первый» тоже был откровенен:

- Давайте так. Пока я здесь, будете работать, я закрою глаза на вашу биографию. Нам нужны специалисты.

Гейдер написал отношение в Якутский речной порт с просьбой о переводе.

- Как только приедешь, мы тебя отправим на шесть месяцев в Ленинград для повышения квалификации.

Разговор с Рукавишниковым выдался недолгим. Виктором Афанасьевичем был в своем амплуа. Не дочитав официальную бумагу коллеги из Тикси, он в ярости порвал ее и швырнул в урну.

- Ты чего это удумал? – еле сдерживая себя, спросил он.

- Хочу, чтобы вас не допекали больше, и без того страдаете, выгораживая меня.

- Так дело не пойдет,- отрезал начальник порта, - ты должен остаться, выбирай любую должность.

- Какую? Кто позволит работать без партбилета?

- И все же подумай. Ты надежный. И ты мне нужен.

Придя домой, Михаил погрузился в тягостные думы. Что делать? Документ о переводе уничтожен, а без него стаж, льготы – все коту под хвост.

На следующий день узнает, что Нюрбинскую пристань, принадлежащую пароходству, передают Якутскому речному порту. Чем не шанс? Идет к Рукавишникову:

- Виктор Афанасьевич, давайте я в Нюрбу поеду.

- Да ты что, с ума сошел? Нормальные люди не знают, как оттуда сбежать. Там разруха полнейшая, поэтому пристань и передают нам.

- Если доверяете, не отказывайте.

- Ты бы вначале съездил да посмотреть.

В Нюрбу Малюшин отправился вместе с другим заместителем Рукавишникова. По официальной версии – с проверкой. Когда собрали коллектив, Михаил вдруг стал замечать на себе изучающие взгляды из зала. Николай Николаевич ??????????? речь с трибуны произносит, а люди на него ноль внимания – им Малюшин очень уж интересен. Оказывается, пока посланцы Рукавишникова до Нюрбы добирались, сарафанное радио уже раструбило, что прибудет потенциальный кандидат в начальники.

Совещание закончилось, пришли в гостиницу, Николай Николаевич с сочувствием говорит:

- Ты же в петлю голову суешь. Посмотри, кругом разруха, это же какой-то ужас. Подумай, стоит ли овчинка выделки.

- Нет, я соглашусь. Мне тут спокойнее будет.

Одна препона: начальник пристани тоже должен быть партийным. Рукавишников решил эту проблему. Он вместе с первым секретарем райкома КПСС Порт-Артур штурмовал, поддержкой боевого друга и заручился. На бюро райкома партии нового начальника пристани утвердили без проволочек.

Впрочем, в Нюрбе Михаилу Малюшину еще придется схлеснуться с партийными чинушами…

Глава 3 Прикованный к Нюрбе

Скромная по сибирским меркам река Вилюй, о которой в европейской части России мало кто слышал, на запад от Уральского хребта равных себе не знает. Кроме Волги, разумеется. Полторы тысячи километров водных путей обслуживала пристань, а в начале 90-х их протяженность увеличилась еще почти на тысячу километров. Это к вопросу о размахе акватории, доставшейся Михаилу Малюшину со всеми ее неохватными проблемами. К извечной теме отсутствия надежного кадрового потенциала добавились и весьма специфические особенности судоходства, и бытовая неустроенность речников, и болезненная адаптация к рыночным условиям. Короче, избитый сюжет про мучения «красных директоров», пустивших в конце концов по миру родное предприятие. Только пристань Нюрба, с начала двухтысячных годов известная под брендом ООО Судоходная компания «Вилюй», потрясений счастливо избежала. Впрочем, это очень скромно сказано. За все годы, лихорадившие экономику страны, речникам Нюрбы лишь однажды на месяц задержали зарплату.

Кадровый голод Малюшин с ходу утолил за счет варягов. Дал объявление в газете «Труд». И к началу первой же навигации укомплектовал штаты. Люди потянулись отовсюду – приехали даже из Казахстана и с Украины. Кто «за туманом и за запахом тайги», кто за «длинным рублем». Надежды и тех, и других сбылись. А главное, случилось то, что многие просто в расчет не брали: проведя за штурвалом теплохода или поматросив сезон- другой, они вдруг ощутили необъяснимое чувство кровного родства с Нюрбой и бросили якорь в промозглом северном городке, завели семьи, если не успели сделать это раньше, и нарожали детей.

Проблему нехватки жилья решили методом народной стройки по завершению навигации. В Нюрбе вырос целый микрорайон речников. В Республике Саха не было других предприятий, где никто из работников не стоял в очереди на жилье.

Но главное – Михаил Васильевич не ждал, когда созреет благоприятная ситуация. Он сам ее создавал.

Люди стали его опорой во всех начинаниях. Даже те, кто еще ходил в школу. Подростки в летние каникулы валом валили на пристань, чтобы устроиться на работу в качестве юнг на судах либо на берегу. Вместе со сверстниками без всяких поблажек вкалывали и его дети.

Возникла своеобразная конкуренция на рынке детского труда в отдельно взятом поселении. Самое тяжелое решение, которое принимал начальник пристани, –отказывал в работе ребенку из благополучной семьи. Вне конкурса шли детдомовцы, ребята из малоимущих семей, нуждающиеся в деньгах, и самые отчаянные сорвиголовы, успевшие на старте жизни уже что-то натворить. Вот им и включен был зеленый свет. Пристани стала для них и школой, и второй семьей, сколь банально это ни звучит.

Директором детдома обеими руками был за то, чтобы его подопечные не болтались в свободное время по улицам, не ошивались по злачным местам, а шли бы к речникам на базу, где им позволено играть в бильярд, заниматься в кружках художественной самодеятельности.

Потом настали иные времена. Тьма проверяющих - от детских омбудсменов до инспекторов по технике безопасности - черными воронами закружили над пристанью, вынюхивая нарушения. «Эксплуатация детского труда» попала под строжайший запрет. Малюшина несколько раз штрафовали. Самое смешное, грозные протоколы недрогнувшей рукой заполнял бывший работник пристани. Его все знали как облупленного: пьянчужку несколько раз увольняли. Получив должность, он пустился во все тяжкие, власть употребляя.

Недавно в Барнауле Михаила Василевича разыскали бывшие воспитанники Нюрбинского детдома. Устроили вечер воспоминаний: рассказывали, как работали на пристани, как, гордые собой, стояли в очереди у кассы, чтобы старательно вывести закорючку в ведомости на выдачу зарплаты.

- А помните,- спрашивают, - как вы отмазали нас от уголовной ответственности?

- Да не было такого, сказки это.

- Забыли, значит. Мы ночью пробрались на базу и уволокли лист железа, чтобы заказать из него «буржуйку» - стены спален в детдоме промерзали, вот и решили установить дополнительное отопление. Когда обнаружили пропажу, поднялся шум. Мы глупые были, неподъемный железный лист тащили волоком. По снежному следу к нам в детдом и пришли милиционеры. Составили протокол, объявили, по какой статье загремим в колонию.

И правда, вспомнил он, была такая история. Пришел к Малюшину следователь, докладывает:

- Факт хищения социалистической собственности установлен.

- Установлен факт пострашнее, – отвечает: - дети мерзнут. Протокол прошу уничтожить. Железо воровать им больше не придется - печкисварим в порядке шефской помощи.

Трудно сказать, как бы сложилась судьба подростков, попавших в колонию по глупости. Стали бы они самодостаточными людьми – большой вопрос.

Шефская помощь не ограничивалась материальными и финансовыми вложениями. Продолжить образование – вот на чем без устали настаивал начальник пристани. Была организована школа командного состава – ребята получали удостоверение на право командовать флотом до определенной категории, Так прививалась любовь к будущей профессии. По-настоящему «привитых» отправляли на учебу в Якутское училище и в академию водного транспорта

Когда детский дом закрыли, пристань взяла шефство над Убоянской средней школой и Чаппандинским домом детства. Затем география попечительства вышла за привычные рамки: пристань взяла под патронат Оросунский музей народной педагогики Верхневилюйского района. Фамилия Малюшина все чаще звучала в контексте с педагогическими достижениями республики.

Его педагогические воззрения порой не вмещались в рамки официальных установок. Едва заступив в должность, он наткнулся на вывешенный в конторе табель успеваемости школьников. Тут же распорядился:

- Уберите! И чтобы больше никогда этой «доски позора» я не видел.

- Как же так? – возмутились общественники. – Людей надо извещать, как учатся их дети. Родителям должно быть стыдно, если ребенок не успевает в школе.

Малюшин не стал спорить. Сам снял со стены лист ватмана.

Через неделю свеженькая ведомость красовалась на том же месте. Такую бурю негодования сотрудники пристани не ожидали от внешнеуравновешенного начальника.

- Не позволю, - горячился он, - позорить капитанов, их жен! Пусть со своими детьми разбираются дома. Мало ли что у ребенка не склеилось на уроке. Может, это нечаянная промашка. И что, трубить об этом на всю округу? Чтобы родителей довести до белого каления, натравить на ребенка, который может окончательно замкнуться в себе, обрасти комплексами?

На глазах изумленных подчиненных начальник пристани сорвал табель и порвал его в клочья.

Трубадуры карательной педагогики затаили обиду, стали писать кляузы. Обошлось без оргвыводов. Боевой товарищ Виктора Афанасьевича Рукавишникова первый секретарь райкома партии Дохтуров А. А., выслушав спорщиков, устало вздохнул: «Ну не можем мы без перегибов!» Кто впал в излишнюю крайность, осталось только гадать. Малюшин всем своим видом дал понять, что оппоненты. Убедил таки жалобщиков: с тех пор табели исчезли из поля зрения работников пристани.

Свою правоту Михаил Васильевич привык доказывать на деле. Иногда процесс растягивался на годы. Его это не смущало. Главное - результат. Он готов ждать.

У одного из капитанов был сын – шпана редкостная. «Ох, накликает беду на свою головушку. Тюрьма по нему плачет»,- пророчили парню незавидное будущее. Хулигана откровенно побаивались и сторонились. А Малюшин присматривался. Раскусил, что парнишка далеко не дурак. Вызвал к себе в кабинет, побеседовал, пристроил в школу командного состава, хотя многие отговаривали: дескать, такого савраса без узды близко к флоту подпускать нельзя. Подопечный, вкалывая на вахтах, постепенно отвыкал коленца выкидывать – время на озорство оставалось все меньше и меньше. Потом пришла пора парня в речное училище направлять. Хоть не всем это решение по нутру было, но аргумент, что толковый, все на лету схватывает, крыть было нечем. Позже предпринял еще один рисковый шаг, назначив диспетчером. И парня словно подменили: остепенился, от выходок дурацких отвык, главное дело, все у него получается.

- Пора в институт поступать, - посоветовал ему по случаю.

- Нет, что вы, я не потяну.

- Потянете, потянете, вы человек основательный. Единственная просьба – не подведите.

Не подвел. Вуз закончил. По службе продвинулся. Некоторые, узнав о карьерном взлете, недоуменно переспрашивали: «Как, тот самый?!» «Именно тот самый, - пожимал плечами Малюшин. - Из него получился хороший специалист, руководитель. Его уважают капитаны. В довершении ко всему оказался прекрасным семьянином».

Удивляться столь чудесному перевоплощению вряд ли стоит. Секрет Михаил Васильевич в тайне не держит. Да и нет его, секрета. Когда людям доверяешь, они получают удовлетворение от своей работы, чувствуют, что на них возлагают большие надежды, и как результат - зреет ощущение собственного достоинства.

Грешно пытаться потушит в человеке даже еле уловимую искорку самоуважения. Встречались ему типажи, у которых пороки на лице словно топором вырублены. Приходили устраиваться на работу, протягивали пухлые от записей трудовые книжки. Он отодвигал в сторону формуляр с печатями, от которых рябило в глазах, спрашивал:

- Кто вы по специальности, где работали, почему остались не у дел?

Порой человек начинал привирать, пытаясь казаться лучше, чем есть, нес откровенную околесицу.

- Вы только не обманывайте, - останавливал фантаста Малюшин, - говорите правду, как бы это не выглядело грустно. Я здесь не для того, чтобы грехи отпускать, но понять постараюсь.

К такому повороту редко кто был готов. На других предприятиях канитель не разводили – открывали страницу с последней записью в трудовой книжке и тут же возвращали: обладатели «волчьих билетов» никому не были нужны.

- Уволили по 33 статье, - вздохнув, севшим голосом признавался проситель. - Но я не виноват.

Начинались оправдания, словно написанные под копирку: бригадир подставил, начальник цеха невзлюбил…

- Все таки, наверное, пьянка виновата?

- Ну, есть такой грех, - обреченно сознавался кандидат на вакансию, чувствуя, что сам себе подписывает приговор.

Но загадочный начальник произносил слова, которых от него не ожидали.

- Принимаю вас на работу, но с условием: остаетесь в коллективе только в том случае, если по завершению навигации не будет никаких нареканий. Тогда сможем направить в школу командного состава или в речное училище. Безусловно, обеспечиваем жильем. О выпивке прошу забыть. Попадетесь - мы с вами распрощаемся. Или отправим в лечебно-трудовой профилакторий.

Отказаться от зловредного пристрастия дано не каждому. С кондачка болезнь не сломать. Кое-кого по два раза приходилось отсылать в ЛТП. Один умудрился трижды отметиться за добровольной решеткой и все равно предпочел вернуться на пристань.

- Неужели хотите в четвертый раз отправиться в ЛТП?

- Завязал, Михаил Васильевич, зуб даю.

И действительно, бросил дружбу водить с «зеленым змием». Исправно работал трактористом, женился, а ведь сколько времени потерял, чтобы обрести нормальный человеческий облик. Может, и сгинул бы давно со свету в хмельном угаре, не приведи его однажды ангел-хранитель в кабинет начальника, который не брезговал цацкаться с забулдыгами.

Встречались, правда, до того беспутные экземпляры, что приходилось вежливо (!) выставлять за дверь.

- При всем уважении к вам, - так к горькому пьянице обращался начальник и при этом ни капли не кривил душой, ценя золотые руки работяги, - мы вынуждены вас уволить. Вы поработайте пока в других организациях. Мы вас найдем, когда потребуетесь.

Как правило, человека отовсюду гнали взашей. Или принимали на унизительных условиях. Таких, что он чувствовал себя не человеком, а ничтожным существом – ростки самоуважения, привитые во время работы на пристани, уже не давали покоя, терзали забубенную душу, требовали возврата на родную почву.

Наглому прошению противостоял начальник отдела кадров:

- Михаил Васильевич, он же опять сорвется, опять начудит. Сколько ж можно с ним возиться?

- Нет людей, которые не нужны. А он мастер от бога. Давайте примем. У нас судоремонт в разгаре, и я знаю, что двигатель он восстановит во чтобы то ни стало. Кому от этого плохо? У него появится еще одна возможность зацепиться на нашем предприятии. Нельзя человека лишать такого шанса, каким бы беспутным и неисправимым он не казался.

Коллеги над ним в таких случаях подтрунивали. Дескать, начался круговорот дерьма в природе. А он ни перед кем не закрывал двери и был убежден, чтонельзя свысока смотреть на тех, кому сложно побороть алкогольную зависимость, – это тяжкая болезнь, пусть и вызванная персональным слабоволием. …

Бог далеко не каждого осчастливил, расписывая их судьбы. Чья-то будущность начертана каллиграфическим почерком, чья-то выведена торопливыми каракулями. Но шанс исправиться есть у любого. Вопрос только в том, сумеет ли человек им воспользоваться.

Александр Эверестов отсидел в тюрьме четыре года. Куда ни пытался устроиться на работу – шарахались как от прокаженного. Тесть отправился к Малюшину.

- А что он умеет делать? – поинтересовался начальник пристани.

- Рисует хорошо.

- Ну вот, - обрадовался Михаил Васильевич, - нам оформитель позарез нужен.

Парень оказался старательным, сообразительным, безотказным. Потребовалось как-то подменить диспетчера, тут он под руку подвернулся. Случайно. Справился, однако. Как по нотам сыграл. Хороший получился из него диспетчер. Потом его перевели в коммерческий отдел. И тут он преуспел. Никто даже не удивился, когда он получил вузовский диплом: славный парень, как могло быть иначе?

Однажды он зашел в кабинет к начальнику пристани и, жутко смущаясь, произнес:

- Михаил Васильевич, меня приглашают на работу в поссовет. Вы не обидитесь, если я соглашусь? Мне так неловко, вы столько для меня сделали – на работу устроили, квартиру дали…

- Если у вас лежит душа к административной работе, конечно, соглашайтесь. Не будет получаться – с радостью примем обратно. Расставаться жалко, но не хочу, чтобы вы были мне обязаны всю жизнь. Дай Бог, чтобы и вы кому-то помогли стать на ноги.

Михаил Малюшин не кичился своей должностью. Скорее, в душе даже стеснялся. В каком-то смысле это тоже комплексы, уходящие корнями в незатейливый быт обычной рабочей семьи.

Решая вопрос, как поступить с пьяницей, он всегда сравнивал ситуацию с той, с которой был знаком с детства. Соседи по советским коммуналкам – общежитиям, баракам и многоквартирным домам – по преимуществу людьми были пьющими, особенно мужчины. Стакан водки скрашивал невзрачную жизнь в суровом краю, помогал «убежать» от цинги, выкарабкаться из полосы невзгод. Стадное поведение диктовали суровые условия жизни. Скрасить их мог разве что стакан водки.

Сам Михаил за всю свою жизнь лишь один раз притронулся к спиртному, да и то поневоле – долго отнекивался, но мама, следуя только ей ведомой фантазии, настояла: «Свадьба же, сынок, все веселятся, как не выпить? Пригуби хотя бы для порядка, а то люди подумают бог весть что».

Глоток шампанского комом заткнул дыхательное горло, он судорожно задвигал кадыком, боясь, что сию же минуту рухнет посреди комнаты от нехватки кислорода. Пузырьки газа долго не могли успокоиться, колобродя и покалывая желудок, пищевод. Михаил, подавляя икоту, недоумевал: «И в чем кайф? Хмелея, млеть радостью или звереть - это же ненормально. Маразм какой-то…»

Глава 4 Гордиевы узлы Вилюя

Самый большой риск для руководителя, а он всегда в зоне повышенного риска, не рисковать в принципе, оставить все как есть. Вот если бы Малюшин следовал подобной логике, как долго продержалась бы на плаву Нюрбинская пристань? Ответ на этот вопрос очевиден; пристань с ее тремя десятками единиц флота ожидала незавидная судьба. Ее уход в небытие никто бы и не заметил, кроме самого коллектива да несчастных жителей наслегов, разбросанных вдоль Вилюя и его притоков. Что такое пристань в масштабах всероссийского бедствия, когда страна вот-вот лишится всего речного флота? О неизбежном бедствии говорят со всех трибун, речники оборвали рынды-булини, не зная уже, в какой корабельный колокол громче жахнуть, предупреждая о неминуемом коллапсе.

В Нюрбе, может, и не особо шиковали, но на плаву держались уверенно. Несмотря на то, что объемы речных грузоперевозок падали, снижался пассажиро-поток. Еще одна напасть не давала покоя: суда, идущие в верховья Вилюя, преследовали маловодность, высокая скорость течения, значительное количество перекатов и каменистых порогов. На Вилюе метр влево, метр вправо – все, сел на мель, продырявил днище на каком-нибудь экзотично звучащем перекате, типа, Басыр или Артыджах. В этом иудином списке есть еще Бешеный – одного с ними поля ягода, только покручу, так и норовящий оправдать свое название.

Жизнь людей огромного региона невозможно представить без водного транспорта, благодаря которому за три – четыре летних месяца в поселках и деревнях запасаются всем необходимым на долгую зимовку.Припозднился – зубы на полку и жди, когда болота и реки скует лед, чтобы по зимнику могли добраться грузовики. Но зимние тракты здесь и дорогами-то не называют – направлениями. Или еще беспощаднее – дорогами жизни и смерти. Не приведи бог, если едешь в одиночку: сломалась машина – пиши пропало. Однажды Михаил на собственной шкуре испытал сиротскую участь посреди безмолвной тайги.

Путешествие это случилось в самом начале его карьеры в Нюрбе, куда он спозаранку выехал из Якутска на УАЗике – том самом, восстановленном из «металлолома» подельниками Бориса Богдановича. И надо же было такому случиться – потек радиатор. До Нюрбы - три лаптя по карте, окрест ни души, зимник словно вымер – ни единой встречной машины, прямо как у Высоцкого: «назад пятьсот, пятьсот вперед». Они с водителем потеряли счет, сколько раз останавливались, горстями пихая в узкую горловину радиатора, извергающего клубы пара, комки колючего снега. Потом, продрогшие до костей, садились в кабину, которая в считанные минуты превращалась в морозильную камеру, и гнали дальше километров пятнадцать - двадцать, пока температура движка вновь не приближалась к опасной красной метке.

Ближе к полуночи сквозь мглу проклюнулся жалкий огонек. Оказалось, горел фонарь над входной дверью животноводческой фермы, по соседству с которой были гаражи машинно-тракторной мастерской. Они объяснили сторожу, в какую попали переделку, попросили приютить. Старый якут развел руками:

- Не могу без разрешения директора совхоза. Он недалеко живет, сходите.

Они постучали в дверь указанного дома. Никто не ответил. Михаил толкнул дверь – она, скрипнув, отворилась.

- Хозяин, вы спите? – спросил Михаил, осторожно переступив порог в кромешной тьме.

В дальней комнате кто-то невидимый заворочался на кровати.

- Что вы хотите? – осведомился мужчина хриплым со сна голосом.

Михаил объяснил. Мужчина молча выслушал и распорядился:

- Передайте сторожу, чтобы пустил в теплый бокс. Ночевать приходите ко мне. В зале будет постелено.

Окоченевший, измотанный долгой дорогой, Михаил заснул, едва коснувшись головой подушки. Проснулся – на дворе светло, в доме – только он и водитель.На видном месте – крупными буквами записка: «Завтрак на столе. Покушаете – приходите в МТМ».

В мастерской их уже ждала… отремонтированная машина. Оказалось, директор спозаранку дал распоряжение слесарям, те сняли радиатор, запаяли протекающую трубку.

Михаил не знал, как отблагодарить своего спасителя. Директор вяло отмахнулся: «Сегодня мы вас выручили, завтра – вы нас. У якутов так принято. Иначе не выжить».

Образ коренастого директора совхоза каждый раз всплывал в его памяти, когда приходилось принимать решения, связанные с северным завозом, перевозкой пассажиров.

Едва сходил лед на реке, причалы по всему Вилюю оживали. Словно застоявшись за долгие зимние месяцы, сельский люд повадился опустошать городские магазины, навещать родственников, бегать по врачам, решать накопившиеся за долгие месяцы проблемы…

А пассажирского флота не хватало. Зато тосковали команды прогулочных теплоходов. Пустить бы их в рейс, да только от Нюрбы до Якутска – 2,5 суток хода, муторная окажется «прогулка» для пассажиров…

«А что если переоборудовать теплоход, оснстить каютами, душевыми?»- мелькнула мысль. Он ухватился за эту идею и оказался в выигрыше – билеты раскупали за месяц вперед. Переоборудовали на такой же манер еще один теплоход. Но и этого оказалось мало! Пришлось покупать дополнительное судно и зимой готовить его к навигации.

Спрос продолжал расти. Рейсы облюбовали коммерсанты. Они забивали трюмы всякой снедью – овощами, фруктами, колбасой. Чтобы товар не испортился, на верхней палубе установили морозильные камеры. Пассажирские маршруты из планово убыточных стали сверхприбыльными.

Но возникла другая проблема: как справиться с потоком тех, кто добирался в верховья? Надо было вновь принимать нестандартные решения. Оно было найдено и удивило всех.

Вячеслав Штыров в бытность свою президентом республики приехал как-то в Нюрбу и изумился, увидев у причала пришвартовавшееся необычное судно.

- Купили? – поинтересовался он у Малюшина.

- Нет, сами сделали

- Как – сами? В Нюрбе?!

- Ну да, здесь.

Президент решил проинспектировать, насколько комфортно чувствуют себя пассажиры диковинного плавсредства. Поднявшись на борт, он зашел в одну каюту, в другую, осмотрел буфет. «Молодцы!» - только и смог сказать.

Как и все гениальное, проект был настолько прост, что, похоже, никому до Малюшина не пришла в голову мысль использовать в качестве кают… пятитонные контейнеры. Водруженные на баржу в два этажа, они вмещали 120 пассажиров. Контейнеры внутри напоминали купейный вагон, были обшиты современным материалом, утеплены, оборудованы вентиляцией. Летом в нем не жарко, весной и осенью тепло.

Эта идея захватила его с головой. Он ночи напролет чертил, рассчитывал… Ошибиться было нельзя - даже малейшая погрешность могла обернуться бедой. Например, в районе Сунтар, случалось, Вилюй серьезно штормил. Чтобы подстраховаться, Михаил Васильевич обратился в Сибирский филиал ОАО «Инженерный центр судостроения». Директор ИЦС В.Симагин, ознакомившись с техническим предложением, поинтересовался, что за авторский коллектив выполнил проект. Узнав, что все «конструкторское бюро» состоит из одного Малюшина, развел руками: тут работы не на один месяц для нескольких специалистов.

- Поэтому я и хочу заключить договор, чтобы вы официально выполниличертежи, обосновали все расчеты – я ведь не семи пядей во лбу, - объяснил Михаил Васильевич цель своего визита.

Конструкторы проект переоборудования барж в несамоходные пассажирские суда отшлифовали, согласовали с контролирующими организациями. Более того, В.Симагин направил в адрес ряда организаций следующее заключение: «В настоящее время перевозка пассажиров выполняется речным портом на теплоходах типа «Москва», однако их критически не хватает для удовлетворения спроса. Предлагаемое судно является более приспособленным, нежели теплоходы «Москва» и к тому же использует простаиваемый парк буксиров-толкачей. Считаем, что подобный опыт использования флота должен быть распространен в других бассейнах и пароходствах».

Нетривиальные решения, которые вызывают почтительное удивление, – удел немногих. Они не рискуют ставить на карту профессиональный престиж в надежде на авось, досконально просчитывают каждый шаг. Так поступал Михаил Малюшин, прокладывая новые маршруты для доставки грузов.

Строительный бум, охвативший поселок Светлый, когда там начали возводить ГЭС-3, порой вызывал в сознании многих оторопь: разве это дело самолетами завозить цемент из Красноярска - в Якутии есть собственное производство. Немыслимое на взгляд обывателя решение советской системы материально-технического снабжения все же имело рациональное начало. Цемента требовалось много. И не абы какого. Не знавшие аналогов в мире, объекты в зоне вечной мерзлоты нуждались в особых высококачественных материалах. Чтобы строительство шло без простоя, цемент действительно частенько доставляли воздушным транспортом. Влетало в копеечку. Экономика была экономной только в речах партийных вождей.

Впервые попав в Светлый на судне с грузом для геологов, Михаил восхитился масштабом строительства, мостом через Вилюй, обводными каналами… Но любоваться индустриальным пейзажем было недосуг – у него была иная цель: директор строительства.

- Михаил Макарович, вам нужно много цемента, и мы готовы его вам привезти, - не тратя время на дипломатические здравицы, сходу заявил Малюшин.

- Да вы что, тут вода порой так падает, что на лодках-то с трудом переправляемся. Какой цемент, о чем вы говорите?

- Но мы же вот пришли.

- Чудом пришли, не иначе.

На следующий год Малюшин взял 400 тонн цемента в долг, пообещав расплатиться, как только доставит товар строителям. Афера по большому счету – никаких гарантий не было, что баржа дойдет до Светлого. Однако дошли. Семь потов сошло с капитана, рулевых, вахтенных. Михаил сам едва держался на ногах: опасные участки были под его контролем; вооружившись длинным шестом с метками, он занял пост на носу, вымеряя глубины по ходу судна.

Михаил Макарович, едва увидев Малюшина на пороге кабинета, озорно рассмеялся:

- Цемент, наверное, привез?

- Привез.

- Шутишь? – неуверенно осведомился директор. Улыбка медленно сползала с его лица: он понял, что перед ним человек, не привыкший бросать слова на ветер.

- Поехали! Глянем, что ты привез.

Он порывисто встал из-за стола, в приемной торопливо бросил секретарше: «Совещание отменить». Поднявшись по сходням на баржу, откинул край брезентового полога, под которым были уложены мешки с цементом, и засуетился, забегал от одного борта к другому. Ощупывал мешки, восторгался: свежий! Потом кинулся обнимать Малюшина.

- А еще сможешь привезти?

Теперь в его глазах читалась надежда, которую он боялся спугнуть.

- Попробую. Только за эту партию надо рассчитаться. Мне в долг дали.

В Светлый потянулись вереницы барж. Своего флота не хватало, стали арендовать в пароходстве. Строители тоже подсуетились: им пришлось просить краны в Ленске и Мирном, чтобы баржи не простаивали под разгрузкой.

«Цементная» эпопея длилась, пока строители не сдали объекты. Для экономики Якутии это был настоящий прорыв: только на доставке цемента удалось в шесть раз снизить затраты. При этом никто не подсчитал, какой был достигнут социально-экономический эффект от того, что в полную силу заработало местное цементное производство.

Потом случилась еще одна эпопея, связанная с проводкой плавкрана под мостом. Строители долго ломали головы, как это сделать. Ничего не могли придумать. Обратились к Малюшину: может, посоветуешь, хотя понимаем, что такое в принципе невозможно.

Михаил Васильевич сел за расчеты. И так прикидывал, и эдак – ничего не получалось. Не проходил плавкран даже при согласии ГЭС-1 и ГЭС-2 закрыть створы и работать на минимальных уровнях. Не срезать же оголовок на 60 сантиметров, чтобы вписаться по высоте!

Головоломку, он все же решил. Еще раз проверил глубины под мостом, распорядился заварить по бортам все технологические отверстия и иллюминаторы, залить трюмы водой и в придачу взять 200 тонн балласта. Когда буксирные тросы вытянулись в струнку и плавкран, притопленный чуть не по уровню фальшборта, стал медленно приближаться к мосту, у Малюшина впервые в жизни ноги подкосились, колени пошли ходуном, мерзкий холод обдал по самую макушку. Кран, казалось, целую вечность полз под мостом. Кто-то из свидетелей этой драматичной картины, несомненный обладатель нордического характера, потом заметит: ригель моста и «макушку» крана отделяло расстояние в спичечный коробок. Если бы на дне оказался камень, днище вполне могло расклинить…

Михаил хорошо помнит мальчишеские походы в клуб на фильм «Валерий Чкалов», как с замиранием сердца следил за пролетом легендарного пилота под одним из Питерских мостов. «Как такое возможно? Каким героем надо быть, чтобы исполнить этот трюк?»

«Как тебе удалось провести под мостом такое негабаритное судно? Разве это возможно?» - удивлялись коллеги.

Чкалова (по киносюжету) демонстрировал то ли удаль и мастерство «сталинского сокола», то ли таким способом пытался растопить девичье сердце (по легенде – будущей жены).

Малюшина на отчаянный поступок толкнул заурядная жажда заработать на проводке судна: в безденежные девяностые приходилось хвататься за все, что оплачивали, лишь бы коллектив не бедствовал. Градообразующему предприятию в Светлом худо-бедно деньги выделяли из федеральной казны, так что игра стоила свеч.

Сидеть сиднем и ждать прибыльных заказов – вот уж увольте! Не тот у Малюшина темперамент, он еще и смежников в бурлящий водоворот своей энергией затягивал, тормошил, заставляя шевелить мозгами.

Однажды он случайно наткнулся на газетную статью, автор которой утверждал, что в Сунтарском районе обнаружены залежи цеолита. Это же золотая жила для цементного производства: повышается марка, морозоустойчивость продукции.

Позвонил директору цементного завода, стал рекламировать цеолит. Тот его прервал:

- Я в курсе, но это дорогое удовольствие - завозить придется издалека, что приведет к удорожанию…

- Слушай, циолит есть в Султарском районе. Я договорюсь с местной властью, они ведь заинтересованы в рынке сбыта.

Глава Сунтарского района до того обрадовался перспективе расширить добычу цеолита, что вызвался в провожатые. На карьере они набрали четыре мешка цеолита. Директор завода отправил образцы в Красноярскую лабораторию, которая подтвердила пригодность сырья в качестве добавки.

Не канителясь, в районе приступили к разработке карьера. Первую тысячу тонн цеолита в начале навигации речники доставили на завод и... на этом все закончилось. Директор завода кому-то не угодил, его сняли. Новый назначенец к цеолиту сразу охладел. Почин заглох. Позднее на этой базе было организовано предприятие «Сунтарцеолит», которое пользуется большим успехом. Его продукция востребована в сельском хозяйстве, алмазодобывающей промышленности и в ЖКХ. Недавно директор предприятия выпустил книгу и подарил ее Малюшину.

Глава 5 Головой командующий

Есть люди, не просто мирно сосуществующие с паразитом в собственной голове, но и заботливо его лелеющие. Идея фикс - вот неистребимый паразит, играющий на струнах амбиций. Чрезмерной одержимостью очень часто страдают те, кто связан с наукой. Защититься любой ценой, удостоиться зыбкого звания кандидата, доктора, профессора – вот цель жизни. Казалось бы, что тут плохого? Ничего. Просто ценные идеи приходят в голову многим, но не каждый умеет спокойно с ними жить из-за неизбежного головокружения от собственной значимости.

С Малюшиным история другая. Прямо противоположная. Он никогда не мечтал о науке. И не стремился к ней. Это она к нему пришла. И правильно сделала. Потому что умозаключения на основе лабораторных исследований практика не всегда признает. Научные задачи он не выдумывал, их заставила решать сама жизнь.

Первую такую задачку подкинули энергетики еще в 1989 году. Им потребовались трансформаторы. Подсчитав, во сколько же обойдется доставка груза автомобильным транспортом от Усть-Кута до Чернышевска, они схватились за головы: на солидном протяжении автотрассы придется укреплять мосты и дороги – каждый трансформатор весил 60 тонн. Габариты тоже впечатляли – 7,2 метра в длину, 3 метра в ширину и 4 в высоту.

Энергетики обратились в Нюрбинскую пристань. Малюшин сел за расчеты. С каким тщанием он это делал, стараясь учесть самую мелочь, много позже он расскажет в своей книге «История судоходства на Вилюе».

Драматизм этого рейса диктовала не только в своенравности реки. Надо было учесть глубины перед створами ГЭС-3. При необходимости гидроэнергетики должны были осуществить судоходные попуски – он рассчитал их объемы. Самый короткий отрезок пути был самый сложный. Он и в расчетах стал самым объемным – вход в строительный канал, проход под мостом, выход в бухту.

Расчеты эти оказались бесценны: к ним прибегали еще не раз, когда приходилось решать нестандартные задачи по проводке судов.

Отчаянно борясь с ловушками, которые Вилюй расставил на всем судоходном пути, Михаил Васильевич в конце концов решил: так быть не должно и взялся за их… инвентаризацию.

Навигацию за навигацией он бороздил реку, стоя на носу с наметкой, замеряя глубины. Это была изнурительная работа: он поставил цель во что бы то ни стало выяснит среднедекадные глубины за сезон на участке от Сунтар до устья, а это ни много ни мало 746 километров. Так по сути родилась лоция Вилюя - с картой, графиками, таблицами. На карте были подробно обозначены фарватеры, глубины, мели и перекаты и даже координаты камней-одинцов, на них, случалось, суда налетали на полном ходу.

На подводные валуны он буквально охотился, изучая их «повадки». Одинцы предпочитали нежиться на перекатах. Этим и были опасны вдвойне: лютой зимой два таких ушкуйника вмерзли в лед. Во время ледохода их унесло вниз по течению. Он долго искал место, где они обрели новое пристанище, оторвавшись от подтаявшей под лучами солнца льдины. Пришлось вносить коррективы в путевые условия.

Михаил Василевич стал заключать договоры на ответственную проводку флота в верховья Вилюя от имени пристани. Выстроившиеся в кильватер баржи, нефтеналивные суда и сухогрузы растягивались на сотни метров. На головном теплоходе шел Малюшин. Разгрузившись, караван таким же макаром возвращался.

Многолетние исследования «подноготной» Вилюя в конце концов легли в основу его кандидатской диссертации. Фундамент был заложен основательный: экспедиционные исследования от поселка Сунтар до поселка Светлый, а позднее на реке Марха позволили увеличить судоходные маршруты на 936 километров. По мелководью стали безаварийно ходить даже контейнеровозы с грузом до 2000 тонн. Разработанная экономико-математическая модель работы флота на малых реках с зарегулированным стоком и зависимостью от каскада ГЭС получила теоретическое обоснование и подтверждена экспериментально.

Собраться с духом и сесть за кандидатскую диссертацию его, можно сказать, вынудили в стенах альма-матер. Получив диплом, Михаил Малюшин не прерывал связей с Новосибирским институтом водного транспорта: высылал результаты исследований, просил оценить проекты. В очередной приезд его озадачили:

- Вам надо писать диссертацию.

- Да вы что, я производственник, далек от науки. Напрасно уговариваете.

- Как знаете. Только имейте в виду: не будете защищаться вы – на ваших материалах защитятся другие. И уж тогда не обессудьте.

- То есть как – другие? – опешил он.

- Ваши исследования содержат очень много научной новизны. Это не должно остаться невостребованным. Вот вам сутки на размышления.

Пока Михаил Васильевич спускался со второго этажа на первый, все думал: «Может, вернуться? Как это так - на моих материалах кто-то будет защищаться? Я избороздил Вилюй вдоль и поперек, пластался не одну навигацию, не сходил на берег с теплохода, месяцами не видел детей, и вдруг на все готовое придет какой-то дядя?..»

Спозаранку онуже стоял в приемной ректора.

- Ну и славно, что согласились, - обрадовались его визиту. - У вас на 60 процентов диссертация готова, только теоретического обоснования не хватает.

С легкой руки своего научного руководителя доктора технических наук, заслуженного деятеля науки России В.П.Зачесова он защитился без проволочек, а затем стал доктором Российской академии естественных наук.

Популярность льнула к нему, словно истомившаяся по ласке солдатка, заждавшаяся суженого - служилого какого-нибудь лейб-гвардии полка. Как-то само собой вышло, что его авторитет и знания стали востребованы в масштабах страны и даже за ее пределами - он член Международной комиссии по урегулированию неправительственных споров. Но эта тема – особая, табуированная, распространяться о своем участии в процессах урегулирования неправительственных споров Михаил Васильевич не горит желанием. Почему – можно только догадываться, зная, в каких регионах и странах ему приходилось выступать посредником в конфликтах.

Дома он по моей просьбе вынул из платяного шкафа форменный китель.

- Ого! - восторженно восклицаю при виде медалей и орденов, многие из которых увидел впервые.

- Это еще не все награды, - заметно смущаясь, говорит хозяин и торопливо возвращает китель на прежнее место.

- Часто приходится выезжать по делам судейским?

- Да, довольно часто.

- А какие качества нужны, чтобы стать судьей?

- Интересный вопрос. Отвечать можно долго, но если вкратце… Может, огорошу, но скажу, что у меня нет юридического образования – по требованиям его и не должно быть, поскольку неизбежна ссылка на статьи законов и кодексов. Руководствоваться надобно профессионализмом, здравым смыслом, совестью. Одно из обязательных условий - ученая степень.

Получается, Международная комиссия во главу угла ставит не «букву закона», а «дух закона». Правовая духовность шире формальных трактовок закона - это еще и этика, моральные принципы, нравственные нормы.

Звучит, конечно, красиво. Но одно дело в качестве третейского судьи выносить вердикт, основанный на разуме и совести, и другое - когда самому приходится отступать от буквы закона в пользу высокой морали. Не уверен, что это многим под силу. Малюшин и тут исключение.

Был у судоходной компании бизнес- партнер из Санкт-Петербурга. Работали еще с той поры, когда доставляли грузы в поселок Светлый, друг друга не подводили, питерцы рассчитывались тютелька в тютельку, пока не сменилось руководство. Раз просрочили оплату, два. «Молодой директор, наверное, не все получается»,- думал Михаил, не особо настаивая на строгом исполнение обязательств. А партнер, похоже, решил: слабину дал генеральный директор судоходной компании.

Когда долг перевалил за 25 миллионов, терпение Малюшина лопнуло, поехал в Питер. Молодой партнер стал рака за камень заводить, типа, дам поручение юристам, после чего и оплату ждите. И к гадалке не ходи, понятно, что это отговорка, рассчитанная на доверчивых провинциалов.

Пришлось обращаться в службу безопасности. Реакция партнера не заставила себя ждать: тут же был составлен график погашения долга. Оказалось, для отвода глаз: платежи шли от случая к случаю и не в оговоренных объемах. Снова подключилась служба безопасности, и снова партнер кинулся в ноги, уговаривая подписать новый график. «Хорошо, - согласился Малюшин, - только слово сдержите. Чтобы мы к этому разговору больше не возвращались». А сам тем временем собрал совет директоров, объяснил, что питерцы в октябре отработали не весь месяц, а лишь два дня, и предложил пять миллионов рублей «простить», хотя по договору это ровным счетом не имело никакого значения: сумма была заложена в тарифы и не могла не сказаться на доходах нюрбинцев. Можно было пойти на принцип и дожать партнера. Формально закон был на стороне речников. Но высшая целесообразность - все же дух закона…

Вот такая загогулина получилась. Не все сходу одобрили такое решение: когда на кону деньги, мораль и этику можно запросто побить шестеркой. Даже не козырной.

Всякого рода общественные организации по-прежнему вызывают в сознанииМихаила Васильевича настороженность. Но вот ассамблеи Санкт-Петербургского Морского собрания будят в нем чувства особой сопричастности с флотом России. Из поездок в Питер он возвращался, как в песне Высоцкого «весь в друзьях и делах». Однажды вдруг выяснилось, что с адмиралом Виталием Павловичем Ивановым они даже могли познакомиться еще полвека назад…

Михаил после окончания речного училища работал матросом на плавкране. Он заступил на вахту в ночь. Ну какая ночь за Полярным кругом? Солнце в зените, тишина, полный штиль. Команда разбрелась спать. Михаил остался на палубе один. Стоял, ухватившись за леерные ограждения, любовался непривычно спокойным морем Лаптевых. Вдруг на траверзе что-то забурлило, из-под воды показалась рубка. Не на шутку перепугавшись, он побежал к механику, забарабанил в дверь каюты.

- Олег Петрович, - кричит, - подводная лодка всплыла.

- Ты что, салажонок, охренел, что ли? Какая, к черту, подводная лодка?!

- Честное слово, Олег Петрович!

Ворчливо бубня себе под нос, механик поднялся на палубу. Увидел подлодку и заметался от растерянности, путаясь в черных сатиновых трусах не по размеру. Потом его словно осенило: побежал в радиорубку, включил радиостанцию. Настроил передатчик и начал отбивать радиограмму на азбуке Морзе. Михаилу приказал поднимать людей.

Команда по тревоге выскочила на палубу. Стоят, смотрят на лодку, а что делать не знают. Почему-то все пришли к выводу, что она не наша. А как отпор дать супостату, когда на судне даже берданки нет? Пока размышляли, подлодка медленно ушла под воду и скрылась.

Через две недели Михаила вызвали к начальнику морского порта. В кабинете сидело несколько человек. Начальник произнес короткую речь и вручил Почетную грамоту «За бдительность».

Это была его первая Почетная грамота. Он был счастлив и горд. Время от времени этот эпизод при случае он рассказывал в компании. Все потом спрашивали: а чья же была лодка. Он разводил руками: в эту тайну его никто не посвящал.

В 2016 году в кругу адмиралов он сказал, что в шестидесятые годы у берегов Тикси паслась иноземная подводная лодка. Адмирал Иванов тут же подтвердил:

- Был такой случай. Это была американская лодка. Ее обнаружил какой-то пацан. А на следующий год нас отправили на патрулирование этого района на атомных подводных лодках.

- Так вы были в Тикси?! – обрадовано воскликнул Михаил Васильевич. - Вас от морского порта водили в баню?

- Да.

- Мы с ребятами за вами шли по пятам по улице до самой бани. Вы такие красивы, статные, в кожаных куртках… А я и есть тот самый пацан, который подлодку обнаружил.

Они встали, обнялись. Такая встреча неминуемо должна была состояться…

Глава 6 Ради други своя

Тяжелейшая повинность в этой жизни — исполнять роль свадебного генерала. Когда такое случалось, Михаил Васильевич буквально горбился под тяжестью гнетущего чувства нелепой фантазии.

Роль «красивой картинки» вызывала чувство необъяснимой тоски. Получил как-то приглашение на юбилейный вечер родного речного училища. Ведущие стали вызывать на сцену увенчанных лаврами выпускников по алфавиту. Чем ближе список маститых речников продвигался к букве «м», тем сильнее стучало сердце Михаила. Диктор его фамилию не произнес, без всякой паузы перескочил к следующей. «Пронесло», — выдохнул он с облегчением, унимая аритмию и промокая лоб носовым платочком.

Явно покончив со списком знаменитостей, ведущий после короткой эффектной паузы провозгласил: «А сейчас мы просим подняться на сцену Михаила Васильевича Малюшина». И посыпался «горох» из бездонного «мешка»! Генеральный директор… Кандидат технических наук… Академик… Судья международного арбитражного суда… Почетный попечитель…

«Да, титулованный, — неизвестно за что мысленно корил он себя. — Прямо как чеховскийгенерал в «Осколках»: «непременно со звездой, греми ему музыка…» Так и друзей порастерять недолго — заподозрят в зазнайстве».

Водится за ним такой грешок — занимается самоедством. Понапрасну и беспричинно. Но — грешит. Остерегается нанести урон дружбе — святому мужскому чувству.

Накануне пятидесятилетия Михаил улетел к маме в Подмосковье. Чурался он всевозможных торжеств. Даже собственные дни рождения игнорировал.

Думал, в такой дали никто не достанет. Не тут-то было!

Звонит глава Нюрбинской администрации Варвара Андреевна Петрова, и с места в карьер:

— Что это вы удумали, Михаил Васильевич? Я уже ресторан заказала, в Доме культуры вовсю готовятся, а вас как ветром сдуло. Что теперь прикажете делать? Вот вам мой сказ: немедля возвращаться в Нюрбу. И никаких отговорок!

Он попытался прервать монолог, бурным потоком лившийся из телефонной трубки, да куда там! Пришлось капитулировать, пока мозги набекрень на снесло. «Стерплю как-нибудь один-то день», — успокаивал сам себя.

Просчитался. Гора с плеч не свалилась. Едва отпраздновал в Нюрбе, звонит заместитель председателя правительства республики Руслан Шипков:

— Ты в Якутске? Отлично! Мы собираемся твой юбилей отметить. Возражения не принимаются. Президент поручил вручить тебе правительственную награду. Что я ему доложу, если не выполню поручения? Так что назначай день, час, место.

Понял он, что ввалился как сом в вершу. Пацаны как-то на Узени вытащили плетеную из ивовых прутьев снасть, а там усатое плоскорылое чудище мечется от стенки к стенке. «Может, отпустим», — неуверенно предложил он деревенским сорванцам. В ответ ребята только рассмеялись.

Юных браконьеров уговорить не смог, а тут — матерые, тертые калачи…

Коль не удавалось «отсидеться в кустах», стало быть, решил он, от затеи должен быть прок. Пусть посиделки «за рюмкой чая» принесут друзьям прибыток.

Начал составлять список приглашенных. Солидный получился. Неудобно было кого-то не пригласить — обидятся. Крутил и так, и сяк — снизил до 60 человек, чтобы в столовой речного порта разместились, не теснясь. Передал список заведующей столовой Светлане Николаевне, а та:

— Михаил Васильевич, вы переборщили, поверьте моему опыту. Закажете на 60 человек, придут 50.

— Я вас умоляю, пусть лучше блюда останутся нетронутыми, лишь бы не опозориться.

Ближе к вечеру на автостоянке у речного порта началось светопреставление. Подъезжали одна машина за другой. Припарковались и те, кому приглашения не отправлял.

— Да вы не смущайтесь, — говорят. — Такие уж мы бесцеремонные: не устояли перед соблазном лично запечатлеть свое совершеннейшее почтение…

«Они еще и смеются», — думал про себя виновник торжества, краснея.

Зарозовела и заведующая столовой, заметалась, рассаживая неучтенных гостей, лихорадочно деля порции…

— Хорошо, что все же вас послушала, — скажет она потом. — А то ведь я девчонкам успела объявить: останется что — берите домой…

На банкет пришли 78 человек. Говорили и танцевали до двух часов ночи. Михаил едва переступил порог квартиры, тут же попросил дочку:

— Нина, поставь чай, давай хоть перекусим.

На банкете все шло как в Ершовском «Коньке-Горбунке»: Мед, вино и пиво пил; По усам хоть и бежало, В рот ни капли не попало.

Перекусить даже на ходу некогда было — гости брали слово один за другим, не скупясь на метафоры, расписывали, какой замечательный у них друг. Потом дамы стали наперебой приглашать на танцы. Так за весь вечер к столовым приборам даже не притронулся.

С банкета привезли целый воз подарков. Но самый ценный он приготовил сам. Для своих лучших друзей.

Оба они водили дружбу еще с молодости. Дружили семьями. Дачи построили рядом. Но какая-то кошка все же пробежала между ними. Рассорились, не разговаривали два года. Михаил пытался их помирить — ничего не получалось. И тогда у него созрел план…

За банкетным столом усадил их так, что разбранившиеся оказались напротив друг друга. А их жен предупредил заранее: как бы ни пытались взбрыкнуть супруги, не вздумайте местами за столом меняться.

Сидит справа от юбиляра один, слева — другой. Друг на друга стараются не смотреть. Но за здоровье виновника торжества после каждого тоста полагается пить, чокаясь при этом. А народ подмечает каждую мелочь, и никуда не спрятаться от глаз людских. Чокаются, смущаются, но от традиций не отступают. И вроде как первый шажок сделан навстречу. Но сближение это туманное, очень уж шаткое, ниточка в любой момент может оборваться.

Михаил словно опытный режиссер, съевший собаку на постановке детективных пьес, разыграл все действия как по нотам. Вслед за прологом последовала роскошная сцена примирения, ставшая апофеозом спектакля, окончания которого все заждались.

Во время небольшого перерыва в застолье, начальник речного порта, взяв под локоток одного из рассорившихся приятелей, увлек его за собой. Михаил подошел к другому, заговорщически шепнул:

— Разговор есть, поднимемся ко мне в кабинет.

Вместе с ними пошла супруга Руслана, еще парочка заранее приглашенных друзей. Дойдя до приемной начальника порта, гость остановился:

— Миш, это же не твой кабинет.

— Какая разница? Заходи!

Увидев в кабинете своего бывшего друга, он попятился назад. Михаил ожидал подобного маневра и преградил путь к отступлению.

— Ребята, хватит уже надувать губы. Вы же взрослые люди. Поссорились из-за каких-то глупых сплетен. У вас амбиции, а страдают дети, ваши жены, страдают друзья. А мне каково? Собрался в гости — сначала иду к одному, потом через забор лезу к другому. Мы все устали от раздора. Пожмите руки друг другу, выпейте — и с этой минуты вы опять друзья. Сегодня у меня большой праздник. Вы сами уговорили меня его провести. Я только из-за вас согласился. Вполне мог ограничиться застольем в Нюрбе.

Как по команде в руках обоих фигурантов оказались рюмки. Они обнялись. Все радостно захлопали.

Попасть под обаяние Михаила Малюшина проще некуда. Поэтому и друзей у него не счесть. Правда, дружба с некоторыми начиналась с конфликта.

Избравшись первым секретарем райкома партии, Алексей Томтосов не на шутку озаботился сбором взносов. И был очень удивлен и раздосадован, когда в списке руководителей увидел начальника пристани, не уплатившего ни единой копейки в партийную кассу.

— Объясните, почему вы не платите партийные взносы? — строго спросил он у приглашенного «на ковер» Малюшина. — Вы же руководитель, на вас должны равняться рядовые коммунисты.

— Почему я должен платить взносы, если в партии не состою?

— То есть, как не состоите? — огорошено переспросил Томтосов. Но тут же нашелся: — Мы не намерены безучастно смотреть на то, как одно из важнейших предприятий возглавляет беспартийный.

Малюшин не стал ждать, когда его в очередной раз призовут в «авангард строителей коммунизма». Уезжать из Нюрбы тоже не с руки — прикипел, работа спорилась, дети подрастали. Поехал в Якутск, записался на прием к председателю партийной комиссии обкома КПСС. Рассказал, как оказался в Нюрбе. Выложил на стол партийного начальника кипу грамот и благодарственных писем.

— Я занимаюсь наукой, производством, являюсь попечителем детских приютов. Это для меня главное. А в партию вступать желания нет. Разве это преступление?

— Вы пока не улетайте из Якутска. Я вам позвоню, — выслушав, ответил партийный начальник.

Через несколько дней его попросили наведаться в обком. Поднимается в приемную, а навстречу идет Томтосов — лицо мрачнее тучи. Завидев Малюшина, зло зыркнул — и ни слова в ответ на вежливое: «Здравствуйте, Алексей Александрович».

Хозяин партийного кабинета вышел из-за стола, пожал ему руку.

— Я переговорил с товарищем Томтосовым, — сообщил он. — Можете спокойно продолжать работать. Никто вас не тронет.

Ближе к весне в одном из наслегов возникли вопросы накануне навигации — по пассажирским перевозкам, доставке грузов и продукции. Путь не близкий — 160 километров, выехали спозаранку на уазике, который достался еще от Рукавишникова. Впереди на своем уазике ехал первый секретарь райкома.

На полпути райкомовская машина заглохла. Водитель Малюшина вышел, о чем-то поговорил с шофером Томтосова, возвращается и сообщает:

— Им придется машину бросить — серьезная поломка. Томтосов, наверное, с нами поедет.

Идет Томтосов. На нем шуба волчья, красивая. У передней двери приостановился в надежде, что Малюшин, соблюдая негласную субординацию, уступит ему переднее кресло. Михаил пошел на принцип — с места не сдвинулся. Томтосов чуть помялся, но сделал вид, что замешкался вовсе не потому, что надеялся на знак уважения. Сел сзади, даже не поздоровавшись.

Едут, в салоне — тишина. Только мотор урчит да под колесами скрипит накатанная колея. Водители начали вполголоса разговаривать между собой. Томтосов вмешался в разговор, Михаил пару фраз вставил.

Пока доехали, вечная мерзлота в отношениях первого секретаря райкома и начальника пристани стала потихоньку подтаивать. На совещании сели рядом. И как бы само собой вышло, что помирились.

Когда Алексея Александровича назначили мэром Якутска, он устроил проводы, пригласил к себе домой Малюшина. Лед в отношениях окончательно растаял, уступив место дружеским отношениям.

Карьера Томтосова складывалась внешне безоблачно: чуть погодя он пересел уже в кресло председателя якутского правительства. Время от времени звонил, приглашал: приедешь — заходи. Надо отдать должное: Алексей Томтосов был хлебосольным хозяином, нюрбинских друзей охотно привечал у себя дома. Он интересный собеседник, наделен умом и чувством юмора. И никогда не вспоминает, что когда-то они были в контрах.

Поработав заместителем федерального министра национальностей, пересидев и Абдулатипова, и всех его последователей, вернулся в Якутск, собрал старых знакомых. Поднял рюмку и произнес:

— Хочу выпить за Михаила Васильевича.

— Мы не возражаем, — забасили приятели, — а причина какая?

— Он оказался самым умным из нас. Сидит в Нюрбе, занят своим любимым делом, наукой. Не мотает нервы ни себе, ни другим. А у меня то давление подскочит, то сердце защемит, то печень закапризничают, другое, третье. Был заместителем министра — на работу шел, как на каторгу. Каждый день в уме пасьянс раскладывал: выгонят или пронесет сегодня?

Карьерный рост Михаила не воодушевлял. Президент республики Михаил Ефимович Николаев, а затем и сменивший его на этом посту Вячеслав Анатольевич Штыров настойчиво предлагали должности начальника Якутского порта, министра транспорта. «Пойми, у нас голод на кадры. Нужны грамотные и самое главное — порядочные люди. А ты окопался в своей Нюрбе, как будто свет на ней клином сошелся». Михаил отшучивался: лучше, дескать, быть первым парнем на деревне, чем последним в городе.

Не польстился он и на московские коврижки, когда сватали в кресло заместителя министра речного флота. Брать под козырек, выполняя указания вышестоящего начальства, порой не очень умные, а значит идти заведомо против своей воли, да еще и контролировать, как эти распоряжения окончательно погубят флот, вот уж увольте…

Он был счастлив, что Нюрба однажды блеснула по курсу огнем маяка, привела его в гавань, где он достиг такого профессионального признания, о котором и мечтать когда-то не смел.

И самое главное, он ощущает себя свободным человеком. Это чувство заложено в нем на генном уровне и проявлялось с детства. Друзья, одноклассники воспринимали его поведение как чудачество. Он и сам был часто недоволен ролью белой вороны, но не мог с собой сладить.

Завзятые охотники и рыболовы, знакомясь с ним, присвистывают от зависти: «Вилюй!.. О, там же осетр, таймень, нельма, ленок… А дичь пернатая — гнездящаяся, пролетная… Представляем, как вы отрывае-тесь». «Нет, не представляете, — сухо замечал он, — за всю свою жизнь я не погубил ни одного живого существа». На него смотрели как на инопланетянина, получающего подпитку благодаря электророзетке.

Он не темнил. На охоте был один раз в жизни, пацаном еще. В окрестностях Тикси озер не счесть, вот он и подался с приятелями на промысел. Соорудили скрадки, притаились на номерах. Ближе к полуночи налетела стая гусей, следом за ними — утки, смешно тормозя вытянутыми перепончатыми лапами. Гуси, вытянув шеи, важно глиссировали по поверхности воды. Так близко он никогда не видел пернатую дичь.

Он засуетился, ловя на мушку то одного гуся, то другого, не решаясь нажать на спусковой крючок. И тут краем глаза заметил, как оба товарища крадутся вдоль берега. «Застрелят!»- обожгла тревожна мысль. В ту же секунду он вздернул ствол к небу. Раздался выстрел. Шумно хлопая крыльями, птицы снялись и скрылись с глаз. Пацаны подбежали, матерятся на чем свет стоит: шанс был верный, такую добычу упустил!..

С той поры он ружье в руки не брал.

Много позже уяснил: инстинкт стадности подавляет проявление истинной свободы, далекой от примитивного клише «что хочу, то и ворочу». Свобода лишь тогда чего-то стоит, когда приносит благо.

Благо и благосостояние — не одно и то же. Теперь он это знает. Тогда, два десятка лет назад, скорее чувствовал. Благосостояние осязаемо. Получено по завещанию или заработано. Криминал исключим. Впрочем, без разницы. Но кто даст гарантию, что оно навсегда?

Благо — это когда состоялся. На ощупь не определить. Зато надолго, если не навсегда.

Однажды он едва не запутался в смысле этих слов, обманчиво родственных.

Дело было в девяностые. Страну заполонили челноки. Все что-то покупали, продавали. Раскручивался маховик первоначального накопления капитала. Друзья решили открыть магазин. По закону он не имел права занимать руководящую должность в коммерческой структуре. Директором учрежденного ТОО стал его заместитель.

Товарооборот рос, прибыль — тоже. Настал день получки. И — бессонной ночи. Михаил ворочался с боку на бок, и лишь на рассвете его словно озарило: он же отныне повязан со своими подчиненными, в каком-то смысле попал в зависимость к своему заместителю. Нарушена субординация! Да и тесен ему прикид коммерсанта.

Друзья, узнав о его решении выйти из состава учредителей, локти не кусали, но поначалу растерялись, стали отговаривать. Миша был непробиваем: он не какой-нибудь царский воевода, посланный на кормление. И к тому же есть хорошая поговорка: «Хочешь потерять друга — заведи с ним общий бизнес».

Блюсти святость мужской дружбы — феноменальный дар. Мне казалось, он связан исключительно с многолетней проверкой друг друга на прочность. Но нет, Михаилу порой хватало пару часов общения с соседом по креслу в авиалайнере, чтобы завязались долговременные контакты. Это стечение обстоятельств (подвернулась общая тема, сошлись взглядами на жизнь) или все же правы основатели нейролингвистического программирования — это и есть «раппорт»: ощущение связи с другим человеком, чувство взаимности, этакий фокус безотчетного доверия. Но он связан с неуловимой похожестью. Грубо говоря, люди должны быть «одной крови». На таком «замесе» и родятся симпатии.

С Михаилом Васильевичем с легкостью сходятся, проникаются к нему симпатией вопреки научным постулатам. Даже оказавшись в незнакомой стране, он с первого взгляда способен расположить к себе любого аборигена.

На Гоа он был несколько раз. И всегда прилетал с подарками для молодой индуски. Она довольно бойко разговаривает по-русски в отличие от мужа. Семья бедствует: торговля немудреными сувенирами для ту-ристов — бизнес шаткий. Малюшин не просто серьезный покупатель для семейно пары. Он еще и в некотором роде семейный спонсор. Человек уважаемый. Настолько, что женщина как-то попросила: «Можно, я вас папой буду называть?»

На следующий год он прилетел на остров в компании с другом. Устроились в отеле, идут по берегу океана. И вдруг откуда ни возьмись летит им навстречу смуглое хрупкое создание. Несется так, что песок под голыми ступнями фонтанчиком струится, того и гляди запутается девушка в подоле длиннополого своего платья. И главное — ликующе голосит на все побережье:

— Па-па! Па-па!

Подбегает и радостно кидается на шею Малюшину. Знакомый остолбенел от неожиданности. Оправившись от шока, схохмил:

— Ну, ты орел! Я и не знал, что у тебя в Индии взрослая дочь.

— Извини, так получилось, — в тон ему ответил «индийский папа».

Индусы даже не догадываются о русской поговорке «друзья познаются в беде». Малюшин и сам никогда не сортировал товарищей исключительно по этому принципу. И никогда не претендовал на роль лучшего друга, которого назовут таким близким, родным словом «папа».

Но вот разглядели же они в незнакомце своего друга буквально с первого взгляда. И не ошиблись.

Глава 7 Зарубки на сердце

В этой главе не будет авторских отступлений. Будут монологи самого Малюшина. Можно долго размышлять о первоисточниках характера человека, а можно его процитировать, и тогда многое станет понятным без комментариев.

Перед моим отъездом из Якутска Михаил Васильевич, словно резюмируя наши долгие беседы, вдруг задумчиво произнес: «Вспоминаю минувшие события и прихожу к выводу, что жизнь прожил не зря. Добро имеет свойство возвращаться. Нельзя быть злопамятным. Я могу кому-то не нравиться. Кто-то мог меня тихо ненавидеть. Такие были. Но проходило время, и они извинялись, понимая, что были неправы. От конфликта интересов никто не застрахован. И я небезгрешен, и мне приходилось извиняться. Жизнь дает шанс переосмыслить свои поступки. Нельзя его упускать».

Глава VIII. Зарубки на сердце

Отправил гордыню в нокаут

— Не понимаю, когда люди от нечего делать прыгают с парашютом, не понимаю альпинистов, штурмующих горы. Я готов к восхождению, если потребуется, но чтобы сутками ползать по скалам, обмораживаться во имя тщеславия, честолюбия… Это не мое.

Я не понимаю футбол, хоккей. Иногда смотрю бокс, потому что сам бывший боксер, кандидат в мастера спорта. Знаю, что бокс как вид спорта неэстетичен — это мордобой. Спортсмены заслуживают того, чтобы им разбивали носы — они занют, на что он идут, это их выбор. Там все до безобразия просто: либо ты уложишь соперника, либо он тебя.

По молодости я этого не понимал. С Владимиром Мельниковым, тренером, который отлучил меня от бокса, я 10 лет не разговаривал. Перед отъездом на соревнования в Хабаровск он меня вызвал. А мне до норматива мастера спорта рукой подать, думаю, будет про тренировки говорить, настраивать на победы. Прихожу весь такой в надеждах и мечтах, а он:

— Миша, я с тобой хочу серьезно поговорить. Знаю, что ты обидишься, но пойми правильно: из тебя хорошего боксера не выйдет. Пора завязывать, пока тебе окончательно рубильник не свернули. Нет в тебе спортивной злости, ты щадишь соперника, не вкладываешься в удар на все сто. А без этого на ринге делать нечего.

Надо сказать, к тому времени все лицо у меня было разбито, я и усы-то отпустил, чтобы шрамы скрыть.

Психанул я, ушел от него «по- английски».

Владимир Мельников редкостный по натуре человек. Иной на его месте выжал бы из подопечного все, на что способен, и бросил бы отработанный материал.

Когда я пришел с извинениями, он говорит:

— Ты думаешь, я на тебя обиделся? Ни капельки! Я сам такой же.

Меня отговаривали от боя с Валерием Попенченко (он к тому времени уже был чемпионом мира), не послушал, вышел на ринг, и он мне травмировал нос.

Действительно, Мельников через нос говорил — раньше операций не делали таких, как сейчас.

У меня до этого разговора на душе словно камень лежал. Вижу по улице тренер идет — сворачиваю за угол. Все почему? Гордыня. А с возрастом всё осознаешь. Я так рад, что камень с души свалился.

Оправданный либерализм

У нас замечательный главный бухгалтер Надежда Михайловна Егорова. Мы сразу договорились, что должны работать на доверии. Если я отдаю распоряжения, нужно исполнять, я закон нарушать не собираюсь. Взяток не берем и не даем — тут не может быть исключений. Она уже 12 лет работает, и ни разу недоразумений не возникало. Неоднократно судоходную компанию признавали лучшими налогоплательщиками республики — премии, грамоты вручали. Когда она тяжело занедужила, отправили в лучшую московскую клинику, компания оплатила лечение.

Знаю, что в период отчетов бухгалтерия на многих предприятиях работает без выходных и допоздна. Я запрещаю работать по воскресеньям. Это табу для всех. Конторских, как правило, в пять часов вечера в кабинетах уже нет. И я закрываю на это глаза! Меня за либерализм в свое время профсоюз и партийная организация призывали к ответственности. Искренне не понимаю, зачем людей силком удерживать в кресле, если они справляются со всем, что им поручено? Если начальник тебя отпустил, значит, он за тебя отвечает. Разве это дело, когда человек сидит, тупо уставившись в компьютер, бросая нетерпеливые взгляды на часы: когда же стрелка дотелепается до шести?..

Сделал дело — иди домой, к мужу, детям, они нуждаются в твоем внимании и заботе.

Дружба поблажек не терпит

Президент Республики Саха (Якутия) Михаил Ефимович Николаев, когда приезжал в Нюрбу, всегда меня приглашал, расспрашивал, как дела, не надо ли чем помочь? Всегда отказывался: ничего не надо. За все эти годы я у него ни разу ничего не попросил.

Заместитель председателя республиканского правительства Руслан Шипков тоже курировал транспорт, Владимир Членов был профильным министром — только намекни, уверен, без промедления откликнулись бы, пришли на помощь. Но для себя я провел четкую грань между дружескими отношениями и решением производственных вопросов.

Спекулировать дружбой нельзя.

Уроки Эсанбаева

Будучи курсантом училища, я увлекся танцами: кавказскими, цыганскими. Что увижу по телевизору, то и копирую. Вроде получалось. Даже на межрегиональные конкурсы отправляли честь республики отстаивать.

Однажды в Новосибирске после исполнения лезгинки ко мне подошел гениальный танцор, легендарный Махмуд Эсанбаев. Спросил, кто дает мне уроки танцев. Очень удивился, узнав, что я самоучка. Отозвал меня в сторону и стал показывать, как правильно движения выполнять, даже схемы нарисовал.

Фраер в каракуле

Когда Рукавишников перевел меня на работу в Якутск, я учился в институте и домой с занятий возвращался часов в 10–11 вечера. Утомившись за день, действовал на «автопилоте»: разделся, включил телевизор, прилег на диван… Думаю, если вдруг сон сморит, то ночью все равно проснусь, телевизор выключу.

У дверей на балкон до полу свисали шторы. Смотрю, а там — ботинки. И не мои — у меня с рантами! Чувствую, на макушке волосы вздыбились. Рукой провел по макушке — точно, как ежик ощетинился. А в голове догадка пульсирует: за шторой кто-то прячется…

Встал с дивана, пошел в кухню. Выпил стакан воды, успокоился, взял нож. И вроде как возвращаюсь к дивану, но делаю резкий выпад в сторону незнакомца, наставляю нож и резко отдергиваю штору. Стоит му-жик, как изваяние. Пальто с каракулевый воротник, каракулевая шапка, галстук, в очках. Интеллигент!

— Ты как сюда попал?

Молчит.

— Отвечай, или я тебя прирежу!

Молчит.

— Выворачивай карманы, — приказываю.

«Интеллигент» достает из кармана ключи. (Они, кстати, до сих пор у меня хранятся.) Встретил бы такого на улице — ни за что бы не подумал, что домушник.

— Выходи, — открываю дверь на лестничную площадку и грозно предупреждаю: — Упаси бог, если ты попадешься еще раз, я тебя точно прирежу.

От него ни одного слова так и не услышал. Не иначе как немой пытался обчистит мою квартиру.

Страх таился в валенке

Мыши вызывают во мне жуткую брезгливость. Мордобоя не боюсь, а кинуть чем -нибудь в бегущую мышь никогда не решался. Серая, противная, гадкая тварь…

Помню, учился на последнем курсе речного училища, жил в бараке, валенки на ночь складывал на табуретке у печки, чтобы просушить.

Ночью как-то приспичило в туалет. Набросил шинель прямо на голое тело, схватил валенки, сунул одну ногу, вторую… А там мышь оказалась.

Она как запищала! Я как заорал! Мышь выскочила, а я не могу валенок с ноги снять — ноги будто свинцом налились от ужаса.

Обитатели барака повыскакивали из комнат, кто-то помог валенок стащить. Мужики вокруг меня сгрудились. Что случилось? Мышь в валенке оказалась? Ах ты такой, ах ты сякой, и так тебя разэтак! Много чего услышал о себе нелестного.

Потом, прежде чем обуться, я месяца два нещадно колотил валенки о стены…

Так в подкорку запала эта драма, что до сих пор не могу освободиться от неприязни к этим омерзительным существам.

По волнам памяти

Сыновья подросли, я им предложил: давайте съездим на мою малую родину, я вам покажу, где я родился. Покажу, где крюк был вбит, на котором моя люлька висела. Они не захотели — юные были. Через несколько лет, уже отслужив срочную, сами напомнили о моей идее навестить Подлубово.

Прилетели втроем в Уфу. Остановились у двоюродного брата. Спрашиваю его:

— Кто там сейчас живет?

— Никого. Дом заброшен.

Приехали в деревню. Вот и дом. Окна маленькие. Дверь низенькая. Заходим, согнувшись пополам. Вот крашеная в зеленый цвет печка, умывальник в углу, вбитый в потолок крюк, на котором раскачивалась моя люлька; с печки в нее постоянно прыгала кошка, и я заходился в истошном крике. Даже мама не верила, что грудной младенец способен все это запомнить…

Ребенку дом чудился огромной постройкой, а оказался миниатюрным. Сыновья недоумевали: как вы тут все размещались? А с нами еще и бабушка жила.

Сходили на кладбище, показал, где захоронены бабушки, дедушки, прабабушки. Всем деревянные кресты обновили, заказал портреты.

Потом повел сыновей к дому моего деда, которого раскулачили. Сейчас там ровное место. Все снесли, стало чертополоху да тополям привольно. На том месте когда-то дядя Миша подарил мне букварь. Жизнь бурлила…

Глава 8 Ценить жизнь и своих близких

Татьяна Малюшина о брате.

Если бы кто знал, как я благодарна Богу за брата. Всем бы такого — любящего, отзывчивого, щедрого. Получив первую зарплату, он купил маме самые дорогие советские духи «Красная Москва», а мне — синий спортивный костюм с начесом. Я тут же принарядилась, выпорхнула во двор расфуфыренной, важной птицей. Так павлином и пыжилась, пока не замерзла.

Меня всегда поражала его самостоятельность. Он уже работал в морском порту Тикси, а мы с папой и мамой уехали в санаторий на Черное море. Возвращаемся, а дома записка: «Я в Якутске. Поступил в речное училище.»

Когда Миша уехал, я очень скучала. Время от времени он звонил по телефону. Услышу в трубке такой далекий и родной голос:»Танюш, привет!»- у меня слезы из глаз ручьем. Когда он появлялся в Тикси, моей радости не было границ: брат приехал! Он такой красивый, стройный, девчонки, наверное, по нему сохли.

Мама однажды объявила: «Сегодня Миша приедет». Я еле до конца уроков досидела. Из школы несусь, ног не чуя под собой. Счастливая!

Открываю дверь, прямо в коридоре кидаю портфель, обувь летит в разные стороны. Меня мама строго так осадила: «Будь культурной девочкой. Миша с невестой приехал». Смотрю, а в зале стол накрыт, и все такие чинные вокруг сидят, о чем-то говорят.

И тут до меня дошел весь ужас происходящего. Кинулась в туалет, закрылась, реву белугой, в голос.

Мама под дверью уговаривает «Таня, выходи! Неудобно».

Миша подошел: «Танюш, ну выходи. Давай обнимемся, поцелуемся, я же тебя так давно не видел».

А я из-за двери громко причитаю сквозь слезы: «Не выйду! Ты предатель, ты меня бросил, другую нашел. Ты ее любишь, а не меня!»

Маленькая была, глупенькая, ревнивая…

Брат меня воспитывал по-своему. В Подлубово директором школы был наш однофамилец. Одноклассники с завистью спрашивают: «Родственник?» А я, гордо задрав нос, важно заявляю: «Да, родственник!»

Миша узнал, пристыдил: «Что ты врешь, бессовестная?»

Один раз он так подшутил надо мной, что на всю деревню прослыла отчаянной хулиганкой. Зато благодаря этому случаю осознала, что я девочка и сила моя не в кулаках…

Началось все с того, что после уроков решила скатиться с горки. У меня за спиной оказался пацан года на два меня постарше. То ли я замешкалась, то ли мальчик торопился, но пнул он меня, подлюка, так, что с горки летела шементом. Пришла домой разъяренная. Жалуюсь Мише:«Борька обидел, с горки столкнул. Иди, разберись с ним.» Миша посмотрел на меня, но следов насилия не заметил.»Интересно, — говорит. — Он же не меня обидел — тебя, сама разбирайся.» У меня своя логика: « Я не смогу, я же девочка, а он больше меня.» «Ты все равно сама за себя должна постоять. Дай ему кулаком под дых, он согнется, хватай его за голову — и об коленку.» Наставления брата я восприняла очень серьезно — он был для меня бесспорным авторитетом. Подкараулила обидчика у магазина и сделала все по «науке». Пришла домой довольная актом отмщения, но тут заявляются родители обиженного:«Это здесь бандитка живет?» Миша за голову схватился: «Таня, я же пошутил…»

Сколько я себя помню, Миша всегда приходил на помощь. Мне она была не лишней — одна многие годы воспитывала двоих детей. Как-то он привез норковую шубу — по тем временам роскошь, не всем по карману. Я на работу в шубе заявляюсь, начальница руками всплеснула:«Вот дожили — у нас лаборанты в норковых шубах на работу ходят!»

Когда папа заболел, куда он его только не возил, какие только лекарста не покупал. Папа выписался из больницы, смотрит — под окнами «Волга» черная припаркована. Это ему Миша купил, чтобы по городу передвигаться без проблем. Папа Мишей очень гордился. Всегда просил: «Мы сейчас пойдем туда-то и туда-то, ты форму свою надень».

Родители всю жизнь оттрубили за Полярным кругом, а денег скопили только на то, чтобы купить кооперативную квартиру в Тульской области. Миша в Узловую частенько приезжал. Потом, когда папы не стало, мама лето проводила в Стерлитамакском районе. Дом, в котором я сейчас живу, Миша купил — очень уж он маме приглянулся, радовалась:»Мне тут так хорошо! И удобно: отдохну в санатории «Красноусольский» по Мишиной путевке и еду в Стерлитамак — все рядом.»

Мише она говорила: «Сын, знал бы, как не хочу умирать. В жизни так не жила. Живу, как королевна.. Утром просыпаюсь — Татьяна таблетки на тумбочке уже положила. На кухонном столе завтрак ждет. Ни посуду мыть, ни по дому прибираться не позволяют. О таком даже и не мечтала».

Сам он я бы не сказала, что шиковал. Приехали мы как-то в Нюрбу — это был первый год, как он работал начальником пристани. Заходим в дом, а там вдоль стены лавки стоят, такие допотопные, страшненькие — их в общежитии списали и выбросили. Папа аж взмолился: «Господи, сын, да что же это за нищета-то такая?!» А Миша отвечает:»Пап, мне пока недосуг — навигация, потом все обустрою.»

Миша всего добился сам. И всегда со всеми по-людски обращался. Мне было лет 12, я к родителям пристала: «К Мише хочу». Он узнал, обрадовался: «Приезжай!» Он работал диспетчером, это еще до Покровской пристани. Жил в такой небольшой каюте. А по соседству — рабочие, которые баржи загружали гравием. Мужики с виду диковатые — все как на подбор в наколках. Оказалось, заключенные бывшие.

Я так перепугалась! Зашла к нему в каюту, смотрю — у него на столе часы лежат, еще какие-то ценности и главное — дверь нараспашку. «Ты что ничего не прячешь, ведь урки повсюду?»- спрашиваю. «Эти люди отсидели, но ведь ты не знаешь, за что, — отвечает. — Их нигде на работу не принимают. Им что, есть — пить не надо? Они ведь такие же, как и мы с тобой.» Для меня это было так неожиданно. Потом поняла, что прав Миша. Куда бедолагам было деваться — либо на работу устраиваться, либо снова — кражи, разбой и опять тюрьма. Выходит, брат давал им шанс стать порядочными людьми.

Удивительные природные способности Миши поражали всех. Ладно бы он жил где-то поблизости, а как можно, находясь за несколько тысяч километров, чувствовать, что происходит с близкими людьми и даже предугадывать события? Вот меня прооперировали, но я никому об этом не сказала. Приехал Миша, спрашивает чуть ли не с порога: «Как ты себя чувствуешь?» «Нормально.» «Кого смогла, ты обманула, а меня напрасно пытаешься вокруг пальца обвести.»

Кажется, только мама воспринимала его телепатические способности спокойно, как должное. Мамина соседки потеряла кошелек. Пришла к маме, жалуется, причитает, чуть не плачет — беда-то какая: пропали деньги, пенсионное удостоверение. Мама сжалилась, звонит сыну в Якутск: «У Люды пропал кошелек. Подскажи, где он?» Представляю, как Миша опешил. «Мама, знаете который час? Это у вас вечер, а у нас глубокая ночь.» На этом история не закончилось. Минут через десять Миша перезвонил: «Мама, передайте своей Люде, что кошелек скоро найдется.» И правда, на следующий день соседка отправилась в пенсионный фонд оформлять дубликат удостоверения, села у подъезда на лавочку, глянь, а кошелек ее под лавочкой валяется. Иногда дело до смешного доходило. Мама в смятении ходит по дому: «Я на базаре была, купила липкую ленту, чтобы оконные рамы оклеить, а куда сунула покупку, не помню. Мише позвонить, что ли?»

Когда мама умирала, она написала письмо: «Дорогие мои любимые деточки, Мишенька, Танечка. Простите меня за все, если что-то сделала для вас не так. За такую долгую жизнь всегда думала о вас и жила для вас, сколько Бог дал. Прошу вас, живите дружнее. Так бы и папочка ваш сказал. И подпись его на этом листочке. Берегите друг друга, вы у нас были два зернышка. Сынулечка, вся надежда на тебя. Храни вас господь». Мама сохранила папину подпись. Видимо, он когда-то расписался на этом листочке по ее просьбе, а в день смерти мама дописала: «Целую, обнимаю. Никто вас так не приголубит, как ваша родненькая мамочка».

В 11 часов я ее покормила, мы с ней поговорили, а потом вдруг она возьми да и скажи: «Позвони Мише. Пусть прилетает». «Мам, он и так каждые две недели прилетает. Он ведь только что уехал». «Нет, ты позвони — я сегодня умру».

В семь часов вечера мамы не стало.

Когда она написала письмо-завещание? Я только-только сменила ей постельное белье, если бы она давно положила письмо — увидела бы.

Пока была жива мама, все награды Миша в первую очередь показывал ей. Как она радовалась его успехам! Тем более, что мама не ожидала от Миши такого взлета: в Тикси у него не клеилась учеба, пока не пошел в вечернюю школу, где сразу выбился в отличники. А мама у нас была очень строгой. И брату частенько доставалось на орехи. Но он ей никогда не перечил. А я бегала за мамой, пищала, защищая брата:»Не трогай Миню, не трогай Миню!»

Миша всем говорит, и в первую очередь детей своих наставляет: «Мама –это святое, пусть даже она тысячу раз будет неправа». Жизнь такая штука, ее ценить и ценить надо. И беречь близких, как это всегда удавалось Мише.

Глава 9 Миротворец по убеждениям

Сергей Марковский, председатель Международной комиссии по урегулированию неправительственных споров о Михаиле Малюшине.

Инициативной группой юристов, религиозных и общественных деятелей из нескольких стран мира 11 мая 2005 года в Страсбурге была создана Международная комиссия по урегулированию неправительственных споров («International Committee for Settlementof Non-Governmental Disputes» — ICSNGD) Web Site: www.icsngd.org. Созданию этой организации предшествовал ряд трагичных для народов Земли событий, повлекших за собой страдания сотен тысяч ни в чем не повинных людей, грубого попрания принципов мира и справедливости. К таким событиям можно отнести и вероломную агрессию НАТО в Югославии, и разжигание сепаратного конфликта на Северном Кавказе, и тому подобные трагедии. К моменту создания ICSNGD для всех представителей прогрессивного человечества стала очевидной необходимость организации работы по обустройству гражданского общества: пропаганде принципов, из- ложенных во Всеобщей декларации прав и основных свобод человека, принятой на третьей сессии Генеральной Ассамблеи ООН резолюцией 217 А (III) 10 декабря1948 года; созданию атмосферы религиозной и расовой терпимости, толерантности, добрососедства. Назрела необходимость проведения реформы международного правосудия. В том числе, развитие на постсоветском пространстве альтернативных способов разрешения экономических споров. Получив регистрацию в России 29 июня 2005 года в форме некоммерческого партнерства, Международная комиссия по урегулированию неправительственных споров начала формирование широкой структуры, которая бы обеспечила качественную организацию работы по следующим направлениям: • миротворческая деятельность; • правозащитная деятельность; • развитие альтернативного судопроизводства. Медиация. Консилиация. Остро реагируя на все случаи несправедливости и страдания вокруг себя, Михаил Васильевич Малюшин не мог остаться равнодушным к новому начинанию. Уже с первых дней работы Международной комиссии в России он присоединился к ее работе, возглавив один из самых сложных регионов ее дислокации — Республику Саха (Якутия). В самые короткие сроки он создал на территории республики судебное присутствие постоянно действующих третейских судов Окружной арбитраж» и Международный арбитраж. Решил все сложнейшие организационные вопросы — от подбора достойного помещения под зал заседаний суда, формирования аппарата и судейского корпуса до установления деловых партнерских отношений (при соблюдении соответ- ствующей дистанции) с федеральными арбитражными судами и судами общей юрисдикции. Неоценимый вклад в развитие и поступательное движение Международной комиссии внесло её тесное сотрудничество с Торгово‑промышленной палатой Республики Саха (Якутия). Организация совместных мероприятий, обучающих семинаров, работа, связанная с популяризацией деятельности Международного арбитража ICSNGD и многое другое стало возможным исключительно вследствие высочайшего авторитета Михаила Васильевича в республике и его многолетней дружбе с бессменным президентом ТПП Саха (Якутия) Владимиром Михайловичем Членовым. За четырнадцать лет работы в должности заместителя председателя Международной комиссии по урегулированию неправительственных споров председателем Якутской Судебной коллегии Михаилом Васи- льевичем Малюшиным были проведены десятки судебных процессов как на территории России, так и за ее пределами. Мировое судейское сообщество высоко оценило выдающийся вклад М. В. Малюшина в развитие международной арбитражной системы. За высокие достижения в развитии Международного арбитража решением Большой палаты ICSNGD он был дважды награжден медалью Императора Марка Аврелия. Занимая должность генерального директора судоходной компании «Вилюй», по роду своей деятельности Михаил Васильевич каждую навигацию сталкивается с нестандартными ситуациями, ставящими под угрозу решение важных народнохозяйственных задач. Противостоять коварной стихии, чтобы вовремя произвести завоз в районы Крайнего Севера всех жизненно важных грузов, включая продовольствие, топливо, медикаменты, зимнюю одежду, средства связи и коммуникации — стало обыденной деятельностью М. В. Малюшина. Руководство Нюрбинского района и республики Саха (Якутия) давно и по праву включило Михаила Васильевича в ранг республиканского генералитета — представителей высшего руководства республики. Активная жизненная позиция, готовность к помощи и самопожертвованию Михаила Васильевича были по достоинству оценены международным сообществом. По рекомендации руководства Большой палаты ICSNGD Малюшин М. В. был принят в состав международной ассоциации «Генералы Мира — за Мир». Штаб-квартира этой структуры находится в г. Бишкек Кыргызской республики. В состав Ассоциации входят генералы и адмиралы сорока государств. Многие из них были участниками боевых действий. Люди, знающие войну и смерть не понаслышке, решили посвятить остаток своей жизни борьбе со всеми про- явлениями милитаризма, какие бы «благочестивые» формы он не принимал. Деятельность Михаила Васильевича в рамках международной ассоциации «Генералы Мира — за Мир» стала логическим продолжением его работы в составе миротворческого контингента Международной ко- миссии ICSNGD. Миротворческая деятельность является одной из самых сложных в области науки конфликтологии. Когда конфликт назрел, когда стороны конфликта уже не способны слушать аргументы друг друга, примирить их весьма сложно. В таких случаях нужно стараться перевести спор из национальной, этнической или религиозной плоскости в экономическую. Северный Кавказ, Закавказье, Индия, Пакистан, Корейский полуостров — вот неполный перечень регионов, в которых Михаил Васильевич ведет сложную, кропотливую работу.

Глава 10 Оригинал и копии

Владимир ЧЛЕНОВ, президент Торгово‑промышленной палаты РС (Я), депутат Государственного собрания (Ил Тумэн о Михаиле Малюшине.

Не могу сказать, что дети Михаила Малюшина росли на моих глазах. Но почему они все стали достойными людьми, объяснить могу. И это вовсе не тайна для тех, кто с ним знаком. С самого раннего детства Михаил Васильевич развивал в них чувство ответственности, давая возможность принимать решения самостоятельно. В Нюрбе он «по блату» устраивал их разнорабочими на пристань — не ради того, чтобы заработать на кусок хлеба, а чтобы ценили труд и знали, что деньги появляются вовсе не из папиного кармана. Андрей, Ярослав, Нина закончили речное училище, потом академии, а Лена и Вера сразу поступили в институты. Но так случилось, что в итоге речником никто не стал. Если не считать Ярослава, которому при- ходится заниматься судовождением по долгу службы в МЧС. Михаил Васильевич не настаивал на выборе их будущей профессии даже когда был не в восторге от того, как они искали свое место в жизни, справед- ливо полагая, что главное — итог, главное — чтобы работа приносила удовлетворение. Сыновья не становятся мужчинами только по факту анатомии. Нужен пример отца, чтобы почувствовать себя мужчиной и поступать, как мужчина. Когда сыновьям пришла пора служить, кое-кто советовал, как откосить от армии. Ни тот, ни другой не клюнули на провокации, и даже ни разу не заикнулись об этом, хотя времена были непростые: на Кавка- зе лилась кровь молодых ребят, призванных в армию. Младшему, правда, хотелось служить в Тикси — там, где прошло детство папы, где жили дедушка с бабушкой. Но — не получилось… Отец с раннего детства не просто защищал их от «сорока разбойников» или «космических гангстеров», но был источником силы и старшим другом, который делился приемами бокса, например. Не для того, чтобы выступать на ринге, а чтобы сыновья смогли защитить себя, своих близких, если потребуется. Михаил Васильевич хорошо понимал, что замужняя жизнь его дочерей будет во многом определяться отношениями, сложившимися у них с отцом, который всегда ценил их мнение. Вот почему у них замечатель- ные семьи, в которых растет новое поколение. Старшей внучке Михаила Васильевича уже 20 лет, учится в академии при президенте России. Каких успехов добивается Ярослав, в Саха (Я) многие знают. Он ра- ботает спасателем Якутского поисково‑спасательного отряда МЧС России. В конкурсе, проведенным Дальневосточным региональным центром МЧС России, в рамках Всероссийского фестиваля «Созвездие мужества» на звание «Лучший спасатель МЧС России» ему не было равных. Говорят, дети неосознанно копируют родителей. Таким копиям и такому оригиналу остается только позавидовать.

Глава 11 Долю помножил на волю

Руслан Шипков, второй, первый секретарь Ленинского района КПСС (р. п. Нюрба) в 1985–1991 гг. о Михаииле Малюшине.

Первая наша встреча с Михаилом Васильевичем Малюшиным произошла на собрании актива общества трезвости. Было внесено предложение избрать Малюшина членом президиума общества. И тут неожиданно для меня, партийного руководителя, Михаил Васильевич устроил демарш (так мне показалось!), категорически отказавшись вступать в общество. Я заподозрил, что начальник пристани сам не прочь заложить за воротник, оттого и топорщится, как ерш. Грешным делом, собрался уже при всём народе взяться за его «воспитание», пристыдить. К счастью, мне на ухо вовремя шепнули, что «бунтовщик» даже в Новый год не пьёт шампанского, а не принимать участие в надуманных обществах — это его принципиальная позиция. Зная Михаила Васильевича уже 34 года, хочу отметить: позицию трезвенника он не сдает ни при каких условиях. Михаил Васильевич возглавлял коллектив, численность которого доходила до 160 человек, подавляющее большинство составляла молодежь. Устроиться на рабочие профессии стремились выпускники Нюрбинского детского дома. Таких было не меньше 30 человек. Каждому из них Михаил Васильевич давал возможность получить образование. На первых порах предоставлял комнату в общежитии, а в дальнейшем и квартиру. Никто его не заставлял брать на работу детдомовских ребят, а он верил в них, относился к ним по-доброму, и они отвечали добром. Работу в должности начальника пристани начал с обеспечения работников жильём. Завершил начатое его предшественником строительство большого общежития. Инициировал строительство целого жилого квартала речников на берегу Нюрбинки. Затем взялся за обустройство производственной базы. Михаил Васильевич слыл неординарным руководителем: в кабинете не отсиживался, в навигацию его редко можно было увидеть на берегу — в полноводье лично сопровождал баржи до п.Светлый и доставлял груз, сопровождал суда до месторождения Накын на реке Марха. Верховья реки Вилюй считаются не судоходными, и никто не обязывал его доставлять грузы в отдаленные населенные пункты. Но желание помочь местному населению, доказать, что можно доставлять грузы дешевым водным путём вело его к новым ориентирам.

Глава 12 Алмаз штучной огранки

Ринат АЮПОВ, капитан I ранга в запасе, заместитель председателя Морского собрания Республики Башкортостан о Михаиле Малюшине.

Судьба несколько лет назад свела меня с Михаилом Васильевичем — это произошло в Морском собрании Санкт-Петербурга. В числе гостей, прибывших на торжественное заседание в Царское село, было много известных людей из разных регионов России — военачальников, руководителей оборонных предприятий, судоходных компаний. Вот тогда я обратил внимание на этого необычного человека. Его спокойная, размеренная речь, наполненная скрытой, какой-то космической энергией, притягивала, гипнотизировала именитых персон, оказавшихся за нашим столом во время фуршета. Благодаря Михаилу Васильевичу наша компания оказалась в центре внимания. Вслед за легендарными флотоводцами к нам потянулись артисты — примы Мариинского театра во главе с заслуженным артистом России Владимиром Самсоновым. Природу необъяснимой энергетики Малюшина трудно подвергнуть анализу и тем более объяснить. Родился и рос в простой рабочей семье. Учился и поднимался по карьерным ступеням не в теплых краях, не в столичных регионах, а на задворках России — тогда еще Советского Союза. Осваивал северные реки Сибири. Кабинетному стилю руководства он предпочитает непосредственную работу с людьми, как говорится, пашет «в окопах». В сложнейшем регионе с самым суровой природой в России он оказался подстать кли- мату — сильный духом и телом, привыкший к трудностям. Другие, отработав положенный срок, сбегали на Большую землю. Руководителей уровня Малюшина — раз, два и обчелся, это штучный материал сродни алмазу. Как-то в Санкт-Петербурге Миша показал забавный трюк — навешал на себя все столовые приборы, имеющиеся в гостиничном номере, — и хоть бы один соскользнул с его груди или спины! Наверное, вот также он притягивает к себе людей, как магнитом, и они получают положительные эмоции и силы. Еще один пример. Я был свидетелем отношений Михаила Васильевича с мамой. Нигде подобного отношения с близкими родственниками я не встречал. К маме он обращался исключительно на «вы», проявлял неподдельную заботливость, внимание. Об этом я спрашивал его сестру Татьяну. По ее рассказам, эти высокие отношения сына к маме, в том числе и в быту, зародились еще в раннем детстве. В семье только Михаил так обращался к маме, и это был не театральный жест. Однажды мы вместе с ним были на приеме в представительстве Республики Башкортостан в Санкт-Петербурге — у героя России генерал-майора Рифа Раисовича Сахабутдинова, возглавлявшего на тот период это ведомство. Встреча прошла в теплой обстановке. Уже прощаясь с генералом, заслуженным летчиком России Михаил Васильевич обратил его внимание на необходимость поберечь свое здоровье. И даже назвал проблемную область организма. Генерал был изумлен. Участвуя в локальных конфликтах, его дважды сбивали, приходилось идти на «вынужденную посадку», подолгу лечиться в военных госпиталях. По рассказам, Михаилу не раз приходилось ставить диагнозы и лечить знакомых.

Глава 13 Если ценить людей, то и люди тебя оценят

Из интервью Михаила Малюшина Ванде Фроловой.

Генеральный директор Судоходной компании «Вилюй» Михаил Васильевич Малюшин обладает целым рядом званий и множеством наград. Он кандидат технических наук, Доктор Российской Академии Естественных наук, член-корреспондент Российской Академии Естественных наук, член международной Академии авторов открытий и изобретений, Академик Международной Академии Реальной Экономики, отличник речного флота Российской Федерации, отличник образования РС (Я), кавалер медали «300 лет Российскому флоту». Недавно Указом Президента Республики Саха (Якутия) награжден Знаком отличия «Гражданская доблесть» за заслуги в социально-экономическом развитии и большой вклад в выполнение государственного заказа по завозу грузов в Республику Саха (Якутия).

Все звания и награды и не перечислишь… Кроме того, что Михаил Васильевич умелый и опытный руководитель, ученый и преподаватель, он — высокий, статный, красивый, обаятельный человек.

— Михаил Васильевич, Вы выросли в Якутии, расскажите о Вашем детстве. — Я родился в 1949 г. в селе Подлубово Бузовьязовского района Башкирии. В 5‑летнем возрасте с мамой переехал в поселок Тикси Булунского района Якутской АССР, где служил мой отец. Детство прошло в условиях пурги, снегов, морозов и прекрасного северного сияния. В 15 лет начал свою трудовую деятельность в качестве подсобного рабочего в морском порту и далее учеником электрообмотчика 3 разряда, продолжая обучение в вечерней школе (ШРМ). Для моего вступления в ряды комсомольской организации дал рекомендацию Артур Чилингаров. И в 1965 г. поступил в Якутское речное училище по специальности штурман-механик. — Вся Ваша трудовая деятельность связана с рекой Леной. — После окончания Якутского речного училища в 1969 г. был направлен в Якутский речной порт, которым руководил Виктор Афанасьевич Рукавишников. Он меня многому научил и поэтому я считаю его своим наставником и Учителем. Начинал свою трудовую деятельность в Якутском речном порту с должности диспетчера. И тогда мне довелось поработать с Валерием Павловичем Савостиковым -заместителем начальника Якутского речного порта и в диспетчерской смене с прекраснейшим человеком и моим другом — Александром Владимировичем Зыковым, работающим ныне первым заместителем начальника ЛОРПа. В 1973 г. перевели на должность начальника Покровской пристани в составе Якутского речного порта, где я, работая, приобретал не только жизненный опыт, но и опыт руководителя коллектива, поэтому это тоже незабываемые годы жизни для меня. В 1979 г. назначили на должность заместителя Якутского речного порта, но эта должность предполагала членство в коммунистической партии. Но, несмотря на то, что обкомом коммунистической партии ЯАССР была выделена квота на членство, я все-таки отказался вступать в ряды КПСС из-за личных убеждений. И мой отказ от членства в партии вызвал негодование у ряда партийных работников Якутского речного порта. К этому времени в 1980 году Нюрбинская пристань из состава Ленского речного пароходства передавалась в состав Якутского речного порта, и я сам предложил свою кандидатуру на должность начальника Нюрбинской пристани. И таким образом, в 1980 г. был назначен заместителем Якутского речного порта — начальником Нюрбинской пристани. Где и работаю, по сей день, но уже в качестве генерального директора ООО судоходной компании «Вилюй» в составе того же Якутского речного порта. Я очень благодарен судьбе, что основную часть моей жизни я провожу среди людей Вилюйской группы улусов, где живут и работают прекрасные и отзывчивые люди. Я ощущаю их тепло и доброту и за это я им благодарен, что в, конечном итоге, придает мне силы, энергию и уверенность в работе. Но отдельной темой я мог бы рассказать подробнее о благородных людях, с которыми мне довелось работать и жить. — Расскажите о своем коллективе. — О коллективе Нюрбинской пристани как раз я могу рассказать многое — это моя жизнь и моя любимая тема. Должен сказать, что у нас дружный отлаженный коллектив, каждый хорошо знает свою работу. Поэтому мы работаем как единый организм. Фактически похвалы достоин каждый, и трудно кого-нибудь выделить. Задачей нашего коллектива, помимо производственных вопросов, является воспитание личности. И не совсем важно, будет ли в дальнейшем воспитанник продолжать трудиться в нашем коллективе или перейдет на работу на другое предприятие. Главным является то, какие деловые качества и человеческие ценности мы заложили в нем. Но хотелось бы отметить ряд работников, воспитанных и получивших свои первые трудовые навыки в нашем коллективе и в дальнейшем перешедших на другую работу с повышением в должностях: 1. Сергей Геннадьевич Парнищев поступил к нам на работу после окончания Благовещенского речного училища. Работал вначале на пароме, затем на СП‑721, а в дальнейшем — начальником Сунтарского причала и заместителем начальника Нюрбинской пристани. Без отрыва от производства окончил Новосибирский институт инженеров водного транспорта. В настоящее время работает Генеральным директором ООО судоходной компании «Якутск» и является известной личностью в Республике Саха (Якутия). 2. Александр Иванович Эверстов начинал свою трудовую деятельность диспетчером у нас на пристани, затем работал начальником Сунтарского причала. Также без отрыва от производства окончил Новосибирский институт инженеров водного транспорта. В данное время он является Директором пищевого комбината в г. Нюрба. 3. Татьяна Петровна Подзюбан вначале работала приемосдатчиком Нюрбинской пристани, потом была начальником Вилюйского причала. Также без отрыва от производства окончила Новосибирский институт инженеров водного транспорта. В настоящее время является бизнес-леди и занимается коммерческой деятельностью. 4. Владимир Григорьев начинал трудовую деятельность трактористом Нюрбинской пристани, продолжил работу в должности рулевого моториста, а в настоящее время тоже является бизнесменом. Можно было бы привести много подобных примеров и о других замечательных и достойнейших людей, вышедших из нашего коллектива. Мы гордимся ими — знаменитыми людьми нашей республики. Я смею надеяться, что они не обидятся на меня за то, что я не назвал их фамилий, так как считаю это отдельной темой будущих статей. На протяжении 24 лет наш коллектив принимает активное участие в деле воспитания подростков г. Нюрбы. Эта работа начиналась с детьми детского дома и другими подростками, которые не смогли своевременно завершить образование в средней школе, но были приняты нами на работу с обязательным условием продолжения обучения в вечерней школе. Вначале закреплялось кураторство экипажей над подростками, когда они, работая на судах, приобретали жизненный и профессиональный опыт. Индивидуальный подход был обеспечен каждому подростку, учитывались его трудовые и познавательные способности. Наиболее способных наш коллектив направляет для приобретения специальностей с продолжением обучения в Якутское речное училище и в высшие учебные заведения без отрыва от производства. — Как Вы пришли к научным исследованиям? — На протяжении всей своей трудовой деятельности я продолжал сохранять связи с Новосибирским институтом инженеров водного транспорта. Был участником по разработке комплексных программ, по доставке грузов в Вилюйский регион республики. Также в инициативном порядке изучал перекаты Вилюйского бассейна, что позволило разработать и внедрить дополнительные грузовые линии к п.Светлый для строительства Вилюйской ГЭС-Ш, куда было доставлено порядка 40 тысяч тонн цемента и других строительных материалов, а также переработано свыше 1 миллиона тонн песчано-гравийной смеси, что привело к большому экономическому эффекту в пределах республики. Об этом сообщалось в средствах массовой информации, а также темы этих разработок были отражены в дипломных студенческих работах под моим руководством. Руководство Новосибирского института инженеров водного транспорта (в лице ректора — Рагулина И. А., проректора заочного обучения Соколовского Р. В., а также проректора по научной работе Зачесова В. П.) предложило оформить результаты наших научно-практических разработок в виде кандидатской диссертации по теме «Организация перевозок и работы флота по малым рейсам с зарегулированным стоком (на примере Вилюйского бассейна)». Я успешно защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата технических наук. В настоящее время свою основную работу совмещаю с преподавательской, являюсь доцентом кафедры Новосибирской государственной академии водного транспорта. Необходимо отметить, что успешные достижения научно-практических исследований являются результатом работы всего нашего коллектива и, конечно же, прежде всего я обязан своим заместителям, своим соратникам и единомышленникам: Виктору Ивановичу Кириллину и Татьяне Ивановне Труновой, которые также являются воспитанниками коллектива Нюрбинской пристани, где они начинали свою трудовую деятельность и продолжают трудиться и поныне. Виктор Иванович Кириллин после успешного окончания Новосибирского института инженеров водного транспорта в 1979 г. был принят на работу в качестве диспетчера Нюрбинской пристани, прошел все зве- нья профессиональной деятельности и в настоящее время является первым заместителем генерального директора ООО СК «Вилюй». Татьяна Ивановна Трунова начинала свою трудовую деятельность проводником теплохода «Заря» Нюрбинской пристани. Также прошла все звенья профессиональной деятельности, получила высшее образование без отрыва от производства в Новосибирском институте инженеров водного транспорта, в настоящее время работает заместителем генерального директора ООО СК «Вилюй» по экономике и финансам. — Вы занимаетесь еще и попечительской деятельностью — оказываете помощь детям-сиротам, Убоянской средней школе. А как ваши родные дети? — Детей у меня пятеро: три дочери и два сына. Старшей дочери исполнилось тридцать, самой младшей из детей — тоже дочери — двадцать. Все мои дети начинали работать с 14‑ти лет. Дети, я считаю, должны зарабатывать своим трудом, чтобы прочувствовать свою самостоятельность. Надо давать возможность детям проявлять себя. Лучше всего, когда дети начинают работать на предприятии, а взрослые являются для них примером. Никогда нельзя детей наказывать, особенно нельзя этого делать, еслиу ребенка что-либо не получается в учебе. Наказанием можно отбить желание учиться. Я считаю, важно с самого раннего детства уважать в ребенке личность и приучать к самостоятельности. Надо знать психологию ребенка, его характер и уметь подстраиваться под особенности его характера, учитывать сложности переходного подросткового возраста и находить взаимопонимание. — Дети пошли по вашим стопам? — Можно сказать так, но это не является самоцелью. Елена получает второе высшее образование в Московском архитектурном институте. Она живет в Москве, воспитывает дочь. Нина и Андрей, окончив речное училище, продолжают обучение в Новосибирской государственной академии водного транспорта. Нина живет и работает в г. Мирном, Андрей работает помощником капитана в ООО СК «Вилюй». Ярослав, отслужив в армии, завершает обучение в Якутском командном речном училище. Вера учится на 3 курсе экономического факультета Новосибирской государственной Академии водного транспорта. Я уверен в том, что где бы ни работали мои дети, они найдут свое место в жизни и станут хорошими специалистами. Это отчасти связано с тем, что они свою трудовую деятельность начинали в коллективе СК «Вилюй». — Воспитатель и учитель в Вас чувствуется сразу. А какой Вы руководитель? — Производство, организация грузоперевозок и обслуживание пассажиров для меня главное дело. Я люблю свою работу, свой край, родной Вилюй. Как руководитель, думаю, отличаюсь тем, что незлопамятный, и если иногда вспылю, то ненадолго, я отходчивый. Думаю, что руководителю очень важно быть незлопамятным. Прежде всего, я ценю в людях интерес к делу, желание добиваться поставленных целей. На предприятии сложился дружный, сплоченный и трудолюбивый коллектив. У предприятия прекрасный офис. Небольшое двухэтажное деревянное здание утопает в цветах, на втором этаже — оранжерея, мягкая мебель, всюду уют и ощущение душевного тепла, а около пристани шумят листвой березы и тополя.