Обложка Акклиматизация

Акклиматизация

Луконина Олеся

0% прочитано
Стандартный
Луконина Олеся

Акклиматизация

Акклиматизация

Говорят, что два переезда равны одному пожару. Значит, у Лизы и Пашки Мироновых как раз полпожара и случилось — один переезд.

Через всю страну. С севера на юг. Из Таёжного — в Приморск. Из вечной мерзлоты — в вечное лето, к тёплому Чёрному морю.

Вроде как на отдых.

Но переезд Лизу подкосил. Она никак не могла прийти в себя, хотя всё время ждала: вот-вот, вот-вот ей будет полегче. Сердце перестанет трепыхаться в груди, как птица в ладонях. Не придётся высовываться по ночам в окно, распахнув тайком створки, чтобы набрать в лёгкие побольше сырого холодного воздуха, пахнущего морем.

Когда Лизу вот так накрывало, ей было страшно не за себя — за Пашку. Заберут её в больницу, и останется он в чужом городе совершенно один. Ведь здесь у них не было ни родных, ни друзей. Бывший муж Леонид, Пашкин отец, остался в Таёжном. Лизины родители и бабушка, как и мама Леонида, давно умерли. Пашка никого из них не помнил почти, только по фотографиям. А Лизины коллеги, друзья-приятели превратились в аккаунты ВКонтакте да в Одноклассниках. Что ж поделать, если Интернет стал эрзац-общением: вроде и поболтать есть с кем, а как беда по-настоящему прижмёт, то окажется, что разделить её с тобой некому.

Так думала Лиза ночами, сидя на подоконнике и вжавшись спиной в холодный оконный проём. И корила себя за авантюризм и дурость. Зачем они с Пашкой уехали? От всего своего, какого-никакого, но родного и близкого?

По утрам же ночные кошмары отступали, и Лиза с облегчением уверяла себя, что кошмары эти — просто дань акклиматизации. В Интернете, правда, про акклиматизацию говорилось, что труднее всего она даётся детям и старикам. Лиза старухой себя не считала: перед самым переездом ей исполнилось тридцать семь. «С меня при цифре тридцать семь в момент слетает хмель», как писал Высоцкий.

У Лизы всегда была цепкая память на цитаты. На хорошие, меткие слова. Они утешали, будто слова друзей.

…Она стояла возле кухонного окна, откуда ночью лихорадочно высовывалась, чтобы подышать. Стояла и смотрела, как Пашка пересекает двор, не очень-то торопясь в школу: плетётся нога за ногу, не оборачиваясь, хотя знает, что мать торчит у окна, мог бы и махнуть для блезиру. Тощий, высокий, куда выше Лизы, уши, как всегда, заткнуты наушниками плеера, на плече — позапрошлогодний истрёпанный рюкзак с полустёртыми Симпсонами. От покупки нового он наотрез отказался, буркнув, что денег и так нет.

Лиза вздохнула, отходя от окна. Ветровка на Пашке тоже была старой, и его худые запястья торчали из рукавов. Клянчить на новую ветровку у Леонида было как-то неудобно. Леонид исправно платил алименты, хоть и небольшие: у него, журналиста, всегда было больше фриланса, чем официальной зарплаты. Но он и просто так подкидывал бывшей жене денег — на Новый год, ко дню рождения или к восьмому марта, например. Они развелись три года назад, в новой семье у Леонида подрастала годовалая Маринка, Пашкина сестра.

Леонид ушёл от Лизы, потому что влюбился в другую. Прожил с Лизой двенадцать лет, встречались ещё со школы — и нате вам. Что ж, бывает. В сериалах на канале «Русский романс» ещё и не такое показывали. Сама Лиза сериалы не смотрела, но девчонки на работе всегда активно делились впечатлениями. И косточки Лизе перемывали, наверное, тоже активно, потому что замолкали, когда она входила в офис. Конечно, реалити-шоу было, как у Малахова: муж проапгрейдил старую жену, сменил на новую, родил дочку вместо сына.

Когда Леонид ушёл, Лиза с Пашкой остались в «трёшке», принадлежавшей ещё Лизиной бабушке. А потом подвернулся случай — она упорно верила, что счастливый — уехать из Таёжного. По экспериментальной госпрограмме переселения северян: квартиру на севере надо было отдать государству, чтобы в другом регионе страны по той же рыночной стоимости получить.

Узнав о такой программе, Лиза пришла домой, села рядом с Пашкой за комп и показала ему все условия на сайте городской администрации. Потом они посмотрели друг на друга, и Пашка коротко сказал: «А давай, мам».

Лиза отдала государству свою «трёшку», чтобы переехать подальше от Леонида, его новой любви Оксаны и новой дочери Маринки — очень далеко, на юг, к Чёрному морю, где можно было и зимой в ветровке ходить.

Сейчас как раз стояла суровая южная зима. Плюс десять. Февраль. «Достать чернил и плакать». Ровно полгода прошло с тех пор, как Лиза с Пашкой переехали в Приморск.

Лиза рассеянно сполоснула чашки и начала собираться на работу. Зоомагазин открывался в десять, времени хватало, хоть и надо было прийти на полчаса раньше, чтобы обиходить кролика Кузю, ворона Борис Борисыча и безымянных попугайчиков в витрине. Аквариумы числились за Лаурой, второй продавщицей, им ежедневная чистка не требовалась.

Сняв колготки с батареи в ванной, Лиза заглянула в Пашкину комнату. Там, конечно, был обычный раскардаш: на столе — ворох тетрадок, под стулом — носки, а постер со страхолюдными импортными рожами, приколотый к обоям, болтался на двух кнопках. Лиза опять вздохнула, насилу отыскала на полу отлетевшие кнопки и заботливо прикрепила рожи обратно к стене. Подобрала с пола носки, а валявшуюся на раскладушке синюю футболку повесила на спинку стула. В школу требовался только «белый верх, чёрный низ». В этом «белом верхе» Пашка выглядел сущим воронёнком: смуглый, да ещё и дочерна загорелый — успел схватить сколько надо солнца после приезда. Тут ведь даже в октябре ещё можно было купаться — он и купался. И загорал на «диком» пляже чуть ли не до ноября. Его черные, сильно отросшие волосы всегда были взъерошены, будто вороньи перья. Только глаза у него были серые, Лизины.

Лиза в море не купалась, не загорала, оставшись бледнокожей, потому что почти сразу после приезда вышла на работу — повезло! Свои русые короткие кудряшки она красила в золотистый цвет — «Гречишный мёд» фирмы «Поллет», самая дешманская, как говорил Пашка, красочка, но на дорогую «вы-этого-достойны» не было денег.

«Всегда» или «никогда» — значение фразы оставалось тем же. Денег не было, и всё тут.

* * *

Лиза любила слова. Дышала ими. Играла. Понимала, отчего литература — такой же вид искусства, как, к примеру, живопись. Потому что словами можно нарисовать в голове у другого человека настоящую картину, будто красками на холсте. Она и зарабатывала словами, пока была журналисткой — там, на севере, откуда они уехали. Она закончила журфак местного университета, как и Леонид. А здесь стала продавщицей в зоомагазине — вроде как совершила скачок вниз по социальной лестнице, да и в зарплате потеряла. Но даже такой зарплате она радовалась — в этом маленьком городе с работой было туго, газет всего две, и одна из них — с бесплатными объявлениями. Какая уж тут журналистика!

Так же и с квартирой вышло: вместо отданной государству просторной «трёшки» им с Пашкой досталась требовавшая ремонта «двушка», даже «полуторка». Пашкина комната оказалась площадью всего в десять квадратов: диван со шкафом впихнуть, и всё. Ну и столик со стулом, чтобы уроки делать. Диван им, правда, по сию пору купить не удалось: Пашка спал то на раскладушке, то вообще на лоджии.

— Когда ты женишься, Паш, — вздохнула Лиза, едва они зашли в новую квартиру, пустую и гулкую, и принялись осматриваться. — я перейду в эту комнату.

— Мать, не гони, — ломающимся баском проворчал Пашка, с досадой на неё покосившись. — Я лучше себе змею заведу. Меньше фигни всякой. А тут, смотри, на лоджии спать можно!

— С ума сошёл?! — ахнула Лиза. Осторожно прошла через комнатушку и заглянула на пыльную застеклённую лоджию.

Но там и вправду стояло древнее складное кресло — рядом с брошенными, засохшими цветами в горшках. А снаружи тянулись такие же засохшие виноградные лозы.

— Слушай, тут, наверное, и правда совсем тепло зимой, если виноград растёт, — зачарованно проговорила Лиза, усаживаясь на скрипнувшее кресло. — И море видно!

С их четвёртого этажа действительно виднелось море. Безмятежно синело вдали, за крышами — огромное, просторное, сливавшееся с небом на горизонте.

Лиза радостно потянула Пашку к себе за худую длинную руку, и он шлёпнулся рядом с ней на подлокотник кресла. Даже позволил обнять себя за плечи, взъерошить волосы и потормошить. Не отпрянул с привычным бухтением, мол, чего пристала, я-же-не-маленький. Он тоже обрадовался: морю, солнцу, винограду.

Хотя тут всё было чужим. Не таким, как дома. Непривычным. Люди и выглядели, и разговаривали совсем иначе. Вот, к примеру, это словцо: «дешманский», «купить по дешману» — здесь даже не знали такого слова. Наверное, потому что это был блатной жаргон, «феня», из которого взялись и многие другие «северные» слова. Север — он ведь много лет почти целиком был одной огромной зоной — традиционно, ещё с царских, а потом со сталинских времён.

«Я помню тот Ванинский порт и крик парохода угрюмый, как шли мы по трапу на борт в холодные мрачные трюмы…» — двадцать лет назад, соплюхой-десятиклассницей, Лиза с чувством выводила эту лагерную песню, сидя в дворовой беседке. А Лёнька, её будущий муж и Пашкин отец Леонид, с не меньшим пылом подыгрывал на гитаре, раздрызганной деревяшке. Хотя никаких ссыльных и каторжных в роду ни у Лизы, ни у Лёньки не водилось — только комсомольцы-добровольцы, приехавшие в эти таёжные края по зову партии, по велению сердца, как принято было тогда говорить.

В девяностые, пришедшиеся на Лизино отрочество, в их городе всякая блатота расцвела пышным цветом: гопники, трассы, бригадки, братки, бродяги, мужики и прочие термины вошли в обиход. Неписаные касты и почти что писаные законы. А потом криминальных авторитетов не стало — кого поубивали, кто сам в тюрьме и на зоне умер. Нравы изменились до того, что на улицах появились неформалы и анимешники в ярких прикидах, с причудливо выстриженными «хаерами». Никто их уже за это не гонял. И китайцы заселили город целыми «шанхаями».

Лизе китайцы нравились — трудолюбивые и улыбчивые, щебетавшие по-своему, как воробьи, они весь Дальний Восток заполонили. А русские, наоборот, поехали с северной родины кто куда, искать лучшей доли. Вот и Лиза с Пашкой уехали.

Здесь, на юге, тоже было много нерусских. Но других. Армян, абхазов, адыгов, греков, цыган, чеченцев. На Севере их назвали бы нацменами. Тут так не говорили, потому что нацмены — это же «национальные меньшинства». А на юге таких меньшинств, наверное, было большинство, и на улицах то и дело слышался гортанный иноязычный говор. Но Лизу это не пугало и не смущало. Она любила наблюдать за людьми и подмечать разницу в менталитетах. Например, в «национальных» семьях модно было давать детям вычурные «импортные» имена. Очень забавно было слышать в магазине и на базаре: «Изольда!» Или: «Ребекка!» Или даже: «Гамлет!». От этого «Гамлета» Лиза прыскала весь день, как вспоминала усатого толстошеего мужика с ранней лысиной во всю макушку. Принц датский!

Вообще Приморск Лизе нравился. Он был милый. Вот именно это слово — милый. Маленький, какой-то компактный, с единственным работающим, как надо, предприятием — нефтебазой — и большим портом. Через весь город тянулись железнодорожные пути, даже через центральный бульвар, усаженный кипарисами и туями. По путям частенько проходили тяжело груженные длиннющие составы: вагоны с углем или удобрениями, цистерны с нефтью — в порт или из порта. И тогда цветные яркие потоки туристов — «отдыхаек», как их тут называли — послушно останавливались, пережидая, когда состав прогромыхает мимо. В общем, это был город-трудяга, город-работяга.

И ещё город-солдат. В войну его сравняли с землёй фашистские бомбардировщики, а он всё равно жил и дрался. Об этом напоминали мемориальные доски на углах улиц, настоящие зенитки, ставшие памятниками, и братские могилы под Вечным огнём.

В сентябре, похожем на северный июль, сразу после переезда, Лиза увидела, что на центральной площади возводят трибуны и концертную сцену. Оказалось, что Приморск отмечал круглую дату той давней обороны. Лиза стояла и смотрела на сцену, где весело отплясывали под «Смуглянку» девчонки в пилотках набекрень. А через площадь медленно шла сгорбленная старушка — в орденах и медалях. Она, наверно, здесь когда-то воевала. Молодой чернявый парень вдруг догнал её, седую, с трясущейся белой головой, и опустился перед ней на колени, прямо на виду у всей площади… а потом подхватил её на руки и понёс к стоянке такси. Старушка ахнула и заплакала, и Лиза, потрясённая до глубины души, заплакала тоже. Придя домой, она не стала рассказывать об увиденном Пашке — тот терпеть не мог всяких «сюсей-пусей», как он это называл. Поэтому Лиза собственные эмоции старалась при Пашке сдерживать. Он с трудом привыкал тут ко всему. И уставал. И, наверное, скучал по отцу, по их старому дому, по родному городу, хоть нипочём бы в этом не признался.

* * *

Тягомотная возня с оформлением документов была, конечно, исключительно Лизиным делом, но вот перелёт через всю страну с самым необходимым в руках, встреча контейнера с остальными вещами и обустройство в новой квартире — всё это в очень большой степени легло на Пашкины плечи. Матери он при этом беспрестанно твердил: «А ты уйди», «Ты отойди», упрямо поджимая губы. Лиза в такие минуты видела в нём даже не его отца, а своего собственного, Павла Ивановича, чья могила вместе с маминой осталась на далёком северном кладбище. Когда Пашка так командовал, сдвигая чёрные брови. Лиза робела и отступала. Он хватался за самые тяжёлые коробки, узлы, книги, связанные в пачки.

Книг было море — дедушкина и отцовская библиотека с полными собраниями сочинений. Джек Лондон, Стивенсон, Голсуорси и Майн Рид. Лиза прочла их все не по одному разу, и радовалась, что Пашка их тоже прочёл. Но какие же они были неподъёмные, Господи Боже…

Лиза с Пашкой, как муравьи, сновали вверх и вниз по лестнице на свой четвёртый этаж от приехавшего контейнера. Шофёр помог им только выгрузить вещи на серый растрескавшийся асфальт двора. Лиза попыталась сунуть ему за это триста рублей, но он отмахнулся и не взял. И уехал. А они принялись таскать.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Спину ломило, руки отваливались. Ну и сердце — чёртово сердце трепыхалось как овечий хвост.

— Не хватай помногу! — стараясь не задыхаться, просила Лиза Пашку, но разве он слушал!

Где-то в середине процесса к ним присоединился сперва грузный высокий старик с совершенно седой головой и чёрными яркими глазами — сосед с первого этажа, представившийся: «Дядя Вартан». Потом — какой-то парень лет двадцати пяти в чёрном офисном костюме и галстуке, сказавший: «Здрасте, я Михаил». Лиза решила, что это «впариватель говн», как называл таких мальчиков Леонид. Но Михаил ничего не впаривал, а прилежно таскал узлы. Вскоре к тимуровской команде присоединилась старушка по имени Роза Андреевна, вышедшая погулять с толстым рыжим пекинесом. И наконец, трое пацанов лет двенадцати, спустившиеся во двор с футбольным мячом. Все они принялись сновать по лестнице вверх и вниз. Лизе было ужасно неловко, она краснела и лепетала: «Не надо, ну что вы…», сталкиваясь с кем-нибудь из этих «тимуровцев» на лестнице, у медленно таявшей груды вещей на асфальте или у столь же медленно растущей груды вещей в коридоре своей крохотной квартирки.

— Люди должны друг другу помогать, красавица моя, даже звери друг другу помогают, — назидательно и с сильным акцентом сообщил ей дядя Вартан.

А Михаил в строгом костюме оказался не впаривателем, а свидетелем Иеговы. Пребывавшая в некотором шоке Лиза послушно взяла у него три брошюрки божественных откровений и адрес прихода или что там у этих иеговистов было. Обычно от всяких сектантов с их вопросом: «Верите ли вы в вечную жизнь?» она бежала как от огня, но в этом городе, видно, и сектанты были особенными.

— Она не придёт, но всё равно спасибо, — лаконично проинформировал Михаила Пашка, а тот лишь улыбнулся, распрощался и ушёл.

Когда за последним «тимуровцем» — дядей Вартаном — закрылась входная дверь, Лиза села на пачки с книгами и убеждённо проговорила, подняв глаза на вспотевшего растрёпанного Пашку:

— Люди здесь добрые.

— Тебе все добрые, — ответствовал сын, утирая лицо подолом футболки. — Ты, мать, идеалистка.

«Мать-идеалистка» прозвучало как диагноз, но всё же лучше, чем «мать-ехидна».

— Тут, наверно, в воде что-то такое есть, — добавил Пашка нелогично и задумчиво. — Что-то растворено, отчего все добрые. Бром, например.

Лиза так и покатилась со смеху. Она чувствовала себя совершенно счастливой. Теперь их снова окружали привычные, приехавшие к ним через всю страну вещи. Родные, можно сказать.

Ещё она очень быстро нашла работу.

* * *

Раньше Лиза и представить не могла, что когда-нибудь станет продавщицей в зоомагазине. В книжном — да, представляла. Книги для неё были чем-то особенным, потому-то она и привезла их за десятки тысяч километров, бросить не смогла.

Но и животных она любила, запоем читала Сетон-Томпсона, Даррелла и Хэрриота. Она вспомнила именно Даррелла, когда увидела объявление: «Требуется продавец» на двери зоомагазина — знаменитый английский зоолог, будучи мальчишкой, оформлял витрины с террариумами и аквариумами.

В зоомагазине, оказавшемся улицей ниже их собственной, — Приморск стоял на горах, и улицы тут располагались ярусами, — была всего одна витрина. Там находилась клетка с огромным чёрным вороном. У ворона был жёлтый клюв и когтистые лапы. Он взирал на Лизу сквозь решётку и стекло, как ей показалось, с сардонической ухмылкой. Повзирал-повзирал, поднял лапу, наклонил голову и очень ловко почесал себе шею. Артист!

Рядом стояла клетка с маленьким, рыжим и пушистым кроликом. Кролик, в отличие от ворона, был очень «няшным», как принято было выражаться в Сети. Кавайным. Он тоже уставился на Лизу с любопытством своими блестящими глазами-пуговичками. Потом Лиза узнала, что ворона зовут Борис Борисыч, а кролика — Кузя. Они не продавались, принадлежали лично хозяину.

Но тогда она просто увидела объявление «Требуется продавец» на листе бумаги формата «А-четыре», толкнула дверь и решительно вошла в магазин.

Внутри царил обычный запах сухих кормов с их аттрактантами, добавляемыми, как Лиза читала, для «подсаживания» на корм животных и, соответственно, их хозяев. Тревожно чирикали попугайчики. В трёх больших и четырёх маленьких аквариумах медленно лавировали яркие рыбки. За прилавком сидела молодая девушка, очень худая и очень хорошенькая, с чёрными, почти синими, коротко остриженными волосами. Она на секунду подняла на Лизу равнодушный взгляд и снова принялась тюкать длинными пальцами с наманикюренными ногтями по экрану смартфона, который держала в руках.

«Как она с такими ногтями клетки убирает?» — безотчётно подумала Лиза, а вслух вежливо произнесла:

— Здравствуйте. Простите, там на двери объявление…

Девушка опять нехотя подняла глаза и оглядела Лизу уже пристальнее, чуть скривив яркие губы, накрашенные бордовой — под цвет ногтей — помадой.

— Это вам с хозяином надо разговаривать, — наконец проронила она, вновь утыкаясь в смартфон.

Лиза помолчала несколько мгновений, дожидаясь поступления ещё какой-нибудь полезной информации, не дождалась и терпеливо спросила:

— А где же он?

— Он мне не докладывает, — ещё больше скривилась девушка. Потом демонстративно вздохнула и использовала смартфон по прямому назначению.

— Дядя Ахмад? Ты когда будешь? Тут вот… женщина по объявлению.

Прозвучало это почти как «женщина по вызову».

— Сейчас подъедет, — коротко бросила девушка, с облегчением утыкаясь в смартфон.

В ожидании неведомого Ахмада Лиза побродила по магазину, рассматривая обитателей аквариумов и клеток и нервничая всё сильнее. Но, несмотря на этот мандраж, она заметила, что товар на полках и в витринах расставлен не хаотично, а очень даже системно, что было хозяину в плюс.

Когда он появился в дверях — высокий, крепкий, с седеющими висками, чем-то даже похожий на комиссара Каттани, героя нашумевшего в Лизином детстве сериала «Спрут», она с перепугу так и брякнула:

— У вас тут всё так… понятно расставлено. Здрасте.

— Здравствуйте, — медленно, с лёгким акцентом проговорил Ахмад, рассматривая Лизу прищуренными тёмными глазами, и она покраснела, смешавшись под этим внимательным взглядом, как школьница. Будто бы этот самый Ахмад был настоящим комиссаром Каттани, а не хозяином маленького зоомагазина в маленьком городе. — Вы хотите у меня работать? Вы приезжая?

Заметил её бледность, значит. И ещё, судя по направлению взгляда, заметил отсутствие обручального кольца и маникюра на руках.

— «Да» на оба вопроса, — решительно объявила Лиза, и тогда он мимолётно улыбнулся. Скупо и… очень обаятельно.

…— В общем, он меня взял, — оживлённо рассказывала Лиза Пашке тем же вечером, уплетая ужин — яичницу с поджаренным хлебом и помидорами. Помидоры и другие овощи стоили тут сущие гроши по сравнению с северными ценами. — На десять тысяч плюс сдельщина. Торговать, клетки чистить, убирать и всё такое. Посменно с Лаурой. Ну, со второй продавщицей.

— Тоже нацменка, — с досадой определил Пашка, откладывая вилку. — Небось родня его какая-нибудь.

Его глаза ожесточённо блеснули, когда он продолжал:

— Ну, понятно, взял тебя рабыней. Ты будешь пахать, а она — бабки ни за что получать.

— Паша! — растерянно выдохнула Лиза, тоже отложив вилку.

— Если он будет к тебе приставать, — отрывисто бросил Пашка, не слушая её, — я ему зубы выбью.

— Паша! — снова беспомощно повторила Лиза, не зная, как реагировать на такое. — Что ты городишь? С ума сошёл?

— Ничего и не сошёл, — покривился Пашка и рывком поднялся из-за стола. — А то я не знаю этих чурок. Будет к тебе приставать, а у самого жена в ауле.

— Это ещё откуда? — Лиза так растерялась, что даже не возмутилась.

— Ничего и ниоткуда, — вновь буркнул Пашка. — Тебе комп сейчас нужен? Если нет, я сяду.

У них был один старенький стационарник на двоих.

— Нет, — выдавила Лиза. — Не нужен, то есть.

И проводила Пашку обескураженным взглядом.

* * *

Лиза не знала, с кем сын ежедневно после уроков зависает на «диком» пляже, с какой компанией. Пятнадцать лет, не шесть. Расспрашивала, конечно, но добиться от него внятного ответа было невозможно. Пашка чуть ли не с пелёнок таким был — скрытным. Неразговорчивым. Независимым. Одно слово бросал: «Нормально», и всё. Интроверт!

И когда он подрался в своей новой южной школе, Лиза всё узнала не от него, а от классной руководительницы, Мариам Бислановны. Школа стояла на горе, и, пока Лиза вскарабкалась наверх по длинной лестнице, сердце у неё чуть из груди не выскочило, бултыхаясь буквально во рту. Попав наконец в учительскую, она просто упала на стул, и Мариам Бислановна вместе с другой преподавательницей испуганно засуетились вокруг неё со стаканом воды и пузырьком корвалола.

Корвалол для Лизы с детства пах бедой. Похороны матери, болезнь и смерть бабушки — всё это прочно ассоциировалось у неё с этим тонким едким запахом, разлитым в воздухе.

Лиза послушно выпила горькую вонючую воду из протянутого ей пластикового стаканчика и пробормотала, умоляюще глядя на классную руководительницу:

— Что… случилось?

Мариам Бислановна, полная, статная, с собранной в узел чёрной косой черкешенка — Лизе очень нравилось это «пушкинское» слово, хотя правильнее было сказать «адыгейка» — только вздохнула, в свою очередь рассматривая Лизу с сожалением:

— Паша подрался. Избил мальчика из нашего класса, Сурена. Нос разбил, хорошо, что не сломал, а то были бы… телесные повреждения.

Тут сердце у Лизы, кажется, сразу остановилось. Она могла только беспомощно смотреть на учительницу, чувствуя, как кровь отливает от щёк.

— Родители Сурена хотели в милицию идти, побои снимать и заявление писать, но мы с директором их отговорили. Просто мальчишеская драка. Но на внутришкольный учёт вашего Пашу придётся поставить, — устало продолжала классная руководительница. — Мы его еле от Сурена оттащили. Пятнадцать лет ему, а таких… выражений я от взрослых мужчин не слышала. Почему он у вас такой агрессивный? Что там за нравы у вас были… в вашем… ну, откуда вы приехали?

В её голосе явственно прозвучало: «Вот ещё навязались на наши головы».

— Таёжный. Мы приехали из Таёжного, — машинально отчиталась Лиза. — Но… послушайте, разве Паша агрессивный? Он же тихий! И я… я вообще от него никогда никаких таких… выражений не слышала! Из-за чего они подрались?

— В тихом омуте… — пожала круглыми плечами Мариам Бислановна, не ответив на её вопрос. — Я объяснила родителям Сурена, что вы одна воспитываете сына, что вы в разводе с его отцом и совсем недавно сюда переехали. Акклиматизация. Стресс, переходный возраст… Поговорите с сыном. Ещё один, не приведи Бог, подобный инцидент, и вашу семью поставят на учёт уже на городском уровне, как неблагополучную. Это пятно на всю школу!

— Но у нас благополучная семья! — в панике забормотала Лиза, прижав ладонь к трепыхавшемуся сердцу. — Паша же хорошо учится, не пропускает!

Мариам Бислановна вновь покачала головой. Теперь на её лице было написано: «Это всё, что в нём есть хорошего». И ещё: «До поры до времени».

— Спасибо вам… — прошептала Лиза. — Я с ним поговорю… Вы не беспокойтесь, это больше не повторится.

Она не помнила, как доплелась домой. Правда, по дороге всё-таки позвонила Пашке, чтобы выяснить, что он уже дома. Ноги подкашивались, и она присаживалась на каждую встречную скамейку. И на каждой лестничной площадке своего подъезда наваливалась на подоконник и отдыхала. Зачем они купили квартиру на четвёртом этаже? Надо было на первом брать. Или вообще в цоколе.

Когда Лиза наконец отперла свою дверь, ей хотелось только лечь и лежать, не вставая. Благо, тот день был у неё выходным. Однако она не могла себе этого позволить.

Лиза споткнулась в коридорчике о Пашкины кроссовки и машинально отодвинула их под табурет.

— Паша, меня вызывали в школу, — решительно начала она, входя в его комнату, но осеклась. Пашка повернулся к ней от стола, глядя угрюмо и с вызовом. Правый глаз у него был подбит и заплывал лиловым кровоподтёком, губы распухли.

Лиза так и ахнула. Но кудахтать больше не собиралась. Хватит, накудахталась. И набегалась. Мозг заработал холодно и чётко. Сердце, как ни странно, забилось так же чётко.

— Так, — властно произнесла она безо всяких эмоций. — Из-за чего был сыр-бор?

Пашка ошеломлённо моргнул пару раз и пробурчал себе под нос:

— Этот армян сказал, что я приезжий бичара и нищеброд.

— Так, — прежним тоном повторила Лиза, помолчав немного. Что-то подобное она и предполагала. — Не армян, а армянин. У него имя есть, у этого мальчика?

— Сур. Сурен то есть. Папазян, — неохотно выдавил Пашка. — У него айфон последний, айпад, и всё такое, а у меня…

— А у тебя — мозги, только они почему-то выключились, Паша, — безапелляционно отрезала Лиза, доставая из сумочки мобильник. — Как ты посмел материться при девчонках, при учителях! Это отвратительно!

Пашка снова заморгал, открыл рот и вдруг побагровел до ушей, но Лиза уже набирала номер.

— Ещё раз здравствуйте, Мариам Бислановна. Я поговорила с сыном. Он больше не будет ни драться, ни сквернословить. Но родителям Сурена повезло, что мы сами не пошли в милицию снимать побои. Если их мальчик ещё раз посмеет назвать моего мальчика бичарой и нищебродом, я лично его найду и надеру ему уши. И задницу. Собственными руками. Если родители купили ему айфон, это не значит, что он этим получил право оскорблять моего сына. Всего доброго, до свидания.

Мариам Бислановна ни разу Лизу не прервала. Она только сказала: «До свидания». Лиза этому почему-то не удивилась. Она опустила мобильник на стол и посмотрела на Пашку. Лицо его озарилось необычайной радугой эмоций: от изумления до совершенно детского восторга. Будто бы он увидел, как дедушка Мороз кладёт ему под ёлку последний айфон.

— Ну, мать, ты даёшь… — он сглотнул и покрутил головой, продолжая таращиться на Лизу. — Я и правда… не буду. Драться и материться.

— Один раз можно. Прилюдно, чтобы все видели, что ты это умеешь, — царственно кивнула Лиза и вышла из комнаты, прихватив мобильник. «Прекрати это жалкое овечье блеяние, женщина!» — вспомнила она слова, с которыми обращалась к себе Рози, героиня кинговской «Мареновой Розы». Ей тоже бы стоило почаще это делать.

Скрутило её уже в своей комнате. Снова не хватало воздуху, она распахнула створку окна и уселась прямо на подоконнике, несмотря на холод. Тогда уже стоял ноябрь, похожий на северный сентябрь. Ночами столбик термометра за окном опускался до нуля.

— Мать… ты чего? — Пашка нервно замаячил в дверях, тревожно глядя на неё. — Сердце, да? Сердце? Давай «скорую» вызову! Это из-за меня, да?

Распухшие губы его задрожали, чего Лиза не видела уже лет десять.

— Это акклиматизация, — бодро отмахнулась она. — А вовсе не из-за тебя, дурачок. Не надо мне никакую «скорую». Само пройдёт. Иди сюда.

Пашка нерешительно подошёл, и она обняла его за плечи, уткнувшись щекой в лохматую макушку.

Ещё со времени маминой и бабушкиной болезни Лиза ненавидела врачей и больницы. Ненавидела «профдеформацию», из-за которой доктора смотрят на пациентов как на мороженых кур в универсаме, а не как на живых страдающих людей. А на их мечущихся в отчаянии родственников — как на надоедливых тараканов. Она и Пашку-то едва-едва дома на диване не родила… если бы доведённый до белого каления Леонид не запихал её в свой старенький «жигуль» и не отвёз в роддом.

Теперь тем более никакой «скорой» ей не надо было, нет.

* * *

История с дракой произошла в ноябре, а в декабре, уже ближе к концу второй четверти, Лизу снова вызвали в школу. На сей раз к директору, Владиславу Петровичу. Позвонила его секретарша и пригласила: мол, удобно ли вам подойти в приёмную к трём часам, Владислав Петрович хочет с вами побеседовать. Классной руководительнице Лиза перезванивать не стала. Позвонила Пашке.

— Не дрался я ни с кем, — мрачно пробурчал тот. — Я же обещал. И вообще они меня теперь стороной обходят, все эти… Сур и другие. Это, наверно, из-за теста на наркотики. Я от него отказался.

— Это ещё что? — выдохнула Лиза, усаживаясь прямо на мешок с «Педигри», стоявший в подсобке. «Педигри» вонял, и её замутило. Хотя, скорее всего, замутило от испуга, к «Педигри» она уже привыкла.

— Нас всех заставляют сдавать тест на наркотики, а я отказался, — исчерпывающе объяснил Пашка своим ломким баском. Он, видимо, считал, что исчерпывающе.

В подсобку заглянула сперва Лаура, а потом сам хозяин, Его большая фигура перекрыла свет, падавший из магазина, и в коридорчике стало темно.

— Я перезвоню, — быстро сказала Лиза и поднялась с мешка, надеясь, что ноги у неё не подкосятся. Не подкосились.

— Простите, меня к директору вызывают, — выпалила она, отчаянно глядя в хмурое смуглое лицо Ахмада. — В школу. Что-то там случилось у моего сына. К трём часам.

Ахмад повернулся, и они одновременно взглянули на часы, висевшие на стене магазина. Было двадцать минут третьего.

— Идите, — помедлив, отрывисто разрешил Ахмад. И зачем-то добавил: — Это же дети.

Лиза всё ещё не знала, есть ли дети у самого Ахмада, женат ли он. Скорее всего, да, кавказцы ведь рано женятся. Лаура ей ничего не рассказывала, а Лиза и не расспрашивала. Она не знала даже, была ли Лаура действительно племянницей Ахмада, которого всегда называла «дядей».

Лаура вообще мало разговаривала с Лизой, всё больше в Интернете сидела. «Здрасте», «да», «нет», «после обеда опять дождь будет», «Чаппи-рагу надо бы ещё заказать» или «Вы мне поможете аквариум почистить?». Лиза всегда помогала. Того, что Лаура, как предрекал Пашка, сядет Лизе на шею, она не замечала. А то, что девушка была немногословна, вовсе не означало, что та Лизой пренебрегает. Просто она была интровертом, как Пашка, вот и всё.

О таких пустяках Лиза размышляла, когда, задыхаясь, карабкалась по лестнице, ведущей к зданию школы. Несмотря на то, что дело уже близилось к Новому году — их с Пашкой первому Новому году здесь — асфальт был мокрым от дождя, с неба сыпала морось, и Лиза машинально прикрывалась зонтиком.

Приёмная и кабинет директора, как, наверное, в большинстве школ, были на первом этаже. Миновав пост охранника, Лиза немного постояла перед дверью кабинета, пытаясь выровнять дыхание.

«Прекрати своё жалкое овечье блеяние, женщина», — снова вспомнила она, расправила плечи, подняла подбородок, легонько постучалась и приоткрыла дверь:

— Можно?

В самой приёмной никого не было, секретарша, видимо, уже ушла домой. Зато в кабинете, кроме самого Владислава Петровича, высокого худощавого мужчины лет сорока в строгих очках и тёмном «директорском» костюме, была Мариам Бислановна, смотревшая на Лизу как-то настороженно, и пожилая грузная женщина в белом халате, наверное, школьная медсестра.

— Здравствуйте, — вымолвила Лиза онемевшими, как после укола новокаина, губами и присела на стул, любезно пододвинутый ей поднявшимся с места директором.

Женщина в белом халате, представившаяся Таисией Львовной, действительно оказалась не только медсестрой, но и школьным психологом. Она-то и поведала Лизе, сурово на неё глядя, что вся Кубань, вернее, старшие школьники всей Кубани участвуют в широкомасштабном экспериментальном тестировании на наркотики, от которого могут отказываться только потенциальные наркоманы. А Павел Миронов по какой-то причине отказался и теперь испортит школе всю статистику.

— В чём суть этого… экспериментального тестирования? — решилась перебить её Лиза.

— Вы же не были на последнем родительском собрании, — сухо проинформировала Мариам Бислановна, покачав своей черноволосой головой, и быстро взглянула на директора. — Я там всё объясняла, и остальные родители согласились с тем, чтобы дети…

— Я работала, — объяснила Лиза.

Её смена в зоомагазине в тот день была до семи вечера. Она могла бы поменяться с Лаурой, но, если уж совсем «по чесноку», как говорил Пашка, ей абсолютно не хотелось идти в школу, когда она увидела запись о предстоящем собрании у Пашки в дневнике. Мать-ехидна, точно. Вернее, мать-страусиха.

— Вы работаете… а вы знаете, где в это время находится ваш сын? — холодно осведомилась Мариам Бислановна. В её глазах уже не было никакой жалости или сочувствия. Она смотрела на Лизу отчуждённо, с неприязнью. Мать-кукушка — вот кем стала Елизавета Миронова для классной руководительницы своего сына.

— Конечно, знаю, — так же холодно соврала Лиза. Но сердце у неё больно сжалось.

— Суть тестирования, — принялся обстоятельно объяснять директор, сложив перед собой ладони «домиком», как в давнее время любил делать тогдашний премьер Черномырдин, — состоит в том, что старшеклассники сдают на анализ биологические жидкости, в которых экспертиза обнаружит — или не обнаружит — следы принятых ребёнком наркотиков. Любых.

— Биологические жидкости — это… — растерянно заморгала Лиза.

— В данном случае это моча, — легко пояснил директор, и тут Лиза так и прыснула со смеху.

Она ничего не могла с собой поделать. Она прекрасно понимала, что выглядит так, словно сама находится пол кайфом, но неуместный смех так и вскипал у неё в груди лёгкими лимонадными пузырьками. Это был смех облегчения, потому что теперь она сообразила, почему Пашка, всегда серьёзный и щепетильный, от такого дурдома отказался.

— Это же просто дурдом какой-то, Боже мой, разве вы не видите, — так и сказала она, перестав наконец смеяться под их удивлёнными и неодобрительными взглядами. — Какой бред бредовый. Ведь если ребёнок действительно наркоман — вы не можете его заставить пройти этот тест, не можете доказать, что он там принимал!

— Вся Кубань… — назидательно начала медсестра, но Лиза опять перебила её:

— Простите, а что, старшеклассники будут бегать в туалет — с чем? С баночками? С пробирками?

— С пластиковыми стаканчиками, — серьёзно пояснил Владислав Петрович, и Лиза снова залилась смехом. Директор тоже слегка улыбнулся и стал похож на профессора-изобретателя из фильма «Приключения Электроника», Лиза забыла, как его там звали, но он был очень обаятельным. — Мы постараемся организовать процесс максимально корректно. Поймите, мы это не сами придумали, это распоряжение поступило из края.

Слово «край» — Лиза это давно заметила — звучало тут так же торжественно, как в своё время слово «партия». «Партия — наш рулевой» и всё такое.

— Пашка просто очень самолюбивый и не хочет выглядеть смешным, — объяснила она уже спокойно. Ей показалось, что директор её поймёт. Недаром он оказался похож на профессора из любимого фильма её детства. Она вдруг вспомнила, как сохла по хулигану Сыроежкину из этого же фильма, похожему на её будущего мужа Леонида. — Я поговорю с сыном, — весело закончила она, поднимаясь с места. — Паша вам статистику не испортит, не волнуйтесь. Я пойду, извините. Меня с работы ненадолго отпустили.

Все оставшиеся в кабинете проводили её настороженными взглядами, но Лизе уже было всё равно. Какой же ерундой они тут вынуждены заниматься!

Так она и сказала Пашке, придя вечером домой и заглянув к нему в комнату.

— Ты зачем из-за такой фигни лезешь в бутылку? То есть в стаканчик пластиковый, — она не удержалась и фыркнула. — Вам там такой цирк бесплатный устраивают вместо занятий, а ты ещё недоволен?

Пашка изумлённо на неё уставился. Со времени переезда бедное чадо только и делало, что взирало на мать с изумлением, вот до чего она довела своего до предела сдержанного сына!

— Короче, — подытожила Лиза, уже серьёзно глядя в его серые, такие же, как у неё самой, глаза. — Все побежали, и ты беги. Сдай им все биологические жидкости, какие надо, и не морочь матери голову. Подумаешь, великое дело.

— Ла-адно, — пробурчал Пашка, снова утыкаясь в пятого «Гарри Поттера», которого мусолил. — Я там гречку сварил, иди ешь.

— Ты мой кашевар, — Лиза обрадованно чмокнула его в чернявую макушку и отправилась на кухню.

На этом инцидент с наркотиками, цитируя пролетарского поэта Маяковского, был «исперчен».

* * *

Вскоре после Нового года Лиза наконец выяснила, где и с кем гуляет Пашка после уроков. Произошло это совершенно случайно. Тогда, кстати, и уроков-то никаких не было, шли последние дни зимних каникул. Накануне Рождества Ахмад отпустил Лизу домой сразу после обеда, сказав, что закрывает магазин до послезавтра.

— Идите, празднуйте, — коротко велел он. — Я тут закрою, а завтра приду и сам всё приберу. Идите.

Он действительно не гнушался никакой работой в магазине, а уж тяжёлые мешки и ящики таскал исключительно сам, строго-настрого запретив это делать Лауре и Лизе. И ежемесячно выделял мешок корма для бездомных кошек, отирающихся у запасного выхода из магазина или у дворовой помойки.

— Ну, я вообще-то не очень праздную, — пробормотала Лиза, переобуваясь из тапочек в кроссовки и накидывая свою старую «северную» куртку. — Спасибо.

Она и вправду не была, как говорится, «воцерковлённой», хотя крещёной, и Пашку крестила, когда тому исполнилось два года — украдкой от Леонида, атеиста или агностика, он так и не определился, но крестить сына решительно запретил. А Лиза тогда прямо почувствовала, что должна это сделать, хотя сама не понимала, почему. Почувствовала, и всё. И окрестила.

Здесь же в ходу был лозунг «Православная Кубань», и часто встречались кресты, врытые в землю. Так же часто раздавался праздничный звон с колоколен трёх церквей. Это было красиво.

Лиза рассеянно подумала, что сам Ахмад наверняка мусульманин, попрощалась и вышла за порог. Так неожиданно образовавшееся свободное время надо было с толком потратить. Погулять, например.

И Лиза пошла к морю.

Море виднелось с их четвёртого этажа в любую погоду. Иногда оно затягивалось туманной дымкой, иногда его неправдоподобная синева сливалась с синевой неба… но оно всегда было там, стоило Лизе посмотреть в окно. Ей казалось, что, когда её скручивал непонятный приступ удушья, она распахивала окно только затем, чтобы море помогло ей. Именно море, смотревшее на неё издалека.

Но ходила она к нему редко. Ей не очень нравилась набережная с «отдыхайками» и чайками, с надувными батутами в виде Микки-Маусов, с орущей изо всех ларьков назойливой попснёй и заунывным голосом девчонки в будке на пристани: «В два часа состоится часовая морская прогулка на теплоходе «Ирбис»…». Это всё казалось Лизе ужасно пошлым.

Ей нравился «дикий» пляж, каменистый, с причудливыми корягами и влажными, белёсыми от соли брёвнами, разбросанными вдоль полосы прибоя. Там громоздились скалы, обрывистые утёсы, где можно было легко вообразить солнце русской поэзии Александра Сергеевича, стоящего на камне и декламирующего морю: «Прощай, свободная стихия!».

До «дикого» пляжа было неблизко идти, но Лиза никуда не торопилась и за сорок минут дошла. Шум накатывавших на берег волн стал слышен задолго до того, как показалось море, и Лиза невольно ускорила шаги, восторженно улыбаясь. Господи, ей стоило бы ходить сюда каждый день!

Волны одна за другой облизывали гальку. Казалось, что море мерно дышит, как живое, да оно и было живое… Лиза вдохнула напоенный йодом и солью воздух полной грудью, стянув с головы капюшон.

Продолжая радостно улыбаться, она повернулась, чтобы посмотреть на живописные сумрачные скалы за своей спиной… и обомлела, увидев Пашку.

У Пашки тоже был такой вид, словно он не верил своим глазам. Он медленно поднялся с бревна, на котором сидел рядом с тремя парнями постарше, тоже одетыми в ветровки и джинсы, и спросил:

— Мать… ты чего тут делаешь? Ты же на работе.

— Я… гуляю. Ахмад меня отпустил, потому что завтра Рождество, — так же растерянно, с запинкой, объяснила Лиза и посмотрела на продолжавших сидеть парней. Двое из них были похожи, как братья, а возможно, и были братьями-погодками: остроносые, светлоглазые и русоволосые.

— Здрасте, — промямлил тот из них, что казался помладше, а второй попытался затолкать за бревно двухлитровую бутылку «Клинского», изрядно початую.

— Это пиво, — зачем-то пояснил Пашка, глянув на них, и интонация у него была: «Не водка же». Лиза едва не прыснула — совсем некстати — и тут третий парень, сидевший чуть поодаль от всех, с гитарой в руке, сам звонко рассмеялся.

Он был черноволосым, как Пашка, судя по выбившейся из-под капюшона пряди, но глаза — синие-синие. И тощий, ещё субтильней Пашки — совсем мелкий и худосочный. Лиза вдруг поняла, что это девчонка, а не парень. Поняла ещё и по тому, как Пашка посмотрел на неё, когда она рассмеялась, — с восторгом. Почти благоговейно. А на Лизу — настороженно, как, впрочем, и все остальные.

— Вы же не из Пашиного класса? — спросила Лиза как могла непринуждённо. — Меня зовут Елизавета Павловна, я его мама.

— Да какого ещё класса! — немедленно вспыхнул Пашка и нервно затоптался на месте. — Совсем не из класса! Пойдём отсюда.

Он готов был увести Лизу от своей компании, как куропатка уводит за собой лису от гнезда с птенцами.

— Мы из метеотехникума, — спокойно произнесла девушка, и Пашка притих. Голос у неё оказался глубокий, низкий. Музыкальный голос. — Знаете, там, на горе.

Лиза знала. Этот техникум было видно с любой точки города — три белых корпуса и метеостанцию.

— Меня зовут Дина, — продолжала девушка, поднимаясь с бревна, и тогда все остальные тоже неловко встали. — Это Санёк, это Кира. У нас рок-группа… вернее, кавер-группа в техникуме.

Лиза кивнула, как будто что-то понимала. Но её как-то… попустило, что ли. Кавер-рок-группа. То есть пиво они пьют, но всё-таки заняты делом. И Пашка… Она перевела взгляд на сына, который стоял, весь взъерошенный, напряжённо наклонив голову и спрятав руки за спину.

— Паша что… тоже играет? — удивилась Лиза.

В своё время, ещё в Таёжном, она пыталась отдать сына в музыкальную школу по классу баяна, но того хватило лишь на год, хотя преподаватели ещё при поступлении хвалили его «абсолютный слух».

— На басу, — пояснила Дина. — Он учится только, но у него ничего так получается. Годно.

От Пашкиных щёк вполне можно было прикуривать, так они загорелись. И ещё от него стало исходить сияние. Или свечение. В общем, что-то такое, как от новогодней ёлки. Лиза опять едва удержалась, чтобы не прыснуть, и степенно произнесла:

— Приятно было с вами познакомиться. Спасибо, что учите его играть. До свидания.

— До свидания, — вразнобой ответили они, а Лиза развернулась и неторопливо зашагала к выходу с пляжа — по мокрой гальке, вдоль пенной полосы прибоя, с шипением набегавшего на берег.

Галька захрустела под чьими-то быстрыми шагами. Лиза, даже не оборачиваясь, знала, что это дорогой сынок догоняет её. Она так же точно знала, кто именно его за ней послал — Дина. Она, и только она, была в этой компании главной, что тоже странно успокаивало Лизу.

Матриархат рулил!

— Так ты осенью с ними познакомился? — негромко спросила она, взглянув на Пашку, который зашагал рядом — насупленный, руки в карманах. Конечно, мать-ехидна заявилась и всё испортила. Весь кайф сломала.

Сын нехотя кивнул:

— Ну да. Тут, на море. Мы в технаре репетируем. Кира и Санёк — на втором курсе, а Дина… уже заканчивает весной.

Он невольно вздохнул.

Лиза многое могла бы спросить. Например: «Вы только пиво пьёте, ничего такого?». Или: «Почему ты мне раньше про это не рассказывал?». Или: «Ты влюбился, что ли?». Но она только сказала:

— Надо бы тебе гитару купить.

Пашка даже споткнулся, услышав этакое, а потом хрипло выдавил:

— Ты что! Денег-то нет.

— Это верно, — со вздохом согласилась Лиза. — Ну, может, попозже как-нибудь. Случай подвернётся.

И Пашка солидно кивнул.

* * *

Ахмад платил Лизе, как она понимала, по местным меркам достойную для женщины зарплату, хотя само это словосочетание звучало странно. Лизе с Пашкой вместе с алиментами хватало на еду и на оплату коммуналки — впритык, но хватало, всё же остальное являлось, как говорила когда-то Лизина бабушка, «вытребеньками» — гитара, ремонт квартиры, новые туфли для Лизы и так далее. В конце концов, потолок не падал им на головы, старые туфли пока не развалились, а гитару «на помучить» Пашка брал у Киры с Саньком.

Лиза теперь регулярно интересовалась, как у них в группе обстоят дела. Ей хотелось напроситься к ним на репетицию, но она не решалась. Зато посмотрела в Интернете, что такое «кавер». Оказалось, что это группа, перепевающая чужие песни. Сейчас, как важно пояснил Пашка, они перепевали «Крэнберис», потому что «у Динки голос — ну копия О’Риордан». Лиза и «Крэнберис» нашла. Голос у О’Риордан был потрясающий, Лиза перекачала себе в плеер десяток песен и принялась слушать их по дороге на работу.

Вот и сейчас, выйдя из подъезда, она поздоровалась с дворничихой тётей Любой, выметавшей мусор, застрявший в ливнёвке после вчерашнего дождя, и бодро зашагала вниз по улице под переливы «Зомби». С горы она спускалась легко и быстро, вот вскарабкиваться после работы на эту гору было тяжеловато. Но сейчас Лиза просто весело бежала вниз по подсохшему уже тротуару — мимо клумб со свежевысаженными «анютиными глазками» — в феврале! Она не переставала восторженно этому изумляться.

Через четыре песни — двадцать минут — она уже отпирала дверь зоомагазина и снимала его с охраны. Эти немудрёные действия за полгода стали для неё автоматическими. В витрине и на полках, заслышав Лизины шаги и голос, зашебуршали звери и птицы. Важно зашагал по своей клетке Борис Борисыч, позванивая о решётку клювом, поднял мягкие ушки Кузя, радостно загалдела разноцветная попугаячья стайка, даже хомяки ринулись резво крутить своё колесо, чтобы привлечь к себе внимание.

Глянув на этакое шоу, Лиза фыркнула.

— Сейчас, сейчас, обжоры, — пообещала она, закрыла дверь на защёлку до десяти часов и начала заниматься окормлением стад и чисткой клеток. А ещё возле задней двери магазина с десяток кошек всегда ждали её выхода к ним с пакетом корма.

Всё-таки этот зверинец стал её отрадой. Перед Ахмадом она робела, к сумрачному и замкнутому нраву Лауры приспособилась, а постоянные покупатели, которых она про себя именовала «знатными кошководами и собаколюбами», радостно беседовали с нею о преимуществах и недостатках разных линеек кормов, новых продвинутых поилках, зимних попонках и глистогонных средствах. С Лаурой-то им было не побеседовать.

Ближе к десяти Лаура нетерпеливо забарабанила в дверь, и Лиза поспешила ей открыть. Рабочий день начался по-настоящему.

Ахмад подъехал на своём джипе уже после обеда, когда Лиза успела наскоро перекусить в подсобке принесёнными из дома бутербродами и чаем из термоса. Её совсем не «парило», по выражению Пашки, обедать на ящиках и мешках с кормом и наполнителями для лотков. В конце концов, она же сама здесь всегда и убирала, и запах кормов ей не претил. А вот Лаура бегала на обед домой и задерживалась порой на час вместо положенного получаса. Но Лизу это тоже не парило.

Ахмад привёз аванс и рассчитался с Лизой, как всегда, наличкой и по ведомости, а Лиза неловко поблагодарила его и бочком выскользнула из тесного кабинета, где едва помещался стол с компьютером, кресло и пара стульев. Тут же в углу громоздились ящики с разными звериными девайсами, не уместившиеся в подсобке.

В коридоре Лиза заглянула в конверт с авансом и обнаружила там не пять тысяч, как обычно, а шесть. Постояла, подумала и решительно вернулась в кабинет.

— Вы не обсчитались? — спросила она и невольно покраснела, когда Ахмад хмыкнул:

— Вы же расписались за шесть тысяч, — весело сказал он.

— Разве? — растерялась Лиза, ещё сильнее покраснев.

С Ахмадом правило Мареновой Розы о прекращении овечьего блеяния не срабатывало. Он был слишком черкес, как какой-нибудь Казбич у Лермонтова — ему не хватало именно что черкески с газырями, папахи и шашки наголо. Ну и бурки, соответственно.

Комиссар Каттани в бурке.

— Теперь мне в зарплату причитается на тысячу меньше? — выпалила Лиза, рассердившись на себя. Что за романтические бредни! — Ну, то есть первого числа?

В таком случае ей потребовалось бы перераспределять весь бюджет.

— Нет, — спокойно возразил Ахмад, внимательно глядя на неё. Он стоял спиной к окну, против света, и Лизе было сложно прочесть что-то по его лицу. — Первого числа вы тоже получите на тысячу больше. Я вам поднял зарплату, а бухгалтер потом переделает договор. То есть напишет допсоглашение, чтобы всё было, как положено.

Вместо того, чтобы обрадоваться, Лиза пришла в смятение.

— А почему так? — спросила она, пытливо уставившись на Ахмада, и вдруг ей показалось, что он тоже покраснел.

Нет, ей точно показалось, такого же не может быть.

— Потому что вы работаете... больше, — отрывисто проговорил он. — Вы даже на обед не ходите. Утром всегда приходите раньше всех, даже если не ваша смена. И подсобку вы одна моете. Я же вижу.

— Но вы же… не урезали зарплату Лауре? — не на шутку перепугалась Лиза.

— Нет, — лаконично ответил Ахмад, отошёл от окна и подсел к компьютеру, уже не глядя на Лизу. Та поняла, что аудиенция окончена. Попятилась, прошептав: «Спасибо», и снова вышла.

Это всё было как-то странно, неловко… но вообще-то просто замечательно! Теперь на эти деньги… о, на две тысячи лишних денег, которые никогда не бывают лишними, можно было купить Пашке ветровку! Или нет! Всё равно зима уже заканчивалась, вон даже «анютины глазки» расцвели, и ветровка могла подождать до осени. Тем более, что Пашка ещё рос! А сейчас лучше было купить для него новые кроссовки, ведь ему наверняка хотелось носить модные вещи, особенно теперь, когда на него смотрела Дина.

В супермаркет после работы Лиза летела как на крыльях. Она позволяла себе покупать «вкуснятину» дважды в месяц — в получку и в аванс. Под «вкуснятиной» подразумевались разные «вытребеньки» типа вафельного тортика «Причуда» или «Охотничьих» сосисок. Помимо полезной и относительно дешёвой овсянки и гречки. Лиза набрала полную корзину всякого добра и только, когда начала подниматься вверх по улице, к своему дому на горе, поняла, что переборщила с покупками. Сумка оказалась чересчур тяжелой... и тяжелела с каждым шагом.

Темнота, как всегда здесь, упала моментально. Вот что значит близость к экватору, отрешённо размышляла Лиза, потихоньку бредя наверх и стараясь отвлечься от тяжести сумки и начавшегося сердцебиения. Сумерек здесь практически не бывало, как и предрассветной туманной дымки: солнце выстреливало из-за горизонта или падало в море прямо-таки на счёт «раз-два», как солдат на плацу.

Интересно, как тут будет летом, продолжала думать Лиза, с облегчением ставя сумку на скамейку. Она уже дотелепалась до автобусной остановки в середине улицы. Пашка называл эту остановку «Зубик», потому что там красовалась огромная реклама какой-то стоматологической клиники — весело улыбающийся позитивный зуб. Лиза вытащила телефон и позвонила Пашке, чтобы попросить его доскакать до «Зубика» и встретить её.

Но телефон абонента был «временно недоступен или выключен». Наверное, разрядился.

Лиза начала всерьёз подумывать о том, чтобы оставить часть продуктов на скамейке, выложив из сумки крупы и бутылку кваса «Никола»… но тут позади неё, коротко мигнув фарами, плавно затормозила большая чёрная машина. Джип.

Лиза не испугалась — она давным-давно вышла из возраста похищаемых на улицах девушек. Дверца джипа распахнулась, и оттуда выглянул… Ахмад!

— Садитесь, подвезу, — как всегда, коротко и непререкаемо распорядился он. Лиза послушно вскарабкалась на ступеньку, чтобы сесть рядом с ним. Джип был высоченным, юбка задралась, сумка мешала. Ахмад молча взял сумку у неё из рук и поставил на пол.

— Спасибо, — выдохнула Лиза и скороговоркой продолжала: — Дом номер один, наверху, в самом конце, и подъезд тоже первый, там есть разворот, и будет удобно выехать. Все там выезжают, в общем, — невпопад закончила она и поёрзала на обитом кожей сиденье, натягивая юбку на колени.

Но Ахмад не стал выезжать, как все. Поставив машину у обочины, он взял Лизину сумку, запер джип и пошёл впереди Лизы к подъезду, а потом, спросив номер квартиры, легко поднялся на её четвёртый этаж, когда она открыла кодовый замок. Лиза плелась следом, испуганно размышляя о том, что придётся приглашать его войти, а там Пашка, который наверняка таким визитом доволен не будет… и вообще, Лиза всегда считала, что кавказские мужчины сумок за женщинами не носят!

Она так и ляпнула, добравшись наконец до двери своей квартиры, возле которой терпеливо дожидался Ахмад. Ляпнула и ойкнула, прижав ладонь к губам, а Ахмад едва заметно усмехнулся и сказал:

— Я же не за женщиной, а впереди.

Лиза отперла дверь и включила свет в маленькой прихожей. Всё там было в порядке, никакие лифчики на верёвке под потолком не сохли, доски от разобранной и проехавшей через всю страну мебели уже не стояли — Пашка к Новому году сам кропотливо собрал и стенку, и шкаф с посильной Лизиной помощью, хотя многострадальная мебель кое-где оказалась перекособоченной.

Пашки дома не оказалось. Лиза слегка встревожилась, но одновременно вздохнула с облегчением. Она неуверенно покосилась на Ахмада, который, не проходя дальше порога, поставил сумку на пол, мельком осмотрелся и вдруг взглянул прямо Лизе в лицо, сдвинув тёмные брови.

— Почему вы к доктору не идёте?

Так и сказал: «К доктору», и акцент в его речи проявился сильнее — Лиза уже понимала, что это происходит, когда он волнуется.

— Вы даже не можете по улице вверх нормально подняться, — сердито продолжал он, хмурясь всё больше. — И по лестнице тоже. Вы же задыхаетесь. А ещё работаете… на меня. У вас больное сердце?

— Н-нет, — ошеломлённо пробормотала Лиза, даже отступив на несколько шагов, и не покривила душой — сердце у неё никогда раньше не болело. — Я не люблю по больницам ходить… с детства… у меня мама в больнице умерла, а потом бабушка. Это просто акклиматизация, мы же с севера переехали, ну и вот.

Она пожала плечами.

— Это глупо, — безапелляционно заявил Ахмад. — Завтра чтоб вас с утра на работе не было. Идите в поликлинику. Если придёте на работу, я вас выгоню. Понятно?

Голос у него стал холодным и резким, а взгляд — колючим. Лиза даже струхнула немного — она никогда ещё не видела Ахмада таким — но всё равно раскрыла рот, чтобы запротестовать. Какое он имел право распоряжаться её личной жизнью, он же просто её работодатель! Но она не успела ничего сказать, потому что дверь, возле которой стоял Ахмад, открылась, и за порог протиснулся запыхавшийся и взъерошенный Пашка. Он явно бежал по лестнице, прыгая через ступеньки. Торопился.

— Вы чего ею командуете? Вы ей не хозяин, она просто у вас работает, — негромко, но жёстко выпалил он. Его серые глаза сузились и потемнели, а кулаки сжались в карманах распахнутой ветровки. Лиза как-то отстранённо удивилась тому, что он сразу узнал Ахмада — значит, видел не впервые.

— А ты почему за матерью не смотришь? — в свою очередь, гневно парировал Ахмад. — Она же болеет у тебя! И не встретил её… я её нашёл на остановке.

«Нашёл» — прозвучало так, словно Лиза была каким-нибудь… грибом!

— У меня мобильник разрядился, — огрызнулся Пашка, вызывающе сверкая глазами. — Я бы встретил!

Он был на голову ниже Ахмада, куда более хрупким, да ещё вполовину младше, но уступать не собирался. Мужчины!

— Я пойду к врачу, — быстро заверила Ахмада Лиза. — Пойду, завтра же, честное слово!

Она готова была пообещать всё, что угодно, лишь бы разрядилась эта предгрозовая атмосфера в её крохотной прихожей.

— Паша, это Ахмад Рамазанович, — запоздало спохватилась она. — Хозяин магазина.

— Искендаров, — спокойно назвался Ахмад, протягивая Пашке руку.

— Да знаю я, кто это, — буркнул тот, косясь на протянутую руку волчонком, и отступил от приоткрытой двери. Намёк был предельно ясен. Лиза в очередной раз покраснела до ушей и разозлилась в том числе поэтому. Ну что такое творилось-то?!

— В общем, вы оба, прекратите делать из меня девочку из детсада «Дебилушка», — приказала она и необычайно возрадовалась, когда Ахмад и Пашка ошалело на неё уставились. То-то же! — Спасибо вам за заботу о моём здоровье, завтра я обязательно пойду к врачу и выйду на работу после обеда. А сейчас извините, я должна привести себя в порядок. Всего доброго всем присутствующим.

Она гордо промаршировала в ванную, при этом сильно пожалев, что на верёвке в прихожей всё-таки не болтается её лифчик. Как пиратский флаг и как символ раскрепощения женщин Востока.

Хлопнув дверью ванной, Лиза услышала, как входная дверь почти одновременно закрылась за Ахмадом. Вставая под душ, она уже тихонько хихикала. Только что они втроём разыграли дурацкую сцену из какого-то ситкома типа «Моей прекрасной няни», не хватало только дружного хохота зрителей за кадром.

Однако на другой день она вообще не вышла на работу. Потому что участковая врачица сразу же отправила её на госпитализацию.

* * *

Врачице было лет пятьдесят, на её усталом с самого утра лице лежало то выражение, которое так яростно ненавидела Лиза: «До чего же вы все мне надоели». С такими лицами фельдшер и шофёр «скорой» выносили из дома бабушку, которая уже не вернулась из больницы, даже в сознание не пришла. Когда у мамы наступила терминальная стадия, районный онколог именно с таким лицом нехотя корябал рецепт на обезболивающее.

Теперь устало-брезгливый взгляд был обращён на Лизу, и той немедля захотелось встать с холодного стула, извиниться и выскочить в коридор. Сердце колотится? Ну и пускай. Не остановилось же.

Но когда врачица вынула из ушей дужки фонендоскопа, и старый тонометр, перетянувший Лизе руку чёрной манжетой, послушно зашипел, выпуская воздух, лицо у неё стало каким-то более заинтересованным, что ли.

— Какое у вас обычно давление? — строго спросила она.

— Не знаю, — честно ответила Лиза. — А что? Сейчас оно… высокое? Я не чувствую.

— Низкое у вас давление. Слишком. Восемьдесят на пятьдесят, — отрезала врачица и начала что-то писать на листочке. — Чудовищная гипотония. Вы работаете? Ну и ну. Немедленно на кардиограмму и… — она посмотрела на часы, — сдадите экспресс-анализ крови — общий и биохимию. Потом вернётесь ко мне со всеми результатами.

На тех листочках-направлениях, которые Лиза рассмотрела уже в коридоре, было написано сверху латинское слово: «Cito». С тремя восклицательными знаками. Насколько понимала Лиза, это означало: «Срочно!»

…— Паш… — тяжело вздохнув, проговорила она через три часа, всё ещё сидя в пропахшем хлоркой коридоре одного из больничных корпусов, по которым телепалась всё это время — от одного корпуса к другому и обратно. — Ты только не пугайся. Меня тут кладут в больницу. Я хотела выпроситься домой хоть ненадолго, чтобы вещи собрать, но они…

— Что они говорят? — напряжённым, почти незнакомым голосом перебил её Пашка.

— Что надо обследоваться хорошенько, — почти бодро отозвалась Лиза. — Я тебе перезвоню и скажу, куда именно меня положили и что принести. Суп в холодильнике, ты ешь, его на завтра хватит. А в морозилке пельмени и сырники. Мой аванс в Лермонтове, ты знаешь, — она чуть передохнула. Вся наличность у них в доме традиционно хранилась в старом однотомнике Лермонтова тридцать седьмого года издания. — Я отцу уже позвонила, он тебе денег переведёт через Сбербанк… а меня тут будут кормить, и вообще мне ничего не нужно! Ты не беспокойся! Ты…

— Там же платное всё, наверно! В больнице! — закричал Пашка, не слушая про сырники и пельмени. — На лапу врачам надо будет давать! Как это тебе ничего не надо!

Голос у него прямо вибрировал. Лиза опять прерывисто вздохнула:

— У меня же полис… и на лапу мне нечего давать в любом случае. Не волнуйся. Целую. Я перезвоню. Перезвоню, Паш.

И поспешно нажала на «отбой», потому что понимала, что сейчас разревётся. Случилось как раз то, чего она боялась — её положили в больницу, а Пашка остался один.

«Анемическая кома, — вот что сурово сказала ей участковая врачица, выписывая очередное направление. — У вас давление восемьдесят на пятьдесят, у вас гемоглобин — шестьдесят пять при норме в сто-сто двадцать, и вы ещё тут что-то спорите? Вы с ума сошли? Вы хотите впасть в анемическую кому?»

Лиза отнюдь этого не хотела. Сердце у неё колотилось где-то в горле, ладони стали холодными и мокрыми, пока она послушно ковыляла по коридорам — из одного корпуса на горе в другой, благо, тут они все были рядом, — там её крутили, вертели и просвечивали насквозь люди в белых и зелёных халатах, бесстрастные, как инопланетяне. Амбулаторная карта у неё в руках враз распухла от разных бумажек. Но «приземлили» Лизу, к её бесконечному изумлению, почему-то в гинекологии.

Она не представляла, как всё это рассказывать Ахмаду, но ей больше не к кому было обратиться. Леонид был далеко, и он накричал на неё гневно, испуганно и раздражённо, со своим обычным присловьем: «Куда тебя, дура, чёрт понёс, немедленно приезжайте обратно!». Лиза только смогла попросить прислать Пашке денег через Сбербанк и отбила звонок. У неё не было сил с ним препираться.

У неё оставался только Ахмад, и он, терпеливо выслушав её рассказ про грозящую кому и про непонятно откуда взявшийся гинекологический диагноз, спокойно проговорил:

— Вы не плачьте, Лиза.

— Я разве… я не плачу… — всхлипнула она, судорожно вытирая щёки ладонями.

— Я знаю, куда подъехать, — продолжал Ахмад так же размеренно, и Лиза успокаивалась, просто слушая его голос. — Дайте мне номер вашего сына, я позвоню ему, он соберёт ваши вещи, и мы вместе к вам приедем. Вы в приёмном покое? В гинекологии, я правильно понял?

Лиза кивнула, как будто он мог её видеть, и только потом выдавила:

— Да.

Ей показалось, что джип Ахмада чуть ли не мгновенно подкатил к застеклённым дверям приёмного покоя «женского» корпуса, где ей разрешили посидеть и подождать, пока привезут её вещи. Она быстро выскочила на крыльцо, а Пашка вылетел из джипа ей навстречу. Глаза у него были прямо в пол-лица, и он подбежал к ней галопом, но обнял её так осторожно, словно она была хрустальной.

— Ты не волнуйся, я в порядке, — торопливо проговорила Лиза, стараясь не шмыгать носом. — Меня просто обследуют и скоро выпишут, отец пришлёт тебе денег, и… и всё будет в порядке, в общем, абсолютно сё.

Поверх Пашкиного худого плеча, сквозь застилавшие глаза слёзы она умоляюще посмотрела на Ахмада, который терпеливо стоял поодаль с пакетами в руках. Поймав её взгляд, он шагнул вперёд.

— Ваш сын собрал вам вещи, — сдержанно произнёс он, протягивая ей один из пакетов. — А вот тут фрукты, сыр и гранатовый сок. Лаваш ещё. И помидоры. Донесёте? Сможете?

Второй пакет и вправду был набит битком.

— Господи, зачем?! — простонала Лиза, чуть ли за голову не хватаясь. — Вы не обязаны…

— Вы сказали — анемия, — прервал её Ахмад не терпящим возражения тоном. — Значит, гранатовый сок, фрукты… и не спорьте.

— Мама, пускай, — выдохнул и Пашка, умоляюще уставившись на неё.

Лиза посмотрела в его отчаянные, ставшие совсем детскими, глаза и опять чуть не заплакала. Но ей нельзя было при нём распускаться. Разнюниваться. Раскисать. Он сам изо всех сил держал себя в руках, тем более при Ахмаде.

— Вы не волнуйтесь, я отвезу вашего сына домой и вообще за ним присмотрю. Лечитесь спокойно, — так же безапелляционно заявил Ахмад, и Лиза услышала, как Пашка явственно скрипнул зубами, но вновь героически сдержался. Тут она едва не засмеялась.

Светловолосая медсестра высунулась из двери приёмного покоя и нетерпеливо окликнула её:

— Женщина, ну вы там скоро? У вас же направление, вас завотделением ждёт!

— Я пошла. Я позвоню, вы не волнуйтесь, — бодро, как могла, произнесла Лиза сразу обоим, поцеловала Пашку в щёку — получилось в скулу — и наконец поднялась обратно на крыльцо, держа в обеих руках пакеты. И даже не оборачиваясь, видела, как Ахмад и Пашка стоят рядом и смотрят ей вслед.

* * *

К тому времени, когда Лиза присела на стул возле сестринского поста гинекологического отделения, она уже мало что соображала. Ей даже есть перехотелось. Но что-то как раз про это и сказал врач в зелёном халате и шапочке, стремительно подошедший и усевшийся за стол перед нею.

— Меня зовут Андрей Ильич, я завотделением, — скороговоркой отрекомендовался он, глядя не в Лизину разбухшую за этот бесконечный день карточку, а на саму Лизу. — Вы, наверное, есть хотите? Вы с утра здесь? Так идите в столовую прямо сейчас, там ещё ужин дают.

По просторному коридору куда-то в дальний его конец, действительно спешили женщины разного возраста, в разноцветных халатах, окидывая любопытными взглядами сестринский пост, доктора и Лизу, примостившуюся на краешке стула.

У Лизы, наверное, округлились глаза, когда она при этих неожиданных словах уставилась на доктора, наконец-то внимательно его рассмотрев. Он был примерно Лизиных лет, высокий, широкоплечий, стул под ним казался детским, ручка в пальцах — игрушечной. Гинеколог? Полноте, батенька, как писал Чехов! Он, скорее, был похож на строителя. На прораба. На кузнеца-молотобойца. С такими-то ручищами.

К посту тем временем торопливо подошла дежурная медсестричка, круглолицая и темноволосая. Она, должно быть, издалека увидела завотделением. Тот развернулся к ней и сказал вполголоса, будто сканируя её цепкими карими глазами:

— Карина, вот Елизавету Павловну надо определить в палату.

Запомнил имя-отчество!

— Сохранение? — спросила медсестра, быстро глянув на Лизу, и раскрыла тетрадку, обычную школьную тетрадку в клеточку, видимо, со списком палат и пациенток.

— Гинекология, — пояснил доктор, забрал у неё тетрадку, пролистал и укоризненно добавил, понизив голос: — Ты зачем Ивашкину к беременным положила? У неё выкидыш, а они на сохранении. Она расстраивается, беременные расстраиваются. Это не дело. Переведи сейчас же.

Лиза снова захлопала глазами. Беременные и неведомая Ивашкина расстраиваются? Его это действительно волнует?

— Андрей Ильич, — заканючила Карина, нервно поправляя кокетливую белоснежную шапочку, — это ж три палаты перераспределять придётся!

Завотделением поднял бровь и проронил только:

— Перераспределяй.

И поднялся со стула, кивнув Лизе:

— Как устроитесь и поужинаете, Елизавета Павловна, зайдите ко мне в кабинет, я сегодня дежурный.

Лиза машинально кивнула, проводила его ошарашенным взглядом и начала «устраиваться».

Палата, куда её определила надувшаяся Карина, оказалась совершенно пустой, с четырьмя незанятыми кроватями и большим окном, за которым уже совсем стемнело. Но Лиза знала, что там, вдали, шумит и дышит море. Кровать она выбрала у самого окна, хотя догадывалась, что оттуда будет дуть. Третий этаж всё-таки, а ветра с моря неслись такие, что весь «женский» корпус на вершине горы будто слегка раскачивался.

Как корабль в бурю.

Лиза чувствовала себя не кораблём, но щепкой в бурю, когда послушно семенила по коридору вслед за Андреем Ильичом в смотровую. Этот день и без того стал для неё какой-то бесконечной постыдной пыткой: посторонние руки крутили и щупали её в таких местах, «куда солнце не заглядывает», — подумала она, вымучивая улыбку. Чувство юмора, похоже, к вечеру окончательно ей отказало. Но Андрей Ильич, словно ощущая её смятение и панику, всё время что-то рассудительно говорил и спрашивал, чтобы отвлечь от неприятностей осмотра.

— Да, это миома, запущенная и разросшаяся, — подытожил он наконец, снимая перчатки. — Многоузловая, с центрипетальным ростом узла. Она спровоцировала нарушения цикла по типу метроррагии, обильные кровотечения и, как следствие, анемию,

Лиза такие слова вообще впервые слышала. «Центрипетальный»! «Метроррагия!» По спине у не прошёл мороз.

— Но это не… злокачественная опухоль? — дрогнувшим голосом уточнила она.

— Миома — опухоль доброкачественная, — спокойно ответил доктор, — но мы для начала проведём биопсию. Гистологические анализы.

Лиза шумно выдохнула, а Андрей Ильич вздохнул и покачал головой:

— Елизавета Павловна, к гинекологу для профилактических осмотров надо обращаться регулярно, даже если вы считаете, что вам не на что жаловаться, а уж при таких явных нарушениях цикла вам давно следовало начать лечение.

Голос его был укоризненным, глаза — усталыми. Он как будто и вправду… переживал за неё?

— Ну да, я идиотка, — покаялась Лиза, торопливо влезая в принесённые Пашкой тапочки и старый, синий в горошек, халат. — Но вы понимаете… мы переезжали… и вообще, мне казалось, что это нормально… ну, кровит… у всех же кровит… у всех женщин, имею я в виду.

Боже, какая чушь! От осознания собственной тупости она покраснела и даже вспотела. На месте доктора она бы уже смеялась над такой дуростью в голос. Но Андрей Ильич не засмеялся, а отрывисто проговорил, сосредоточенно глядя на неё:

— Как вы питаетесь?

Лиза ещё сильнее покраснела, сразу поняв, куда он клонит. Хотела было соврать, но, посмотрев в его тёмные внимательные глаза, честно ответила:

— Наверное, не так чтобы очень хорошо. Денег не хватает. У меня сын. Подросток… и мы с ним одни. На переезд много денег ушло, приходится на всём экономить. Но у меня хорошая работа, всё наладится… и вообще, каша — это же здоровая пища, очень полезная. Как на диете… — договаривая это, она прямо кожей чуяла, что Андрею Ильичу очень хочется «возвести очи горе», как выражались в позапрошлом веке, и поспешно добавила: — А почему я задыхалась? Я думала, что плохо именно с сердцем… — она запнулась.

— Анемия — это по-старому малокровие, — пояснил доктор, усаживаясь на стул и беря в руки Лизину пухлую карточку. — Концентрация гемоглобина в крови снижается, в вашем случае, к сожалению, очень резко. Красные кровяные тельца переносят кислород, его вам катастрофически не хватало, отсюда вся симптоматика, — он потёр ладонями лицо. — Извините. Устал.

— Простите. Я пойду тогда, — покаянно произнесла Лиза и попятилась к двери смотровой. — Спасибо вам.

— То есть схема лечения вас не волнует? — Андрей Ильич посмотрел на неё с любопытством и улыбнулся. — Вас волнует только то, что я устал? Интересная вы женщина, Елизавета Павловна.

— Ну… я же не убегу никуда… — промямлила Лиза, снова вспыхнув до корней волос. — Завтра расскажете.

— В общем, так, — решительно заключил доктор, подняв руку и оборвав Лизин лепет. — Вам необходимо восстановить уровень гемоглобина хотя бы до нижней границы нормы. Поэтому на днях мы проведём биопсию опухоли и в ожидании результата будем колоть вам препараты железа, капать глюкозу, витамины, в общем, всё, что нужно, чтобы укрепить вас и подготовить к операции. Я бы рекомендовал абдоминальную гистерэктомию. Это ампутация матки с сохранением её шейки и части придатков. В Европе такую операцию рекомендуют всем женщинам после сорока пяти. Вам тридцать семь, у вас сын-подросток. Вы планируете ещё беременеть?

Всё это было как-то слишком для Лизы!

— Нет, я не планирую… я не замужем… в разводе, и да, у меня уже есть сын, почти взрослый… — ответила она, еле-еле шевеля губами.

Внимательно поглядев на неё, Андрей Ильич поднялся со стула:

— Давайте я провожу вас в палату. Мы потом с вами всё обсудим.

Лиза так устала, что даже не возражала, а покорно вышла вслед за ним из пахнущей дезинфекцией смотровой и заковыляла по коридору к своей палате. Она чуть было не прошла мимо, но доктор придержал её за локоть, направив к двери с номером «6».

— Да, точно, — через силу улыбнулась Лиза. — Палата номер шесть, как у Чехова.

— Любите Чехова? — внезапно поинтересовался Андрей Ильич.

— Нет, — честно ответила Лиза, подумав. — Он… он недобрый. То есть… как писатель недобрый, не как человек. Я знаю, что он любил своих больных. Но он ни одного своего героя не любил. Такое всегда заметно, — выпалив это, она спохватилась и поспешно добавила: — Но это моё сугубо личное мнение.

— Я не Чехов, я не обижусь, — хмыкнул Андрей Ильич, проходя вслед за ней в палату. — Вечер добрый, Маргарита.

Только сейчас Лиза заметила, что вторая койка у окна, напротив её собственной, теперь тоже занята. На ней сидела высокая, худая, черноволосая девушка лет на десять моложе Лизы, в розовом пушистом халатике и таких же шлёпанцах, бездумно смотрела в тёмное окно и грызла семечки, доставая их из пакета, а в другой пакет ссыпая шелуху. Она нехотя повернула голову, глянув на вошедших почти враждебно. Её чёрные густые брови нахмурились, яркие губы поджались. Но всё равно она была очень красива какой-то ведьмачьей красотой. Как панночка у Гоголя, зачарованно подумала Лиза.

— Угу, если он действительно добрый, — хмуро бросила она. — Я хочу выписаться. Надоело. Какой смысл мне тут валяться? Всё уже кончилось.

— Подлечиться же надо, — спокойно возразил доктор, а девушка только фыркнула, вызывающе раздув ноздри, и снова отвернулась к окну.

— Ивашкина, на укол, — просунулась в дверь голова Карины в белой шапочке, и девушка, покривившись, сползла с койки и направилась в коридор.

— Я вам назначил капельницу с глюкозой и витаминами, — проводив её взглядом, сказал Лизе Андрей Ильич. — А завтра утром вам начнут колоть железо. Вы у нас быстренько станете Железным Дровосеком, не беспокойтесь.

Лиза с трудом выдавила ответную улыбку.

Ночью она никак не могла заснуть, вертелась и крутилась на своей кровати, которая, слава Богу, не скрипела. Всё думала о том, как там Пашка один. Она, конечно, успела трижды за вечер ему позвонить. И каждый раз он с необычайным для него терпением, ни разу не огрызнувшись, заверял её, что всё «окнорм», он сварил себе пельмени, деньги в Лермонтове нашёл и сделал уроки. Про абдоминальную гистерэктомию Лиза, конечно, рассказывать ему не стала. Только заверила, что всё хорошо, её активно лечат. Осторожно спросила про Ахмада и услышала, как Пашка засопел в трубку, но так же сдержанно отозвался: мол, ничего особенного, привёз, высадил и уехал.

Ахмаду Лиза звонить не решилась. Впихнула в себя кусок привезённого им сыра с лавашем, запила гранатовым соком и послушно улеглась под капельницу, а потом — спать.

Но не спалось. Хотя после такого сумасшедшего дня ей следовало упасть и дрыхнуть без задних ног.

Соседка, Маргарита Ивашкина, «Ивашкина-с-выкидышем», о которой толковали на сестринском посту Карина и Андрей Ильич, допоздна сидела в холле у телевизора, а потом, не включая света и ни слова не говоря, вошла в палату, прошагала к своей кровати и тяжело улеглась. Лиза уткнулась носом в подушку и притворилась спящей.

— Что тебе ставят? Диагноз какой? — вдруг раздался в темноте хрипловатый голос соседки, и Лиза, вздрогнув, подняла растрёпанную голову. Маргарита глядела прямо на неё блестевшими в темноте глазами. — Ты замужем? Меня, кстати, зовут Марго. Не могу спать. Ты в карты играешь?

Лиза на миг ошеломлённо разинула рот, а потом подумала и отчиталась, как в школе на уроке:

— Лиза Миронова. Я в разводе, у меня сын в десятом классе. Ставят миому… и операцию предлагают, гистерэктомию, — она обнаружила, что произнесла это жуткое слово совершенно без запинки. — В карты играла, когда-то… очень давно. В «подкидного».

— Давай, иди сюда, сыграем, — распорядилась Марго, усаживаясь на постели и поджимая под себя босые ноги, как индианка. Нагнулась и ловко достала из тумбочки колоду карт. — Всё равно мы не спим. А могу погадать, хочешь? Я умею. У меня бабка вообще гадалкой была.

Она откинула со лба чёрные вьющиеся волосы. Тусклый свет из окна падал ей на лицо сквозь тонкие шторы.

— Не надо, — без раздумий отказалась Лиза. Она и вправду не хотела этого. Не хотела предопределённости. — Может, потом как-нибудь. Давай поиграем. А нас ругать не будут? Андрей Ильич…

— А мы потихоньку. У меня на телефоне охрененный фонарь, светит прямо как рыбацкий у моего мужа, — заявила Марго, пододвигаясь на кровати, чтобы Лиза могла сесть.

Они принялись резаться в «подкидного», как Лиза резалась когда-то в студенческой общаге — с азартом, страшным шёпотом обличая друг друга в мухлеже и то и дело прыская со смеху. Лиза рассказала Марго о своём переезде с севера, а та — что третий год пытается забеременеть, но ничего не получается. Ребёночка, с которым случился последний выкидыш, она за большие деньги зачала в краевой столице, в перинатальном центре, но опять неудачно.

— А ведь до третьего месяца доносила, уже думала, всё обошлось… Столько бабла отвалили, — угрюмо объяснила она, уронив руку с картами на колени и уже не заботясь о том, что Лиза их видит. — А возни сколько, ты бы знала! Овуляция наступила, муж меня в охапку и в Краснодар на машине, через перевал, в центр этот… я там валяюсь с ногами растопыренными, как лягушка, а он в баночку дрочит, чтобы меня осеменили, как корову какую-то. И всё без толку. Без толку! — она выругалась крепким мужицким матом, не открывая зажмуренных глаз. — Меня свекруха из дому выгонит, бесплодную сучку. А всё потому, что я аборт сделала, дура, в шестнадцать лет. Лучше бы тогда и родила… — она глубоко вздохнула.

Лиза робко погладила её по круглому плечу, а Марго лишь строптиво мотнула головой и через силу усмехнулась, распахнув мокрые глаза:

— Ты мне в карты не зырь, хитренькая!

— Я не зырю, — тоже вымучила улыбку Лиза.

Чужая боль, чужая беда всегда обжигала её гораздо сильнее собственной, тем более, когда она ничем не могла помочь. Это было ужасней всего. Как тут поможешь? Она представила свою жизнь без Пашки и вздрогнула всем телом. Она хотела ещё спросить, что за дикие такие, патриархальные устои у свекрови Марго, и как ко всему этому относится её муж, но вовремя прикусила язык.

Марго посмотрела ей в глаза, смешала карты и равнодушно бросила их обратно в тумбочку, резко её захлопнув, так, что Лиза снова вздрогнула.

— Давай спать, — проронила Марго. — Карина в полседьмого поднимет со своими градусниками чёртовыми, Ильич же дежурит.

Когда они уже улеглись, Марго окликнула Лизу:

— Эй! Ты не сразу соглашайся на эту… ктомию ихнююю. Может, ты ещё детей захочешь, — она приподнялась на локте, её огромные глаза лихорадочно заблестели. — Ильич, конечно, хороший врач и вообще мужик хороший, он тут с каждой дурой носится, как с родной, так что ему не всё равно. Но, может, ты лучше в край съездишь с этой миомой или ещё куда. Проконсультируешься. А?

— Я подумаю, — устало выдохнула Лиза.

Она могла бы многое сказать. Например, что у неё нет денег на поездки и консультации, а ещё нет человека, от которого ей захотелось бы рожать детей. Что у неё уже есть Пашка, которому почти шестнадцать, что ей самой почти сорок. Сорок лет — бабий век. И что она почему-то безоговорочно поверила Андрею Ильичу и не хочет перепроверять его диагноз.

Но у неё уже не было сил говорить это. Силы как-то сразу закончились.

Она посмотрела на мобильник — почти час ночи, — зажала его в руке и наконец провалилась в сон.

* * *

Бабье царство. Здесь было настоящее бабье царство, в котором, однако, правили исключительно мужчины. Кроме Андрея Ильича, заведующего отделением, — его иначе, как Ильич, никто не называл, — врачами здесь были Владимир Петрович, совсем ещё молодой, вчерашний интерн, именуемый «в народе» просто Володя, и Халид, «настоящий араб из Саудовской Аравии», как с гордостью доложила Лизе Марго. Халид выглядел как главный герой арабских же телесериалов. Положительный герой: кудрявая бородка, мечтательная улыбка и глаза с поволокой, как черносливины. «Бабы-дуры млеют», — с пренебрежительной усмешкой пояснила Марго.

Бабы вправду млели. Но Лиза понимала, что женщины-пациентки тут вообще-то перестали быть бабами. Уязвлённые в самой своей сокровенной сути, растерявшиеся перед бедой и болью, они превращались в маленьких девочек, зачастую плаксивых и капризных. В девочек, которые с надеждой ждут отцовской помощи и защиты. Таких отцов в отделении, получается, было трое. Три богатыря.

Ниже них на иерархической медицинской лестнице находись акушерки, тоже три. Пациентки звали их запросто: Пална, Вероничка и Софочка. Они управлялись и здесь, и на втором этаже, в родилке. А на первом этаже корпуса размещалась женская консультация. В общем, действительно сплошное бабье царство.

Пашка, впервые сюда попав, оторопел, не зная, куда деваться от такого количества оглядывавших его с любопытством женщин. Лиза отвела его на площадку между этажами, и там они встали, облокотившись на подоконник, пока Лиза строго расспрашивала Пашку, как у него дела, продираясь сквозь его «да нормально всё» и «мать, ну ты чего?».

— Ты только допоздна за компом не сиди, — повторяла Лиза снова и снова. — И завтракай как следует, а не чай с булкой. Кашу вари. Купи гречку в пакетиках или овсянку и вари. Слышишь?

— Слышу, — пробубнил Пашка.

— До ночи на репетициях не задерживайся, ты в десять вечера дома должен быть.

Так называемый «Закон пятнадцать-тридцать девять» или «Двадцать два ноль-ноль, ваши дети дома?» рулил по всему краю, сопровождаясь милицейскими рейдами, заседаниями комиссий по делам несовершеннолетних и звонками родителям на работу.

— Там Динка меня пасёт, ты что думаешь? — вдруг буркнул Пашка с досадой и гордостью. Глаза его полыхнули той же гордостью. И ещё — нежностью. — В восемь уже домой гонит, как детсадовца какого-то!

Лиза мысленно от всей души пожелала девчонке счастья, здоровья и успехов в учёбе на долгие годы вперёд, а вслух осторожно сказала:

— Как там у вас вообще дела… в группе?

— В младшей ясельной, ага, — хмыкнул Пашка. — Нормально всё. К восьмому марта концерт готовим праздничный, лабаем в технаре. Для мамок. Ты же придёшь? — спросил он почти небрежно, но голос всё-таки дрогнул.

— Приду, конечно, — проглотив непонятно откуда взявшийся комок в горле, пообещала Лиза. — Послушаю уже наконец.

Она понятия не имела, где будет к восьмому марта… и будет ли вообще, если на то пошло. Если она решится на эту абдоминальную гистерэктомию. Если очнётся после наркоза. Если во время операции всё пойдёт как надо. Если, если, если…

Она жадно глядела на Пашку, бессознательно теребя его за рукав ветровки, перебирая пальцы. Ей казалось, что он ещё сильнее вытянулся. Чёрные волосы сзади в короткий хвостик собрал. Вроде как даже похудел! Ест плохо!

— Твой Ахмад, — внезапно выпалил Пашка, — мне велел… то есть сказал, чтобы я приходил в зоомагазин убирать за твоими животинами. Платить обещает.

Лиза мгновенно догадалась, отчего Ахмад так велел. Он не мог просто так давать Пашке деньги, но хотел это делать. Она растрогалась и рассердилась одновременно.

— И что же? — резко спросила она, вся подобравшись.

— Вчера сходил, — лаконично отозвался Пашка. — Ворон прикольный.

И умолк.

— Па-ша! — простонала Лиза. — Ну почему из тебя всё клещами приходится тянуть!

— После школы пошёл, — невозмутимо произнёс Пашка, начав улыбаться краем плотно сжатых губ, совсем как дед Павел, и Лиза против воли растаяла. — Убрал клетки и аквариумы почистил. Лаура эта твоя… тоже прикольная.

Лиза поперхнулась. Это Лаура-то прикольная?! Как, интересно, Пашка сумел это выяснить, когда от неё, как, впрочем, и от него, путного ответа толком не добьёшься? Воистину, интроверт интроверта, как рыбак рыбака, видит издалека.

— В общем, твой Ахмад дал мне пятихатку вперёд на эту неделю, и я ушёл, — закончил отчёт Пашка. — Ещё завтра пойду и в субботу. Получается три раза в неделю. Всё ок-норм. Кроль этот тоже… уматный такой, — теперь он улыбался во весь рот. — Носом шевелит.

— Это Кузя, — объяснила Лиза. Она вдруг поняла, что ужасно соскучилась по всем своим пушистым и клювастым подопечным. Своим, как ей казалось, единственным друзьям тут, в чужом, незнакомом, хоть и не враждебном месте. Вздохнув, она добавила: — Там ещё котиков надо кормить помоечных.

— Ахмад сам кормит, — хмыкнул Пашка, вновь переходя на телеграфный стиль общения. — Тебе, может, деньги нужны? Лекарства покупать какие-нибудь?

— Всё по полису, — так же лаконично разъяснила Лиза и не соврала.

— А это… — пробормотал Пашка, остро глянув на неё исподлобья, — врачам на лапу?

При мысли о том, как она пытается дать на лапу Андрею Ильичу, Лиза даже хихикнула. Скорее уж он дал бы ей на лапу.

Мимо них неспешно продефилировала Марго в своём пушистом розовом халатике, с любопытством осмотрела Пашку с головы до ног и сообщила вполголоса, цитируя бессмертных «Джентльменов удачи»:

— А в тюрьме сейчас ужин — макароны. То есть в столовке. Ты идёшь, Лиз?

— Я точно пошёл, — фыркнул Пашка, неловко и крепко обнял Лизу и поскакал вниз по лестнице.

— Хорошенький он у тебя, — объявила Марго, провожая его задумчивым и внимательным взглядом. — Красивый мужик растёт для кого-то. Глаза твои, а так… на отца похож, что ли?

— На моего, — поправила её Лиза, торопливо поднимаясь по ступенькам. — На деда то есть.

Ей и приятно, и странно было слышать такое про Пашку. Как-то даже стыдно. Какой мужик? Он же ещё ребёнок!

— Так он один сейчас живёт? — не унималась догнавшая её Марго. — Не боишься, что друганов понаведёт полную хату? Или девок? М?

— Не боюсь, — отрезала Лиза, быстро заворачивая в столовку, где приторно пахло пресловутыми макаронами и какао. — Он у меня ответственный.

Марго только хмыкнула, беря со стойки голубой пластиковый поднос, но, видимо, решила не спорить.

Почему-то раньше, пока Марго про это не ляпнула, Лиза вовсе не думала, что Пашка кого-то там «понаведёт». Да и сейчас она постаралась выбросить эти дурацкие мысли из головы. Кого бы он «навёл», Дину, что ли? Так та и не пойдёт, Лиза была в этом абсолютно уверена.

Она спохватилась, что так и не сказала Пашке о назначенной на послезавтра биопсии. Но потом решила, что это и ни к чему. Незачем мальчишке вникать в эти бабьи дела. Полезет в Интернет, начитается всякой дребедени, картинок насмотрится, перепугается. А процедура, как заверил Лизу Андрей Ильич, была неопасной, хотя, наверное, болезненной.

Но Лизе дали лёгкий наркоз, и она благополучно всё перенесла. А когда её привезли обратно в палату, то обнаружилось, что третья койка, возле двери, теперь тоже занята. Там под капельницей лежала женщина — лет пятидесяти, как сперва показалось Лизе. Но потом, присмотревшись, она поняла, что женщина эта примерно её возраста, только очень измождённая, худая, с осунувшимся землистым лицом, на котором ярко светились большие карие глаза. Волосы её, аккуратно заплетённые в косу, были сильно тронуты сединой, но она их почему-то не красила.

— Здравствуйте, — несмело поздоровалась Лиза, приподнявшись на койке. — Меня зовут Лиза.

— Здравствуйте. А меня — Екатерина, — нараспев проговорила женщина. Голос у неё оказался неожиданно сильным и глубоким. — Очень приятно.

Марго, валявшаяся на кровати с какой-то книжицей в руках, насупленная и мрачная, покосилась на Лизу и проворчала:

— Как оклемаешься, давай сползаем в холл, там посидим.

…— Это баптистка. Или иеговистка, в общем, сектантка какая-то, — возбуждённым полушёпотом объяснила Лизе Марго, когда они наконец устроились в холле на глубоком диване. В отделении недавно сделали ремонт и поставили просторные диваны, будто принесённые сюда из какого-то сериала о красивой богатой жизни.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Лиза, с тревогой глядя на соседку. Марго, немного отошедшая от всего случившегося с нею, опять стала сама не своя.

— Каринка рассказала, — буркнула Марго. — У неё уже девять детей, у этой сектантки. И пять выкидышей. Сейчас внематочная была. Ей всего-то тридцать пять. Вот кому-то Бог посылает…

В голосе её прозвучала глубокая зависть. И одновременно нескрываемое злорадство. Гремучая смесь, хоть бомбы делай, сокрушённо подумала Лиза и погладила Марго по руке.

— В её случае, — произнесла она как можно рассудительнее, — Бог как раз забрал, а не послал. И вообще, это нас не касается.

Честно говоря, после биопсии она едва волочила ноги. Голова кружилась, в боку кололо, ещё её подташнивало. Хотелось лечь и не вставать до утра. Но она видела, что Марго не хочет возвращаться в палату, и героически сидела вместе с нею на диване за просмотром очередной серии бесконечной тягомотины «Всегда говори всегда». До тех пор, пока по коридору не прошла вторая медсестра, пожилая Любовь Ивановна, с назначенной Лизе капельницей.

После отбоя в палату вдруг пришёл Андрей Ильич, который как раз дежурил. Лампа под потолком была уже выключена, и свет падал широкой полосой только из коридора. Лиза и Марго что-то невнятно пробубнили в ответ на вопрос завотделением о самочувствии и притихли на своих койках, притворяясь, что спят. А Ильич взял стул и присел возле постели «сектантки».

— Екатерина Семёновна, — проговорил он тихо, склонившись над ней, — мы с вами не в первый раз заводим этот разговор — всё безрезультатно. Надо предохраняться. Вам или вашему супругу.

— Бог благословляет нас детьми, и на всё его воля, — так же негромко и спокойно отозвалась женщина, а Лиза прямо-таки почувствовала, как напряглась на соседней койке Марго.

Доктор быстро оглянулся на них и снова понизил голос:

— Стенки матки у вас истончились, как папиросная бумага. Вы рискуете жизнью, Екатерина Семёновна. Рискуете оставить своих детей сиротами. В следующий раз «скорая» может не успеть доставить вас в больницу. Вы меня понимаете?

— На всё воля Божия, — чисто и напевно повторила женщина, и Андрей Ильич вздохнул, поднимаясь со стула:

— Хорошо, мы это с вами ещё обсудим. Но не здесь и не сейчас. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — откликнулась Екатерина со всей невозмутимостью, а Лиза обречённо подумала, что ночь спокойной не будет, и как в воду глядела. Едва за доктором закрылась дверь, как Марго подорвалась с койки и зашипела, как разъярённая кошка:

— Воля Божия! Дуристика какая!

Глаза её буквально засветились в темноте — тоже совсем по-кошачьи. Лиза рывком села на постели, не обращая внимания на боль в боку, но так и не успела ничего сказать.

— Это моя жизнь, ведь так? — мягко произнесла Екатерина. — Бог и награждает, и испытывает равно каждого. Я не вынуждаю вас верить в это.

Марго постояла и помолчала, прикусив губу. Лиза протянула руку, подёргала Марго за подол халатика, и та, раздражённо отмахнувшись, повернулась и бухнулась обратно на свою койку.

— Вы небось самолично проповеди толкаете на своих собраниях? — проворчала она. — Столько красивых слов вместо того, чтобы просто послать меня… на три буквы.

— Проповедей не толкаю и никого никуда не посылаю, — в голосе Екатерины явственно послышалась улыбка. — Что моё поведение с точки зрения Андрея Ильича неразумно, согласна. Но это его точка зрения, а моя… это моя.

— Вы, наверное, учительница? — догадалась Лиза.

— У меня педагогическое образование, — с прежним достоинством подтвердила новая соседка, а Марго пренебрежительно фыркнула, возясь на заскрипевшей койке:

— У неё дома собственный класс!

— Тоже верно, — Екатерина тихо рассмеялась, а Лиза не выдержала и горячо выпалила:

— Вы как будто сто лет назад живёте! Я не говорю, что это плохо, — торопливо добавила она, — но как-то… странно. Двадцать первый век…

— Стрёмно, а не странно, — отчеканила Марго и порывисто отвернулась к стене. — Давайте уже спать. Лизка, у тебя сегодня биопсия была.

Лиза только вздохнула, тоже ныряя под одеяло.

«Бог и награждает, и испытывает равно каждого»…

* * *

В ожидании результатов биопсии Лиза покорно приняла столько уколов в «пятую точку» и капельниц в вену, что уже точно начала ощущать себя не то Железным Человеком, не то Железным Дровосеком, как и обещал Андрей Ильич. Зато гемоглобин у неё поднялся до нормы и даже перекрыл её. Но она всё ещё не знала, решаться ли ей на предложенную завотделением радикальную операцию… и посоветоваться ей было совершенно не с кем. Не с Леонидом же, не с Пашкой и не с подругами, оставшимися в Таёжном. А что по этому поводу думает Марго, Лиза уже знала.

Как-то они с Екатериной остались в палате одни, и та, сидя на своей кровати и внимательно глядя на Лизу, по обыкновению сдержанно и чётко проговорила:

— Вы отчего-то нервничаете, Елизавета.

Она всегда называла Лизу полным именем, а Марго — Маргаритой, на что та лишь досадливо отфыркивалась и закатывала глаза.

Лиза, бесцельно перебиравшая в своей тумбочке принесённые Пашкой мелочи, удивлённо вскинула голову, покраснела… и вдруг начала выкладывать этой совершенно незнакомой, чужой и странной женщине всё про свою грядущую гистерэктомию, про развод и переезд. Она рассказывала это, перескакивая с одного на другое, сумбурно и бессвязно, сама это понимала.

Екатерина терпеливо выслушала её до конца, молча, не прерывая и не переспрашивая, и потом долго сидела так же молча, глядя на свои руки, лежащие на коленях — бледные, с тонкими пальцами, безо всяких колец, как и у Лизы.

Устав ждать, Лиза скороговоркой произнесла:

— Извините, я тут наболтала… Конечно, вы считаете…

Она хотела сказать: «Считаете, что всё должно идти, как идёт, как Богу угодно».

Екатерина опять ничего на это не ответила, даже головой не качнула, а тихо спросила:

— Есть ли риск перерождения опухоли? Я понимаю, что результатов биопсии ещё нет, но это всё равно сиюминутные результаты. Что в дальнейшем? Что говорят врачи?

Лиза сглотнула и так же тихо ответила, глядя в её карие участливые глаза:

— Моя мама умерла от рака. Должно быть, риск есть.

— Тогда здесь нечего думать и обсуждать, — твёрдо заявила Екатерина, и Лиза даже ахнула. Такого ответа она никак не ожидала. Этого ей не говорил даже Андрей Ильич, очевидно, тоже в ожидании результатов биопсии. — У вас сын. Соглашайтесь на операцию.

Её яркие глаза смотрели на Лизу сочувственно и строго. Как с иконы, подумала та, снова сглотнула и выдохнула:

— Спасибо.

— Не за что, я ведь ничего не сделала, — ровно произнесла Екатерина.

Её выписали через несколько дней. Стоя у окна в коридоре, Лиза и Марго смотрели, как из подъехавшего «микрика» высыпала навстречу Екатерине целая орава детей разного возраста и кинулась её обнимать. А с водительского места степенно поднялся высокий бородач, наверняка её муж. Обнимать Екатерину он не стал, даже не коснулся её, только коротко поклонился. Та поклонилась в ответ.

— Им автобус нужен настоящий, — проворчала Марго, и Лиза улыбнулась.

Екатерина вдруг подняла повязанную платком голову и посмотрела прямо на них, будто знала, что они стоят у окна. Весь её «класс», радостно галдя и толкаясь, тем временем загрузился в «микрик», и… они уехали.

А ещё через пару дней наконец пришли результаты Лизиной биопсии.

— Чистые, — лаконично объявил Андрей Ильич, пригласив Лизу к себе в кабинет. — Что будем дальше делать, Елизавета Павловна?

Лиза легко и без запинки произнесла сто раз обдуманное:

— Гистерэктомию, Андрей Ильич.

Доктор откинулся назад в своём кресле и протянул удивлённо и даже с некоторым облегчением:

— А я собирался вас уговаривать. Что ж, это оптимальное… и самое разумное решение. Тогда начинаем готовить вас к операции.

Лиза уверенно кивнула, хотя в груди у неё неприятно похолодело, а во рту сразу пересохло. Всё, что угодно, могло с ней случиться. Всё, что угодно! Она даже у себя в голове боялась озвучивать это «что угодно».

— Всё будет хорошо, — твёрдо заверил Андрей Ильич, будто подслушав её мысли. Хотя чего там подслушивать, у Лизы всё наверняка на лице было написано. Она чувствовала, как лоб покрывается испариной, и кровь отливает от щёк.

Раздался стук в дверь, в кабинет заглянула старшая медсестра Роза Львовна. Лиза, пользуясь этой заминкой, шёпотом извинилась и поспешно выскочила за порог. Она просто не могла сидеть на одном месте!

Но ей всё равно пришлось присесть — в холле, потому что там её ждала не кто-нибудь, а Лаура.

Лаура!

Заметив её, Лиза сперва глазам своим не поверила. За всё это время Лаура ни разу не пришла навестить её и даже не звонила. Да у Лизы и в мыслях не было, что та будет ей звонить, а тем более навещать!

Лаура напряжённо сидела на самом краешке дивана и из-под своей иссиня-чёрной чёлки косилась по сторонам. У её ног, затянутых в розовые лосины и высокие красные сапожки, стоял большой, туго набитый «икеевский» пакет. Ближайшая «Икеа» находилась в Краснодаре, и такие вот сине-жёлтые пакеты Пашка называл «мечтой мародёра».

— Привет, что-то случилось? — выпалила Лиза, торопливо подходя к ней.

Что могло случиться? Ахмад ей регулярно звонил, чтобы спросить: «Всё нормально?», на что Лиза бодро отвечала: «Да, всё хорошо», и после нескольких ничего не значащих слов они прощались. Не могла же Лиза живописать ему все подробности своего лечения! А от Пашки она так же регулярно получала краткие отчёты о происходящем в магазине: «Борисыч повадился у кроля морковку тырить… как, как… просовывает клюв через две решётки и тырит, клюв у него вон какой длиннющий!». Лиза смеялась, живо представляя себе ушлого Борис Борисыча с его огромным клювом и хитрыми глазками. Она по нему скучала.

— Ничего не случилось, — негромко проговорила Лаура, подняв глаза, и Лиза присела рядом на диван. — Вот, принесла вам.

Она придвинула пакет к ногам Лизы, та машинально заглянула в него и охнула:

— Лаура! Ну, зачем?! Сок этот гранатовый Пашка литрами носит! — она, кстати, даже не спрашивая, знала, кто снабжает его этим соком. — Мне же колют железо! Я скоро к магнитам начну притягиваться, честное слово!

Лаура вдруг звонко рассмеялась, и Лиза изумлённо замолчала — она так редко слышала её смех.

— А у нас гранаты во дворе растут, — сказала Лаура. — И чурчхелу вот эту мы сами делаем, с фундуком и грецким орехом. И сыр, и лаваш. Моя мама и тётя Нонна, и тётя Лианна. Берите и не выёживайтесь.

— Спасибо, — ошеломлённо поблагодарила Лиза.

Чурчхелу — ореховые колбаски, сваренные в соку, она ужасно любила, но покупать её на базаре было слишком дорого. Надо бы Пашке оставить, озабоченно подумала она, но разве он возьмёт!

— Спасибо, — уже твёрже повторила она и вздохнула. — Что там в магазине?

— Ваш сын каждый день приходит мне помогать, — быстро отозвалась Лаура, снова искоса глянув на неё из-под своей воронёной чёлки. — Он… хороший.

Лиза заморгала. Она решительно не знала, что на это ответить.

— Ещё помойная кошка окотилась, — так же торопливо продолжала Лаура, глядя теперь на носки своих красных, в вычурной позолоте, сапожек. — Ахмад велел её с котятами к нам забрать, в подсобку. И договорился с «Зооняней», чтобы её потом там… ну, стерилизовали.

«Зооняня» была ветеринарной клиникой неподалёку от их магазина.

— Здорово! — искренне похвалила Лиза.

— Как котята подрастут, мы их посадим в витрину и так всех и раздадим, — одним духом закончила Лаура. — Всё хорошо будет. У вас тоже будет всё хорошо, не волнуйтесь.

— Я и не волнуюсь… — растерянно начала Лиза, уставившись на неё во все глаза.

Но Лаура её не слушала.

— За сына вашего тоже не волнуйтесь, — почти прошептала она. — Я… хотела вас спросить — можно, я буду приходить к вам домой иногда? Готовить ему что-нибудь. Я умею.

— Господи, а почему ты меня спрашиваешь? — Лиза совершенно оторопела. Это не укладывалось у неё в голове. Лаура пришла к ней в больницу и спрашивает её разрешения на то, чтобы готовить еду для её сына!

— Вы же его мать, — серьёзно ответила та, помедлила немного и добавила. — И он мне нравится.

Её глаза блеснули смятением и вызовом.

— Господи… — повторила Лиза в ещё большей растерянности. — Он же маленький ещё! И потом… у него же есть девушка!

Прозвучало это абсолютно нелогично. Вот уж действительно: маленькие детки, маленькие бедки — вспомнила она бабулину присказку.

— Я знаю, — ровным голосом откликнулась Лаура. — Мы же аккаунтами ВКонтакте обменялись… она ему там на стене пишет… и вообще он всё время про неё говорит. Но она не его девушка, он просто в неё влюблён. В общем, вы не против? Ну… чтобы я к вам домой иногда приходила?

У Лизы просто голова пошла кругом. Она взяла и кивнула этой самой головой — вместо того, чтобы немедля запретить девчонке бегать за её сыном. За её пятнадцатилетним сыном! В её, Лизы, отсутствие! Но Лаура так по-честному спрашивала.

— Я ему не скажу, что я приходила сюда, — с облегчением выпалила та, проворно вскакивая с дивана. — И вы не говорите, ладно? До свидания! Вы… поправляйтесь.

Она резво зацокала к выходу из отделения каблучками своих моднючих сапожек, а Лиза всё так же оторопело проводила её глазами. Красивая!

Но и Динка была не хуже.

— Внуки у вас, Елизавета Павловна, будут загляденье, как ни крути, — проворчала Лиза себе под нос, тяжело поднимаясь и отправляясь в палату с «мечтой мародёра» в руках.

Матери-ехидне предстояло стать бабкой-ехидной, и она горячо надеялась, что произойдёт это всё-таки не в самое ближайшее время.

* * *

Назначенный Андреем Ильичом день Лизиной операции наступил как-то очень уж стремительно. Вот прямо чересчур.

Марго выписалась накануне этого дня. Да и то, она ведь достаточно долго пробыла в отделении, и муж её заждался… но Лиза как-то совсем приуныла.

— Не падайте духом, поручик Голицын, — продекламировала Марго, крепко обнимая её в вестибюле корпуса, куда Лиза спустилась вместе с ней в лифте. — Я завтра приду, чтобы подать тебе стакан воды. И утку. То есть судно. Судно по правому борту! По местам стоять, с якоря сниматься!

— Марго! — укорила Лиза и захохотала во всё горло.

— А чего, мы на море или где? — важно осведомилась та и сама покатилась со смеху, вызвав недовольный взгляд бегущей мимо медсестры приёмного покоя. — В общем, я приду и принесу тебе индюшачьего бульона. Ты давай, жди.

— Буду ждать, — пообещала Лиза, торопясь следом за ней на крыльцо и зябко запахивая халат. Муж Марго уже спешил им навстречу от своей вишнёвой «камрюхи», как Марго её называла. Он вовсе не выглядел таким уж патриархом и домостроевцем, который будет гнать жену вон за отсутствие детей. По крайней мере, сейчас он широко и счастливо ей улыбался. Подхватил Марго и даже кверху подкинул, как маленькую. Та отбивалась и вновь хохотала.

Лиза посмотрела-посмотрела на них и медленно пошла назад в отделение. Она не знала, что ей делать до следующего утра. До утра операции. Вечер обещал быть отнюдь не томным, а наоборот, нескончаемым и нервным.

Она уныло побродила по отделению, из которого, как назло, выписали почти всех «старожилов», попавших сюда одновременно с нею. А новичков было мало, и Лиза не успела познакомиться ни с кем из них. Даже её палата опустела.

Наткнувшись на неё возле телевизора в холле, Андрей Ильич озабоченно остановился:

— Переживаете? Мы же с вами всё обговорили. Может, успокоительных?

— Нет, не переживаю, — бойко соврала Лиза. — И успокоительных никаких не надо. Чего мне беспокоиться, вы же оперируете.

— Это была тонкая лесть? — поинтересовался Ильич, явно довольный, и испарился, потому что в его в кабинете раззвонился телефон.

— Совсем не лесть! — крикнула Лиза ему вслед, немного развеселившись.

Но потом она опять приуныла, потому что позвонила Леониду.

— Лёнь, — бодро проговорила она в трубку. — Привет.

— Ты ещё на работе? — рассеянно спросил Леонид и тут же спохватился. — Ах, да, ты же в больнице.

Лиза остро пожалела, что этот рассеянный с улицы Бассейной не находится в пределах её досягаемости — она бы ему в волосы вцепилась, честное слово. На работе ли она!

— Вот именно, — ледяным голосом подтвердила она. — Я ещё в больнице, и у меня завтра операция. Я же тебе говорила. Звоню просто, чтобы напомнить.

— Что, уже? Так скоро? Зачем ты согласилась? — сразу завёлся Леонид. — Что там за врачи, в вашей дыре? Я тебе сто раз говорил — возвращайтесь обратно! Там, на ваших Югах долбаных, у всех дипломы купленные!

Лиза терпеливо вздохнула. Он всё-таки волновался за неё. Как умел.

— Всё будет в порядке, здесь отличные врачи, — скороговоркой произнесла она. — И за Пашкой есть кому присмотреть. С моей работы, — она не стала уточнять, кто именно присматривает за Пашкой. — Я тебе позвоню сразу… ну как только смогу вообще звонить.

— Это у тебя от смены климата, — продолжал бурчать Леонид. Что-то хлопнуло, и Лиза догадалась, что он выходил на балкон — курить, ну и чтобы Оксана, новая жена, не слышала, как он беседует с «бывшей». — Нечего было уезжать.

— Как там у вас погода? — торопливо сменила тему Лиза.

— Какая зимой может быть погода, — буркнул Леонид. — Минус тридцать два. Сопли мёрзнут. Ты небось и забыла уже, как это бывает.

— Нет, — помедлив, ответила Лиза. — Не забыла.

Как она могла забыть? Это была её родина, она выросла на этой ледяной земле, на вечной мерзлоте, там остались могилы её родителей, там она впервые влюбилась, там родила Пашку.

А потом с кровью и корнями вырвала себя из той земли и пересадила в другую. Тёплую, южную. Сама себе садовник. Себе и Пашке.

Будет ли он здесь счастлив? Приживётся ли?

— Пока, Лёнь, — быстро попрощалась она и шмыгнула носом.

Пашка пришёл к ней после сончаса, во время которого Лиза тихо лежала в пустой палате, глядя в идеально белый и ровный потолок, на котором после ремонта даже трещин не замечалось — не из чего было мысленно рисовать коней, принцесс и динозавров, как Лиза любила делать в детстве.

Когда Пашка позвонил и чуть запыхавшимся голосом доложил, что уже идёт, она даже подскочила. Сердце заколотилось. Превратившись в Железного Дровосека, Лиза уже успела забыть, как оно колотится. Ей нельзя было пугать Пашку своим нервяком, липнуть к нему и толкать завещательные сентенции типа: «Учиться, учиться и учиться».

Но Пашка был не из тех, кто стал бы слушать завещательные сентенции.

— Твой доктор тут? — деловито осведомился он, сунув Лизе в руки пакет с «Дошираком» и соком «Добрый». — Пойду с ним поговорю, чего тебе завтра принести, чего можно, чего нельзя… и вообще. А ты сиди. Ему точно не надо на лапу давать?

— Паша! — простонала Лиза и нервно прыснула, потому что Ильич как раз показался из-за угла коридора. Постоял — большой, кряжистый, как медведь, в своём зелёном халате и шапочке, покачался с пятки на носок, с любопытством рассматривая хихикающую Лизу и насупленного Пашку. И сообщил:

— Мне не надо ничего давать на лапу, молодой человек. Пойдёмте ко мне в кабинет, я вас проинформирую обо всём, что вы хотите узнать.

— Андрей Ильич! — перепугалась Лиза, но Ильич только подмигнул ей, пропуская Пашку вперёд.

Из кабинета Пашка вывалился довольный, успокоенный и на прощание серьёзно пожал протянутую Ильичом руку. Лапу, на которую ничего не надо было давать, с нежностью подумала Лиза. Она вдруг сама почувствовала себя девочкой, которую защищают мужчины, и к глазам подкатило что-то горячее. Слёзы, конечно.

Пашке явно пора было уходить, пока она тут совсем не раскисла. Лиза крепко обняла его, и они так постояли, прильнув друг к другу прямо посреди коридора. Всё равно никто не видел — Ильич уже ушёл, Карина где-то бегала с капельницей, остальные пациентки тихо отлёживались в палатах.

— Я позвоню, — привычно пообещала Лиза, разжимая объятия.

— Я приду, — так же привычно пообещал Пашка, нехотя отстраняясь.

И ушёл. А Лиза подбежала к окну, из которого был виден больничный двор в сгущавшейся темноте, Пашкина худая спина и лохматая макушка. Он остановился, повернулся и помахал ей. Вот так вот: взял и помахал, как маленький, и не постеснялся.

Вытирая мокрые глаза, Лиза вернулась в палату. Ужин ей сегодня вообще не светил, как и любая еда — за двенадцать часов до операции — так что принесённый Пашкой пакет с «Дошираком», виноградным соком «Добрый» и яблоками она аккуратно поставила в тумбочку. Ей предстояло вернуться в эту же палату, а не в реанимацию, как она изо всех сил надеялась.

Тут раздался звонок мобильника. Мариам Бислановна — значилось на экранчике. Что-то понадобилось Пашкиной классной, и Лиза испугалась. Ничего хорошего от её звонков она не ждала.

— Здравствуйте, я слушаю, — напряжённо проговорила она и обтёрла о подол своего синего халатика вспотевшую ладонь. — Что такое?

— Я совершенно случайно узнала, что вы в больнице, Елизавета Павловна, — отозвалась Мариам Бислановна так же напряжённо. — Почему вы не позвонили мне, не поставили в известность? Как я понимаю, ваш несовершеннолетний сын находится дома совершенно один.

— Он не Макколей Калкин, — зачем-то бухнула Лиза. — Он отлично справляется, и за ним присматривают… коллеги с моей работы. Вообще меня скоро выписывают. Спасибо.

Классная руководительница помолчала, а потом сказала тихо и как-то грустно:

— Вы не доверяете мне, Елизавета Павловна. Я же не враг вам и Паше. Я хочу, чтобы у него всё было хорошо. Я его учитель, я за него отвечаю. Как и весь наш педколлектив.

— Да… да, конечно, я понимаю, — выдохнула Лиза, садясь на кровать. — Вы, пожалуйста, не беспокойтесь. Спасибо, — повторила она.

У неё так и не повернулся язык сообщить, что назавтра ей предстоит операция. С неизвестным пока исходом, несмотря на все оптимистические заверения Андрея Ильича и на то, что такую операцию рекомендуют в Европе всем женщинам после сорока пяти.

Лиза опустила телефон в карман халата, потрогала свой живот, которому назавтра предстояло быть располосованным. Вполне себе подтянутый живот, без лишних отложений, бедняжка.

Она решила выйти в холл к телевизору, чтобы не болтаться тут таким вот цветком в проруби, но тут телефон у неё в кармане снова зазвонил. «Просто как в Смольном», — подумала она. Хотя это мог быть Пашка!

Но это оказался Ахмад.

* * *

Он сразу же объявил Лизе: «Я поднимусь к вам наверх, в вестибюле вам холодно будет». И теперь сидел рядом с нею на диване в холле, не обращая никакого внимания на то, что спешившие мимо на ужин обитательницы отделения окидывали его изучающими и заинтересованными взглядами. Высокий, широкоплечий, в кожаной куртке, с седыми висками, отчаянно похожий на героя Лизиного отрочества комиссара Каттани. И на лермонтовского черкеса.

— Вы почему мне ничего не сказали про операцию? — вдруг сердито осведомился комиссар Каттани, он же лермонтовский черкес. — И ваш сын ни слова не сказал! — в его голосе отчётливо прозвучал акцент, он волновался. — Я от Лауры узнал.

— Зачем вам это… — промямлила Лиза, вспыхнув. — Вы и так… столько для меня делаете.

— Ничего я не делаю, — отрезал Ахмад, сдвинув брови. — Вы всё равно не позволили бы мне делать для вас то, что нужно… что я действительно хочу делать.

— В каком смысле? — пролепетала Лиза, уставившись на него.

— А вы считаете, что я недостоин знать про вас ничего важного, — запальчиво продолжал Ахмад, не слушая её лепета. — Ничто важное. Или нечто… — он запнулся и досадливо махнул рукой. — В общем, недостоин.

— Да что вы такое городите! — воскликнула Лиза возмущённо. Ей уже было всё равно, что на них все смотрят и могут услышать.

— Понятно, что я вам никто… и вы не хотите, чтобы я был… ну, кем-то, — закончил Ахмад бесцветным голосом, уже не глядя на неё, и Лиза онемела. Она могла только беспомощно хлопать глазами, как старая «гэдээровская» кукла из её детства.

— Что вы имеете в виду? — наконец прошептала она и затаила дыхание, а Ахмад посмотрел прямо на неё.

— Я хочу знать обо всём, что с вами происходит… и заботиться о вас, — ответил он так тихо, что Лиза едва могла разобрать эти умопомрачительные во всех смыслах слова. — Но вы мне этого не позволите… хотя бы потому, что я женат.

«Будет к тебе приставать, а у самого жена в ауле…» — промелькнули вдруг в голове у Лизы давнишние Пашкины слова, и она выпалила похолодевшими, задрожавшими губами:

— В ауле?

— Что? — не понял Ахмад.

— Жена в ауле? — звенящим голосом спросила Лиза, вздёрнув подбородок.

— Нет… — растерялся тот. — В каком ауле? В Нальчике. У меня сын там учится. На втором курсе, в сельскохозяйственном.

— И больше детей нет? — Лиза сама чувствовала, как вибрирует её голос от обиды, гнева и напряжения. Хотя, казалось бы, на что ей было обижаться или сердиться? Только на собственную глупость. Напридумывала себе! Комиссар Каттани! Лермонтовский черкес! Вот уж поистине все бабы — дуры.

Да какое право она вообще имела… воображать! Или винить Ахмада — в конце концов, он был просто её работодателем… и он вовсе к ней не приставал!

«Это-то тебя и задевает», — констатировал какой-то ехидный голосок у неё в голове, должно быть пресловутый внутренний голос.

— Я не живу с женой два года, — с силой произнёс Ахмад, не спуская с Лизы тёмных глаз. — И не собираюсь. Я оплачиваю обучение сына, содержу жену. И всё.

— Почему? — выпалила Лиза совершенно бестактно. Это тоже было не её дело, как безнадёжно повторила она себе.

Ахмад пожал плечами и бесстрастно пояснил:

— Нас поженили родственники, когда мы только школу закончили. Мы были сговорены. У нас так принято, знаете ли. Два года назад я уехал сюда и с тех пор живу один. Купил дом сёстрам и тоже перевёз их сюда.

«Мама, тётя Нонна и тётя Лианна», — на сей раз Лиза вспомнила слова Лауры.

— Вы мне позволите… заботиться о вас хоть немного, Лиза? — его голос потерял всякую бесстрастность, когда он, чуть передохнув, закончил коротко: — Вы мне просто очень нравитесь.

Сердце у Лизы запрыгало быстро-быстро, как детский мяч.

— Я не знаю… — полушёпотом отозвалась она, не смея больше смотреть на него. Лицо у неё пылало, ладони повлажнели, ей казалось, что всё отделение глазеет на неё и Ахмада. — Не знаю, что вам ответить.

— Так вы подумайте, — почти весело заявил вдруг Ахмад, порывисто поднимаясь с места. Лиза вскинула на него смятенный взгляд — на его твёрдых губах и в самом деле появилась улыбка. — Вы не прогнали меня.

«Потому что дура», — хотела объяснить Лиза, но поняла, что и сама улыбается. Боже, она и вправду улыбалась!

— У вас очень хороший сын, — произнёс Ахмад, поворачиваясь к выходу из отделения. — Вы… отдыхайте и ничего не бойтесь.

— Я и не боюсь! — крикнула Лиза ему вслед и тоже вскочила, хотя Ахмад уже исчез за дверью. Ей хотелось запеть. Запрыгать. Или, может быть, заплакать. О чём она совершенно не думала, так это о предстоящей операции.

— Девочки! — весело выпалила она двум только что поступившим сюда девчонкам, которые растерянно застыли возле поста Карины, и самой Карине. — Мне сегодня нельзя ужинать. Вот! — и она подняла пакет, который, конечно же, оставил Ахмад. — Налетайте! За моё здоровье!

* * *

Лиза думала, что этой ночью ей вовсе не удастся заснуть. И не из-за страха перед операцией, а из-за мыслей об Ахмаде. И о Пашке. И о Леониде. От воспоминаний о том, как всё было у них с Леонидом… и чем закончилось. Она ведь тоже вышла за него замуж едва ли не после школы, и что?

Перебирая мысленно эти воспоминания, она, тем не менее, незаметно для себя всё-таки задремала. И проснулась не от чего-нибудь, а от галдежа в коридоре — от такого отчаянного женского гвалта, словно там наступил конец света. Лиза рывком села на постели, а потом вскочила, сунула ноги в тапочки, накинула халат и вылетела из палаты.

В коридоре действительно царил Апокалипсис. Вернее, цыганский табор. А ещё вернее, с десяток цыганок в цветастых шалях и юбках, все дочерна загорелые и золотозубые, воинственно наступали на застывшего возле сестринского поста Володю. То есть на молодого доктора Владимира Петровича, недавнего интерна. Судя по тому, как шевелились его губы, Володя что-то говорил, но его слова тонули в гвалте цыганок.

«Кто только их сюда впустил?» — ошарашенно подумала Лиза, замерев у дверного косяка. Из некоторых палат тоже робко высовывались девчонки. А Карины так вообще нигде не было видно. Улепетнула, трусиха.

— Ты что, не понял, доктор? — подбоченясь, выступила вперёд, к самому столу, одна из цыганок, видно, старшая. Полнотелая, но статная, со связкой бус, лежавшей на пышной груди. Она подтолкнула вперёд смуглую тоненькую девчушку, цепко держа её за плечо. — Мы заплатим. Заплатим за эту справку.

— Это вы не понимаете! — нервно поправив очки, заявил Володя. — Я же должен осмотреть вашу… э-э-э… невесту, прежде чем выдать такую справку. И вообще, приходите утром, женская консультация на первом этаже.

— Да нам не утром, нам сейчас надо! Свадьба у неё, доктор! А этот мутыр, ссыкун, жених её, — цыганка пренебрежительно скривила яркие губы, — говорит, что Мирела наша нечестная, порченая, что он видел, как она с другим гуляла. Давай ей справку!

— Но я должен осмотреть… — снова запротестовал Володя, но его протест потонул в новом шквале яростных выкриков.

— Я сейчас милицию вызову! — пронзительно заверещала Карина, высунувшись из ординаторской, и тут же исчезла, едва старшая цыганка повернулась к ней и гаркнула:

— Прокляну!

Лиза посмотрела на съёжившуюся девчонку. Её смуглые щёки стали свинцово-серыми, их заливала бледность, громадные чёрные глаза обречённо уставились в пол. Свадьба? Жених посчитал её порченой? То есть недевственной, что ли? Наверное, для цыган это важно, бессвязно подумала Лиза.

— А ну-ка, бэш чаворо! — скомандовала она во весь голос, как старшина на плацу, сама себе поражаясь. И пользуясь тем, что обалдевшие от неожиданности цыганки на миг примолкли, крикнула уже Володе: — Владимир Петрович! Зачем вы мучаете девочку? Вы что, не видите, на ней лица нет! Она же не виновата, что у них обычаи такие! Дайте вы ей эту несчастную справку!

Она даже закашлялась и умолкла, тяжело переводя дыхание.

Все в коридоре уставились на неё: цыганки, пациентки, Карина... Володя тоже изумлённо посмотрел на неё и даже очки снял.

— Вы так считаете? — растерянно спросил он, и Лиза требовательно кивнула. Цыганки снова загалдели, как стая пестро разодетых ворон, а девчонка взглянула на Лизу благодарно своими чёрными глазами, которые казались ещё больше из-за переполнявших их слёз.

Пока Володя старательно писал свою справку и искал печать, цыганки всё равно галдели, но уже потише, обступив плотным кольцом его стол. А Лиза так и стояла возле своей двери, прислонившись к косяку. «Просто Кустурица какой-то», — устало подумала она.

Внимательно прочитав Володину справку, старшая цыганка бережно её сложила и спрятала куда-то за пазуху. Потом попыталась сунуть Володе пачку купюр, но тот возмущённо отпрыгнул и даже заложил руки за спину. Тогда она просто оставила деньги на Каринином столе и степенно пошла прочь, подметая юбками линолеум и ведя за собой девчонку. Но, проходя мимо Лизы, вдруг остановилась.

Лиза робко посмотрела в её лицо, тёмное, обветренное, будто прокалённое солнцем.

— Ты где слышала про «бэш чаворо»? — резко спросила цыганка, сверля её пронзительным глубоким взглядом, похожим на взор хищной птицы.

— В фильме про Будулая, — честно призналась Лиза, и все цыганки, тут же обступившие их, так и зашлись хохотом, раскачиваясь и хлопая себя руками по бёдрам. Засмеялась и Лиза, не удержавшись, а старшая цыганка, оборвав смех, назидательно произнесла:

— Это парню говорилось, поняла? Чаворо — парень. А мы не парни.

Остальные снова зафыркали, подталкивая друг друга локтями и с любопытством уставившись на Лизу.

— Извините, — пробормотала та, а старшая выпустила плечо девчонки Мирелы и подтолкнула её к своим товаркам, властно указав всем на выход:

— Джадад кхэр!

Она опять повернулась к Лизе, так же властно подтолкнув её в палату:

— Ну-ка, зайди, красавица.

Лиза повиновалась так послушно, словно цыганка имела право ею командовать или заходить в её палату… и Володя с Кариной тоже ничем не возразили.

— Садись, — распорядилась цыганка, и сама уселась у стола на шаткий табурет. — Дай сюда руку, всё скажу, что было, что есть, что будет, чем сердце успокоится. Ты нам помогла, так что скажу правду, — она усмехнулась и крепко взяла Лизу за запястье шершавыми грубыми пальцами. Внимательно всмотрелась в раскрытую ладонь.

— У меня завтра операция, — вдруг прошептала Лиза, и цыганка вскинула свои пронзительные глаза к её лицу, должно быть, побледневшему. Провела пальцем по ладони.

— Жить долго будешь, — проговорила она низким глубоким голосом, и Лиза так и замерла. — Не всегда спокойно. Суматоху вижу. Казённый дом вижу. Дорогу вижу. Мужчину вижу. Мужчина всегда рядом.

— У меня сын… — выдохнула Лиза.

Цыганка только отмахнулась:

— Сын — это сын. А то мужчина. От него и суматоха будет. И слёзы. Много слёз. Но и радость от него.

Она выпустила Лизину руку и проворно встала с табурета. Уверенно заключила:

— Счастливая будешь.

И исчезла за дверью так же молниеносно, как появилась, Лиза глазом моргнуть не успела. На неё вдруг навалилась такая усталость, что она едва доковыляла до двери, чтобы выключить свет. А потом — до постели, на которую и упала, даже халата не сняв.

Ей снилось поле. Почему-то не море, хотя это было так естественно — видеть его во сне, когда оно дышало ветром вон там, за окном, дышало размеренно и гулко. Зато бесконечное золотое поле — рожь и почему-то ромашки — ей приснилось. Она брела по этому полю в какой-то белой и длинной, до пят, сорочке, босая. Стерня колола ей ноги. И солнце пекло голову, горячее полуденное солнце. Она была совершенно одна, и от этого становилось страшно и неуютно, сердце замирало в груди. Лиза всё оглядывалась и оглядывалась по сторонам, пока чьи-то пальцы не схватили её за руку.

Она вздрогнула и увидела, что это цыганская девчонка, Мирела, тянет её за собой, ни слова не говоря, тянет всё сильнее, и Лиза поспешила за нею, не обращая внимания на колкую стерню под ногами. Она как-то сразу успокоилась и увидела, что на другом краю поля стоят и смотрят на неё Пашка и Ахмад. И Марго. И Лаура. И Екатерина. И Мариам Бислановна. И Леонид.

Они все стояли и нетерпеливо махали руками, подзывая Лизу. А Пашка что-то закричал.

Она даже помнила, что, открывая глаза, но тут же позабыла. Когда спустя почти пять часов очнулась от наркоза на своей кровати, не вспомнила тоже.

Марго сидела рядом с койкой на табурете и смотрела на Лизу с тревогой.

— Попить дай… — сипло прошептала Лиза, проводя языком по сухим и даже шершавым губам. — И телефон. Пашке… позвонить.

— Да я сама позвоню! — заворчала Марго, дав ей напиться, но Лиза упрямо мотнула головой. Она хотела слышать Пашку. Сейчас же. Немедленно. — Вредина. Вот, держи.

— Мам! — возбуждённо крикнул Пашка прямо ей в ухо, едва она прохрипела, что всё в порядке. — Мам, я всё хотел тебе сказать…

И тут Лиза наконец вспомнила, что он кричал ей там, во сне, когда ждал её на другом конце поля.

— Ты с ума сошёл, — проговорила она, чуть отдышавшись. — Щенка он нашёл! Алабая! Ты бы ещё слона нашёл! Они же здоровенные вырастают, алабаи эти.

Пашка замолк, как будто его выключили.

— А ты откуда узнала? — наконец пробормотал он срывающимся голосом. — Я же Лаурке запретил рассказывать!

— Вангую, — важно сказала Лиза, засмеялась, сморщилась и схватилась за перебинтованный живот. — Единственно, не вангую, как и где ты его нашёл.

— Её! — сообщил Пашка торжествующе. — Это девчонка, я её Белкой назвал, потому что она такая… блонда! — он уже и сам хохотал и трещал вопреки обыкновению будто сорока, обрадовавшись, что жива ещё его старушка. — Я домой из технаря шёл, а она вдоль обочины бежала. Хромала. Я подумал, что её машиной сшибло. И домой её потащил, прямо на руках. Тяжеленная она, хоть и щенок, еле допёр. Я ей в коридоре коврик постелил, а ест она всё-всё. Я её в «Зооняню» водил, там ей прививки поставили и сказали, что она в порядке… Я тебе фотки пришлю… ты её полюбишь, мам! Мам? Ты чего там… бормочешь?

Голос его опять стал растерянным.

— Но в искушеньях долгой кары… перетерпев судеб удары, окрепла Русь, — прошептала Лиза, закрывая глаза. Телефон выскальзывал у неё из руки, но она всё-таки договорила: — Так тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат. Мы с тобой, получается, этот самый булат и есть, Паш. Мы акклиматизировались.

Я плохо помню войну

— Тамара Петровна? — прозвучал в телефонной трубке неуверенный девичий голос. — Я классный руководитель из второй школы, четвёртый «В» класс, меня зовут Лариса Алексеевна. Мне ваш номер дали в Совете ветеранов. Вы же блокадница, ребёнок войны? Мы хотим пригласить вас завтра на мероприятие. На урок мужества, в двенадцать десять. У нас месячник военно-патриотической работы. А ветераны… они...

— Их мало, и они все болеют, — подсказала со вздохом Тамара Петровна. — Они же старенькие совсем, им за девяносто.

Самой ей было семьдесят восемь.

— Да, конечно! — в девичьем голосе прозвучало явное облегчение от того, что собеседница оказалась такой понимающей.

— Но мне и пяти лет не исполнилось, когда началась блокада, а потом нас эвакуировали, — торопливо добавила Тамара Петровна. — Я плохо помню войну. Что мне рассказывать?

— Ну… что-нибудь, — бодро отозвалась девушка. Ей наверняка было всё равно, что расскажет Тамара Петровна: главное — отчитаться по своему мероприятию. Галочку поставить в плане.

Тамара Петровна от досады даже пожалела, что сама не сказалась больной, и сдержанно пообещала:

— Хорошо, я подготовлюсь и приду.

Она не спала всю ночь. Читала про блокаду, ходила по квартире из угла в угол и пила корвалол. Возле актового зала школы она оказалась за полчаса до назначенного времени, и Лариса Алексеевна, наконец прибежавшая туда с ключами, краснела и бессвязно извинялась. Она казалась совсем девочкой, с кроткой стрижкой и большими карими глазами. Наверное, не так давно закончила педучилище, машинально подумала Тамара Петровна.

Дети, вбежавшие со звонком в актовый зал, возились и галдели, пока учительница не прикрикнула на них. По виду им было лет по десять. Что они могли понять? Что они вообще знали о войне и блокаде?

— Здравствуйте, ребята, — начала Тамара Петровна, волнуясь и теребя пуговку на рукаве своей белой, тщательно отутюженной блузки. — Я в войну была очень маленькой, гораздо младше вас, и блокаду помню плохо. Блокаду Ленинграда, — поправилась она. — То есть Санкт-Петербурга. Он сейчас так называется. То есть…

Она так и знала, что собьётся! Учительница проворно подставила ей стул.

— Моему брату Коле исполнилось семь лет, он пошёл в первый класс, — продолжала Тамара Петровна, неловко присаживаясь на краешек стула. — А мне не было и пяти. Мы были просто дети. Мы бегали, играли, пока силы оставались. Очень хотелось есть только вначале, потом желудок, наверное, как-то усыхал… атрофировался. Мы траву ели, конский щавель, подорожник… это всё съедобное, оказывается.

Дети в зале сидели очень тихо и смотрели на Тамару Петровну во все глаза. Она спохватилась, что ничего не поясняет, — хотя бы так, как написано во внучкином учебнике по истории. Но учебник был за одиннадцатый класс.

— Вы этого ещё не проходили, — виновато сказала она. — Фашисты взяли в кольцо Ленинград… Санкт-Петербург, чтобы никто не вышел оттуда. А наши войска его защищали. Продуктов было мало. Бадаевские склады… такое место, где хранился продуктовый запас… сгорели в начале войны, — она развела руками. — Так что мы ели даже клей с обоев. Если обои оторвать от стены... они раньше наклеивались на мучной клейстер. Его можно было есть.

— Прямо с бумагой? — с любопытством спросил круглолицый мальчик в очках с первого ряда. Учительница шикнула на него.

Тамара Петровна кивнула:

— Да. Прямо с бумагой. Люди умирали от истощения. У Коли в классе девочка умерла на уроке. Верочка. Легла на парту и лежит. Все подумали, что она заснула, стали её тормошить, а она мёртвая.

Тамара Петровна снова осеклась — они же ещё маленькие, чтобы такое слушать! — и поспешно добавила:

— Нас эвакуировали… вывезли из Ленинграда в Ростов, с детским домом, меня и Колю, а мама осталась. Но наш эшелон разбомбили по дороге, и до Ростова мы не доехали.

Она плохо помнила, как это произошло: взрывы, горящие вагоны, отчаянный детский плач мерещились ей обрывками, будто в кинофильме.

— Одна женщина хотела меня забрать… удочерить, — произнесла она медленно, будто сама себе. — Там, на станции. Я была хорошенькая, с беленькими кудряшками, как кукла. Но Коля меня не отдал. Он сказал, что мама велела никому сестрёнку не отдавать, чтобы мы вместе были. И нас повезли на подводах… таких больших телегах… от сгоревшего поезда в ближайшую станицу.

Она подумала, что для детей все эти «эшелоны», «подводы», «станицы» — просто набор слов. Они и фильмы военные наверняка не смотрели, как её собственная внучка Анжелика, в этом году заканчивающая школу.

Тамара Петровна в замешательстве откашлялась. Но надо было продолжать.

— Нас поселили в сельсовете… в самой большой избе. А потом немцы перешли в наступление и захватили станицу.

Лариса Алексеевна испуганно ахнула.

— Вот так случилось, — торопливо, будто оправдываясь, пояснила Тамара Петровна. — Приехали солдаты на больших грузовиках. И их офицер пришёл в нашу избу. Ему, наверное, кто-то сказал, что тут ленинградские дети. Он был красивый, высокий, в форме. Сел на стул, закинул ногу на ногу. Позади переводчик стоял, из наших. И солдаты в касках. Он спросил, кто может рассказать стихотворение или спеть песню. А я была очень бойкая, — Тамара Петровна вдруг заулыбалась, — и вышла вперёд, хотя Коля дёргал меня за руку и останавливал. Я прочла немцу стишок. Громко, с выражением, как нас в садике учили.

— Какой стишок? — вскинула руку веснушчатая девочка с косичками со второго ряда.

— Запевайте, молодцы, Красной армии бойцы! — одним духом продекламировала Тамара Петровна, поднявшись с места. — На священную войну мы подняли всю страну. Всех фашистов под огонь, нашу Родину не тронь!

Она думала, что дети засмеются, но они не смеялись.

— И что? — выдохнула, округлив глаза, учительница. — Он понял? Немец?

— Переводчик перевёл ему, — кивнула Тамара Петровна. — А офицер полез в карман. Наша воспитательница, Нина Ивановна, потом сказала: она решила, что он достанет пистолет. Мой брат тоже так решил, выскочил и заслонил меня. Но немец достал фотографию и протянул нам. Там были двое детей — мальчик постарше, девочка помладше. Точь-в-точь, как мы с Колей, очень похожие на нас, только хорошо одетые и такие… сытые, а мы — бледные и худые. Ещё он спросил, почему я всё время переминаюсь с ноги на ногу. А я сильно застудилась в поезде, и мне всё время хотелось в туалет по-маленькому. Это называется цистит. Нина Ивановна так ему и объяснила, немцу. Тогда на другой день он прислал солдата с горьким порошком в пакетиках — стрептоцидом. И матрасы из их госпиталя, чтобы мы не спали на полу. А ещё через несколько дней он предупредил воспитательницу, что придут эсэсовцы забирать ленинградских детей в концлагерь. И колхозники увезли нас в другую станицу и там спрятали. А потом пришли наши солдаты, советские.

Тамара Петровна облегчённо перевела дыхание.

— Он, значит, всех спас, тот немец? Он был хороший? — живо спросил мальчик в очках. — Как Людвиг?

Дети внезапно зашевелились и зашумели, учительница на них прикрикнула.

— Просто мы были похожи на его детей, — объяснила Тамара Петровна. — А кто такой Людвиг?

— Это Германия, — выпалила веснушчатая девочка. — Из аниме про разные страны, оно называется «Хеталия». Там и Россия есть, его Иваном зовут.

— Какая ерунда! — сердито сказала учительница.

Тамара Петровна решила поподробнее расспросить об этом внучку.

— Что же дальше было? — допытывался мальчик в очках.

— Мы победили, — просто ответила Тамара Петровна. — Наша страна, Советский Союз. Россия. И мы с Колей вернулись домой, к маме. В Ленинград.

А потом Тамара Петровна выросла, стала инженером, вышла замуж и уехала сюда, в большой дальневосточный город.

— А тот немец? — тихо спросила веснушчатая девочка. — Его убили? Он же был хороший!

— Не знаю, — так же тихо сказала Тамара Петровна. — Была война.

Мать-казачка

Хутор затерялся в плавнях.

Плавни любого принимали и скрывали: и птицу, и зверя, и человека. Буро-жёлтые, в Яшкин рост, камыши шуршали под ветром, шелестели длинными узкими листьями с острыми краями.

Там могло водиться «казнащо», как объяснял, прищурив насмешливые глаза, Богдан. А Митя тихо, но упрямо его поправлял: «Так не говорят. Надо — непонятно что». Богдан хмуро бурчал, заслышав это: «Дюже вумный», но уже не добавлял «жидёнок». За «жидёнка» он однажды схлопотал зуботычину от матери. Рука у Матрёны была тяжёлой, и разбитая губа сразу закровила. С тех пор Богдан никогда не говорил так.

Богдан был двумя годами старше Мити и Яшки, которым перед войной сравнялось одиннадцать. Матрёниным близнецам, Федьке с Васькой, было восемь. Ну, а Горке с Ваняткой — шесть. Малые совсем.

Яшка не знал, почему Матрёна не прогнала его, когда он, проплутав всю ночь в камышах, на рассвете набрёл на её одинокий хутор. Голодных ртов у неё и без Яшки хватало.

Она вышла во двор широкими шагами: высокая, крепкая, в тёмной юбке до земли и в тёмной же кофте со множеством маленьких пуговок спереди. Голова её была плотно, до бровей, повязана чёрным платком. Из-под этого платка блеснули ясные глаза, когда она посмотрела на замурзанного, оборванного Яшку, робко высунувшегося из-за плетня.

Вот так он впервые увидел Матрёну. А потом — Богдана: тот вышел на баз вслед за матерью, тоже высокий, крепко сбитый, глянул на понурившегося Яшку с угрюмой насмешкой:

— Знову абы кого из плавней вынесло.

Матрёна и бровью не повела, и словом не обмолвилась. Лишь кивком указала обомлевшему Яшке на крыльцо — заходи, мол. Краюху хлеба от каравая отрезала, вывернула половник ячменной каши в миску, поглядела, как он жадно ест, и только тогда спросила:

— Цыган?

Чуть не поперхнувшись, Яшка молча кивнул.

— Сирота? — глаза женщины были суровыми и усталыми, в сеточке мелких морщинок, выделявшихся на загорелой коже.

Яшка снова кивнул и опустил голову. Ему сразу расхотелось есть.

Осиротел он давно, с пяти лет жил у дядьки Иона и тётки Лалы, которые его хоть и поколачивали иногда, но не гнали. Своих детей у них было трое, мелюзга мелюзгой, куда младше Яшки, поэтому тот и коней пас, дядьке помогая, и воду из ручья таскал без понуканий.

Он и тогда пошёл за водой и тем спасся — когда танки с крестами на броне перемололи их табор. Высунувшись из люков, весело хохочущие немцы палили без разбору в разбегавшихся с воплями людей. Яшка, немо осевший в траву рядом с брошенным бурдюком, не хотел видеть, но всё равно видел, как грохочущий гусеницами танк догнал кибитку дяди Иона, пытавшегося увезти прочь жену и детей. Под пронзительный детский визг кибитка превратилась в кровавое месиво из обломков досок, ошмётков тряпья и человеческой плоти. Коней, которые с тонким паническим ржанием устремились в степь, немцы, не перестававшие гоготать, перестреляли из автоматов.

Яшке было жалко и коней — так, словно они были люди. Они и кричали, как люди, умирая.

Эти крики и хохот немцев стояли у Яшки в ушах, когда он, пошатываясь, спотыкаясь и падая на четвереньки, брёл среди камышей.

Брёл, пока не вышел к Матрёниному хутору.

…Нагрев воды в чугунке. Матрёна велела Яшке залезть в жестяное корыто и беспощадно отдраила его жёсткой вехоткой с вонючим мылом. Потом остригла его чёрные кудлы огромными овечьими ножницами. А под конец этих мучений намазала ему голову керосином — от вшей. Его лохмотья она сожгла в печке, а взамен дала ему рубаху и штаны, чиненые, но чистые — Богдановы, как понял Яшка, подпоясываясь бечевой и подвёртывая рукава.

Немного приглядевшись к обитателям хутора, Яшка сообразил, что Митя тут тоже пришлый, как и он. Митя был городской. Хрупкий, будто хворостинка, подслеповатый, нескладный. У него всё из рук валилось, как ругался Богдан: «Чи руки, чи крюки». Но когда по вечерам Митя доставал свою скрипку, бережно завёрнутую в чистое рядно, и смычок, вставал посреди хаты и начинал играть, Яшка не мог удержаться от слёз или от смеха — так пела его скрипка.

А вообще Яшка и не плакал почти.

Однажды он едва не разревелся при Матрёне. Это было поздно вечером, когда уже стемнело. Он сходил до ветру и стоял у плетня, заглядевшись на острые звёзды, сиявшие в чёрной бездне неба. Матрёна шла мимо с кучей высохшего белья в руках и остановилась. Спросила негромко:

— Затужил, хлопче?

Яшка проглотил горький комок в горле и ничего не ответил, а Матрёна, протянув руку, легко коснулась жёсткими пальцами его стриженой макушки. И проговорила задумчиво, тоже глянув вверх:

— Вси покойники наши там. Дивлятся на нас. Ты не журысь.

Она произнесла это с такой убеждённостью, что Яшка враз ей поверил. Колкие огоньки звёзд расплылись у него перед глазами. Он еле-еле проморгался, длинно шмыгнул носом и вывернулся из-под Матрёниной руки.

— Спать иди, — коротко велела ему Матрёна и сама, легко ступая, пошла в хату.

Хоть Богдан и ворчал, что Яшка с Митей, мол, больше «гав» — ворон — ловят, и проку от них по хозяйству шиш, «робыть» — работать — всем приходилось много, чтобы хоть что-то в рот положить. За домом был заботливо вскопан огород, а в плавнях сооружена маленькая кошара для суягной овцы Марты. Неподалеку, в запруде, обитало несколько гусей и уток. Всё это хозяйство прилежно охраняли два злющих пса, Серко и Чабан, лохматые, похожие на волков и на Богдана своей угрюмой суровостью. Они защищали хату и кошару от одичавших собак.

Когда на хутор, затерявшийся в плавнях, прибыла зондеркоманда, псы встретили незваных гостей без единого брёха, с рычанием кидаясь на солдат в болотно-зелёной форме… пока не затрещали выстрелы и земля не окрасилась кровью.

Солдаты приехали на грузовике, а офицер — на мотоцикле с коляской. Он не спеша слез с сиденья и выпрямился, брезгливо оглядывая чисто побеленную хату, стоявшую посреди двора Матрёну и жавшихся к ней Федьку, Ваську, Ванятку и Горку. Богдан, Яшка и Митя застыли поодаль.

Из коляски немецкого мотоцикла резво выскочил плюгавый мужичонка с красной повязкой на рукаве, в центре которой чернел паук свастики. Содрав с лысеющей головы кепку и поклонившись офицеру, он боком, как петух, подскочил к Матрёне и отрывисто произнёс:

— Показывай, которые из этих щенков — жиденята!

Яшка так и обмер. Он не смел глянуть на будто заледеневшего рядом Митю.

— Тут вси мои диты, Степан, — спокойно проговорила Матрёна, и Яшка вздрогнул всем телом.

Он понимал, что немцы пришли за Митей и за ним, но точно так же понимал, что и он, и Митя похожи на кровных Матрёниных детей — все они были одинаково смуглыми, прокалёнными солнцем, чернявыми и остроносыми.

Офицер что-то властно скомандовал, и Степан, угодливо изогнувшись, перевёл:

— Метрики где?

— Вси бумаги в сельсовете погорели. Бомба попала, — повела плечом Матрёна, в упор посмотрев на Степана. — Чому зазря гавкаешь? При Радянской власти псом был и при фрицах остался.

На немцев она даже не глядела, только на Степана, и такое презрение сверкало в её ясных глазах, что Яшка и сам гордо вскинул голову. Хотя страшно ему было — не приведи Господь.

— Врёшь! — завопил Степан, отвечая Матрёне ненавидящим взглядом. — Говори, кто из них жиденята, не то заберём всех!

У Яшки подкосились ноги, когда немец в болотно-зелёном мундире уставился на него водянисто-блёклыми непроницаемыми глазами.

— Дольжен быть… орднунг. По-рья-док, — на ломаном русском, подчёркивая каждое слово, сказал офицер.

— Жидов и цыган быть не должно! — подхватил Степан. Выбросив вперёд длинную руку, он цепко ухватил ойкнувшего Митю за тонкую шею. — Ты жидёныш?

— Вси диты мои! — гневно крикнула Матрёна, шагнув вперёд. — Побойся Бога, Степан!

— Врёшь, ведьма! — заорал тот, безжалостно тряся Митю, болтавшегося в его руках, как тряпичная кукла. — Герр офицер прикажет пристрелить любого из твоих пащенков, если ты не признаешься сама!

Богдан вдруг метнулся к Мите и вырвал его из рук плюгавого Степана, а Матрёна сбросила вдовий платок — чёрные, с лёгкой проседью, косы упали ей на плечи.

— Ховайтесь, диты! — во весь голос закричала она. — В плавни ховайтесь!

В руках у неё оказались вилы, блестящие острия которых с хрустом вонзились в грудь не успевшего попятиться Степана. Хрипя и захлёбываясь хлынувшей изо рта алой пеной, тот покатился по земле.

Матрёна выдернула окровавленные вилы и повернулась к немцам. Глубокие глаза её пылали нестерпимо ярким огнём.

Офицер, отпрянув в сторону, судорожно рванул из кобуры пистолет. Но выстрелить он не успел. Солдаты, схватившись за автоматы, принялись поливать Матрёну свинцом, а та всё стояла, вскинув вилы и только дёргаясь всем телом от ударов пуль.

Её дети со всех ног бежали в камыши. Плача навзрыд, Яшка обернулся на бегу, чтобы увидеть, как Матрёна тяжело оседает наземь. Её чёрные косы, кофта и подол юбки намокли от крови, но глаза всё ещё были широко открыты.

Споткнувшись, Яшка упал на коленки, но крепкая рука бежавшего следом Богдана вздёрнула его за шиворот вверх.

— Швыдче! — яростно прохрипел тот. По его щекам градом катились слёзы.

…Все Матрёнины дети сбились в кучу среди шуршащих камышей. За ними никто не гнался, но от оставшегося позади хутора поднимался к небу столб чёрного удушливого дыма. Немцы подожгли хату.

Младшие тихо, сорванно скулили, прижимаясь друг к другу. Богдан больше не плакал. Он сидел, опустив черноволосую голову, и судорожно стискивал кулаки на коленях. Митя с Яшкой глядели на него с невольным страхом. «Матрёну из-за нас убили, — обречённо подумал Яшка. — Передушит, как курят».

Но он не тронулся с места.

— Мамка за вас померла. — глухо проговорил Богдан, будто отвечая Яшкиным мыслям, и вскинул глаза. Его худое скуластое лицо казалось совсем взрослым.

Сердце у Яшки болезненно дёрнулось. Но Богдан твёрдо закончил, подымаясь на ноги:

— Теперь вы браты мои. Зараз будем искать партизан. Як стемнеет, уйдём.

Плавни испокон веку любого принимали и скрывали. И птицу, и зверя, и человека. Жёлто-бурые, в Яшкин рост, камыши.

Яшка поднял голову. Звёздное небо смотрело на него Матрёниными ясными глазами.

Пускай он пойдёт на парад

— Это подростковый нигилизм, — проговорил папа. — Как у этого, как его…

— Базарова, — ехидно подсказала Василиса.

Она уже прочитала «Отцов и детей», и не потому, что это требовалось для будущей программы по литературе. Просто «Отцы и дети» значились в списке «Сто лучших книг», а Василиса задалась целью все их прочитать.

Вредный язвительный Базаров ей даже понравился. И так глупо умер — просто оттого, что в девятнадцатом веке ещё не изобрели антибиотиков.

— В двенадцать лет? А что будет в пятнадцать? — растерянно пробормотала мама.

Они разговаривали так, будто Василисы за столом не было. И реально пугались. Смешные. И предсказуемые, как… шлагбаум.

Сейчас мама скажет: «Это всё от Интернета».

— Это всё от Интернета, — сказала мама сердито. — Надо было с самого начала ставить «Родительский контроль» на компьютер. Сейчас уже поздно.

С этим Василиса была полностью согласна.

Тем более, что она не ходила на такие сайты, где требовался этот дурацкий «Родительский контроль». Чего она там не видела! Какая-то сплошная биология, которую Василиса и в школе не любила. Она читала политические блоги и сайты. Сайт «Новой газеты», например. Она единственная в классе всё знала про Навального.

Спор за столом — к которому, кстати, Василисе запрещали приносить какие-либо девайсы — начался с того, что папа объявил:

— Ко Дню Победы надо будет распечатать дедушкину фотографию. Для «Бессмертного полка». И сходить с ним на парад.

Мама согласно закивала, а Василиса не выдержала:

— Что за Совок! Какие-то политтехнологи выдумали этот парад, и все повелись. Все побежали, и я побежал!

Оба родителя предсказуемо взвились, и началось...

Стоило, наверное, держать язык за зубами, уныло подумала Василиса.

В честь прадедушки Василия, погибшего в сорок первом году под Можайском, её и назвали. Редкое имя, ей нравилось, причём в своей полной форме.

Прадедушка погиб в неполных двадцать лет. Василисе, можно сказать, повезло, что перед уходом на фронт он женился на прабабушке и оставил её беременной. Иначе Василисы на свете бы не было. Или была бы, но уже не та.

На единственной сохранившейся у прабабушки фотографии был изображён черноволосый парень с настороженным взглядом тёмных глаз и каким-то значком на гимнастёрке. Чужой и странный. Ну, погиб, и что? Тогда погибло так много людей, что даже Википедия не могла точно указать, сколько именно.

И Василиса что, должна была быть ему навеки благодарна? Ходить на парад с его портретом? А смысл?

Василиса не терпела бессмысленных действий.

— Спасибо, — буркнула она и вышла из-за стола.

* * *

А ночью ей приснился сон.

Она стояла — прямо во флисовой пижаме с мишками и в шлёпанцах — на дне какой-то грязной канавы глубиной чуть ли не ей по макушку. Не канава, а ров или траншея, машинально поправила себя Василиса. Она видела такие в военных фильмах.

Прислонившись к стенке этого рва, совсем рядом стоял парень в гимнастёрке и удивлённо смотрел на Василису.

Она его сразу узнала, хотя его чёрные волосы теперь были коротко острижены, а скуластое лицо перепачкано чем-то тёмным. Во сне, как и наяву, стояла ночь, но Василиса чётко различала всё это.

Парень сморгнул и резко произнёс:

— Ты откуда здесь взялась?

Василиса не знала, что ответить. Что она его правнучка? Что он ей просто снится? Что он давным-давно погиб и неизвестно где похоронен?

Это было бы как-то… неэтично.

Она подумала немного, ничего умного не надумала и честно объяснила:

— Я нечаянно. Я сейчас уйду. Исчезну.

— Беженка, что ли? Или фрицевская шпионка? — прищурился парень, оглядев её с ног до головы.

Только сейчас Василиса заметила у него в руке длинную винтовку с блестящим штыком.

Она даже знала, как она называется. Трёхлинейка Мосина. С Первой Мировой осталась на вооружении в войсках. Она читала, что в начале войны у СССР совсем не было современного оружия.

Она почему-то сглотнула и решительно объявила:

— Никакая я не фрицевская шпионка.

Ей даже обидно стало.

— Тебя как звать-то? — помолчав, спросил парень уже не так резко.

— Василиса, — сказала она и посмотрела ему в глаза — тёмные, внимательные и очень усталые. Она вдруг поняла, что надо говорить всё, как есть, пусть он даже не поверит. — Меня в твою честь назвали. Ты мой прадедушка Василий, и ты мне снишься. Я родилась в две тысячи третьем году. И… — она запнулась, не зная, что ещё сказать. — Мы выиграли войну.

Он вдруг схватил её за руку. Ладонь у него была широченной, как лопата, и жёсткой. Василиса испугалась, что сейчас он потащит её в какой-нибудь СМЕРШ. «Смерть шпионам» — она читала, там расстреливали. Или сам расстреляет её? Но так же нельзя! Это же получается… временной парадокс!

Впиваясь в неё напряжённым взглядом, он выпалил:

— Правда? Мы победим?

Василиса быстро кивнула несколько раз и подтвердила:

— Правда.

Он выпустил её локоть, опёрся плечом на стенку траншеи и пробормотал:

— Ну, теперь умирать не страшно будет.

— А… откуда ты знаешь, что умрёшь? — прошептала Василиса. Ей стало трудно дышать, и она сама подошла ближе, всматриваясь в его измазанное грязью лицо.

Кровью, а не грязью, внезапно поняла она и похолодела.

— Тут вон какая молотилка, люди тыщами гибнут, — тихо отозвался он, перехватывая винтовку повыше. — Чего мне о себе плакать.

В его глазах вдруг вспыхнуло любопытство, и Василиса решила, что он сейчас спросит, что там у них творится в будущем, и приготовилась объяснять. Но он спросил:

— Значит, моя Томка родила? Пацана, да?

Василиса кивнула:

— Дедушку Антона.

— Я думал, она Андрейкой назовёт… — разочарованно протянул парень.

Сейчас он казался Василисе просто старшеклассником. Ей до озноба дико было представлять, что это и есть её прадедушка, что у него родится сын Антон, а у того родятся тётя Лена и Костя, Василисин папа.

— Ты что, не боишься? — прошептала она, а он ответил неожиданно и просто:

— Почему не боюсь, боюсь. Но это уже неважно.

Тут Василиса сообразила, что вот-вот проснётся, и торопливо зачастила, протянув к нему руку, но не решаясь дотронуться:

— Может, ты и не погибнешь вовсе? Раз я тебя предупредила…

Временной парадокс! Эффект бабочки! Он должен был погибнуть, этот скуластый парень с окровавленным лицом и тёмными неулыбчивыми глазами!

— Не реви, — легко вымолвил он, на миг коснувшись её мокрой щеки. И наконец улыбнулся. — Живи себе… Василиса.

Его лицо стало стремительно расплываться перед её глазами, как бы яростно она их ни таращила. И совсем исчезло.

* * *

Утром Василиса посмотрела на фотографию в прозрачном файле, которая лежала на полке в прихожей. Папа приготовил её, чтобы куда-то отнести и распечатать. Для этого «Бессмертного полка».

Папа вопросительно и хмуро глянул на Василису. Ждал, наверное, что она сейчас опять начнём твердить про Совок и про «все побежали».

— Пускай он пойдёт на парад, — тихо сказала Василиса.

Полюшко-поле

Ржаница родилась вместе с полем.

Она помнила, как лежала во ржи, раскинув руки, и налитые колосья колыхались над её головой. Синели васильки, яркие, как небо, в которое она глядела, не жмурясь, хотя солнце стояло в зените.

В своём поле она знала каждую юркую мышь, каждую куропатку, вьющую гнездо под листом лопуха, каждого жаворонка, заливающегося песней в сияющем небе.

И людей она знала, хоть и не показывалась им. Они работали в её поле, пели свои песни, отзывавшиеся дрожью в её сердце, непохожем на людские сердца, горячие и нетерпеливые.

Люди появлялись в поле даже по ночам. Сбрасывали с себя одежду. Мяли рожь, ложась наземь, чтобы покрепче обнять друг друга. Ворковали лесными горлинками и смеялись. Задыхаясь, шептали что-то. И снова катались по ржи, сминая упругие стебли. Колосья сыпали на них золотую пыльцу, когда они упивались друг другом, дрожа и вскрикивая.

Ржаница смотрела на них из кустов и удивлялась.

Осенью люди собирали урожай. Увозили прочь снопы тугих колосьев. Оставляли поле пустым, чтобы через лето снова засеять его. И так из лета в лето.

Но однажды над полем появились чёрные птицы. Огромные птицы. Ржаница видела их и раньше — высоко в небе. Там они казались маленькими. Птицы урчали и выли, как звери. Они роняли вниз чёрные яйца, и от их ударов вспучивалась земля. Люди, работавшие в поле, пытались убежать, но падали, обливаясь кровью, и больше не поднимались.

Потом в поле показались огромные железные звери с белыми крестами на панцирях. Они перемалывали уцелевшую рожь вместе с землёй. Ржаница догадалась, что внутри этих зверей тоже сидят люди, как и внутри железных птиц.

Одни люди убивали других.

Ржаница притаилась на опушке леса. Железных зверей было слишком много, и люди, находившиеся внутри них, оставались неуязвимы для неё.

А потом она увидела спавшего в рытвине на краю поля человека. Мальчишку — щуплого, в порванной, окровавленной одежде. Он очнулся и вскочил, судорожно озираясь, только тогда, когда рядом с ним зарычал железный зверь, отставший от остальных.

Другие люди — в чёрной коже, весёлые и румяные — выглянули из нутра зверя. Они хохотали, тыча пальцами в сторону мальчишки, который замер, оцепенев от ужаса, и лишь глядел на них широко распахнутыми глазами.

Но он всё-таки побежал прочь, когда они, всё ещё смеясь и громко переговариваясь между собой на обрывистом языке, залезли в нутро своего зверя и направили его прямо на мальчишку.

Он бежал, задыхаясь, хромая и затравленно оглядываясь, а зверь нагонял его, рыча громче грома. Ржаница едва не зажмурилась. Она не хотела видеть, как зверь вдавит мальчишку в чернозём её поля.

Но мальчишка вдруг остановился. Его худая грудь, видневшаяся в распахнутой рубахе, ходила ходуном. Он что-то прокричал срывающимся голосом и сам кинулся навстречу приближавшемуся зверю.

* * *

Мишке сравнялось восемнадцать перед самой войной, в мае, и он сразу попал на фронт. И в окружение.

Сперва он выбирался оттуда вместе с сержантом Петренко и таким же необстрелянным, как он сам, курсантом Димкой Мякишевым. Но потом их застрелили немецкие автоматчики, вылетевшие откуда-то на мотоциклах.

Мишка успел убежать и спрятаться в лесу. Он не ел несколько дней, подвернул ногу, задетая пулей левая рука висела плетью. Патроны кончились, но он всё равно тащил тяжёлую бесполезную винтовку, опираясь на неё, как на костыль.

А теперь немецкий танк настигал его. Мишка слышал приближавшийся рёв мотора. Сердце у него колотилось прямо в горле, ноги подкашивались.

Споткнувшись и едва не упав, Мишка всё-таки сохранил равновесие, снова затравленно обернулся… и вдруг выпрямился во весь рост, увязая в рыхлой, изрытой осколками земле.

Это была его земля. Его поле, по которому, перемалывая колосья несжатой ржи, громыхал танк с хохочущими фашистами. Поле, по которому он бежал, выбиваясь из сил и петляя, как загнанный заяц, было его полем!

Ему нечем было защищаться. Он уже бросил бесполезную винтовку. Но в вещмешке у него осталась бутылка с горючкой, которую дал ему сержант Петренко. Мишка не знал, каким чудом она уцелела, до сих пор не взорвавшись в этом мешке. Он никогда не бросал такие бутылки даже на полигоне, но сейчас, сейчас…

— А-а-а, гады! — во всё горло заорал он, метнувшись навстречу танку, и кошкой прыгнул прямо на броню.

Немцы оставили люк открытым, когда высовывались, чтобы поглазеть на Мишку. И он с размаху швырнул бутылку в этот люк.

Он не поверил своим глазам, когда увидел вырвавшееся из люка пламя, и кубарем скатился вниз.

Танк остановился.

* * *

Огонь заполыхал в распахнутом нутре железного зверя. А потом оттуда с отчаянными криками стали вываливаться люди. Они принялись кататься по земле, сбивая с себя пламя, а зверь всё горел и горел. Убегавший мальчишка больше не убегал. Он стоял, пошатываясь, уронив руки, и хрипло, радостно смеялся.

* * *

Мишка решил, что больше никуда не побежит. Баста! Он стоял на своей земле, под своим небом. Пусть убивают здесь, суки!

Перекошенные хари немцев надвигались на него. Старший, пролаяв что-то, рванул из кобуры пистолет.

«Вот и всё», — отрешённо подумал Мишка.

И тут он увидел женщину.

Простоволосая, в длинной белой рубашке до пят, она шла по полю, легко переступая босыми ногами.

Немцы обернулись и выпучили глаза, и Мишка понял, что они тоже заметили её.

Он облизнул запёкшиеся губы, чтобы крикнуть ей: «Беги!», но не успел. Женщина вдруг вскинула гибкие руки, словно собираясь пуститься в пляс, и её русые волосы взметнулись, как от порыва налетевшего ветра. Онемевший Мишка смотрел, как немцы, валятся наземь, словно подрубленные. Глаза их закатились так, что казались бельмами, на губах проступила кровавая пена.

Они были мертвы.

Потом женщина повернулась к Мишке, и он зачарованно подумал, что никогда ещё не видел такого прекрасного и спокойного лица.

— Не бойся, — проговорила она.

Мишка успел услышать этот певучий голос, прежде чем потерял сознание, опускаясь на землю, в несжатую рожь, перемолотую танковыми гусеницами. Но уже не увидел красноармейцев, выбегавших из-за деревьев.

* * *

За уничтожение фашистского танка рядовой Михаил Самойлов был награждён орденом Красной Звезды.

В сорок пятом он погиб, освобождая Прагу. Когда пулемётная очередь перерезала ему грудь, опрокинув на мостовую, он увидел над собой не дымное пражское небо, а синие, как васильки, глаза женщины, что спасла его на ржаном поле под Бориславлем.

Она улыбнулась и поманила его за собой.

Лезгинка

Лезгинка!

Пронзительно поёт зурна, грохочут барабаны, свет хрустальных люстр отражается в мраморе пола. И Марьямка, на себя не похожая в этом каскаде из белых кружев, с испуганными огромными глазами, неловко руками взмахивает.

Невеста.

Галиб, жених, намного старше неё, в новом чёрном костюме с бутоньеркой в нагрудном кармане, тоже двигается, как робот, едва не спотыкаясь, и глаз не сводит — не с невесты.

С Лейлы.

А Лейла пляшет.

Лезгинка!

Поёт зурна, барабан гремит, оглушая, гости свистят и хлопают в такт. Они не менее растеряны, чем жених, потому что Лейла, эта непутёвая дочка Зияда, внучка Абдул-Малика, свидетельница на свадьбе своей лучшей подруги, выплясывает перед ней, как плясал бы мужчина, выделывает длинными стройными ногами причудливые коленца, и глаза её яростно блестят.

Некому здесь переплясать Лейлу, некому остановить её.

Лезгинка!

Девушка в танце должна скользить плавно, распрямив спину, ногами мелко по полу перебирать, лебедем плыть, а парень — вокруг неё коршуном летать. А Лейла на Марьямкиной свадьбе — маленький яростный коршун.

Навсегда потеряна Марьямка, подружка единственная, всегда робевшая перед лихой воинственной Лейлой, всегда смотревшая на неё восхищёнными кроткими глазами. Теперь Марьямке предстоит ублажать мужа, рожать ему детей, исправно, год от года, и разве не это самое лучшее для женщины? Не мечтать же, в самом деле, не летать же!

Лезгинка!

Лейла летит, летит вокруг Марьямки стремительным коршуном под рукоплескания и возгласы гостей. В этих голосах — и восторг, и негодование. Что взбрело в голову этой Лейле, гордячке, дочке Зияда, внучке Абдул-Малика? Вздумала мужчину из себя корчить! Опозорила семью, Зияд посадит её под замок до самого замужества… Поступила в МГУ? Не может быть, Зияд не допустит! Кому нужна невеста с московским дипломом, но порченая? Всем известно, что творится в Москве, разве кто-нибудь сумеет присмотреть там за этой Лейлой, когда она тут, в родном городе, такое вытворяет! Опозорила семью, осрамила!

Лейле не нужно вслушиваться в эти голоса сквозь вой зурны, она и без того знает, о чём они болтают, видит, как они снимают её отчаянную пляску на свои мобильники. Сегодня же всё это появится в Интернете, чтобы увидели отец, дедушка, братья, дядья…

Лезгинка!

…Музыка обрывается, Лейла замирает, сверкая глазами, полными слёз. Марьямка смотрит на неё с изумлением и страхом.

Лейла обнимает её в последний раз, крепко-крепко, прежде чем рвануться прочь, к выходу из ресторана. Не оглядываясь.

Поезд до Нальчика. Самолёт до Москвы.

Из общаг МГУ выдачи нет.

Кошкин светофор

Ей просто надо было спасти своих детей, вот и всё.

В том логове, где она родила их, — в укромном уголке подвала, среди переплетений тёплых труб — стало опасно оставаться. Там начали ходить какие-то люди, стучать по трубам разными железками и сверкать брызжущими во все стороны ослепительными снопами искр.

Её дети были слишком малы, чтобы укрываться вместе с нею во дворе: в кустах или под старой беседкой. Они едва открыли глаза, неуверенно ковыляли и сразу стали бы лёгкой добычей для бродячих собак. Да и для тех, что хозяева выгуливали во дворе, — тоже.

Она облазила все окрестности, пока дети мирно спали на куче ветоши в подвале, где родились. Их было трое: две полосатые, как она сама, дочки и сын, рыжий, как его отец, большеголовый, лобастый, с крепкими лапами. Вырастет таким же разбойником… если вырастет. Она не могла допустить, чтобы он погиб.

Не так далеко от их подвала открылось кафе — благодатное место, куда люди приходили, чтобы есть и пить, оставляя много объедков. Она уже побывала там и выяснила, что две женщины, которые разносили еду и убирали со столов, а также та, что еду готовила, — добрые. Они выносили к порогу много вкусных объедков. У них были тёплые руки и ласковые голоса. Они не должны были обидеть её и детей.

Однако это чудесное место с добрыми женщинами и вкусной едой находилось за широкой полосой дороги, по которой взад и вперёд сновали машины, дудя гудками и гремя музыкой из окон. Она знала, что машины неживые, что внутри них сидят люди, но захотят ли они остановиться, когда она побежит им наперерез, крепко-крепко держа в зубах одного из своих детей?

Пока она напряжённо размышляла обо всём этом, наступило новое утро. В подвал опять пришли, громко топая и переговариваясь, те, кто хотел разрушить их дом. Они не заметили ни её, ни её детей, потому что тех она уже торопливо подтащила ближе к подвальному окошку.

Первым она схватила за загривок рыжего сына, схватила неудачно, и он пронзительно вскрикнул. Ей пришлось снова положить его, чтобы взять ещё раз, поудобнее. Сердце у неё колотилось сильно-сильно, а уши сами прижались к голове, и шерсть вздыбилась от ужаса, когда она стремительной тенью промчалась через залитый утренним солнцем двор и метнулась к громыхающей машинами дороге.

— Гляньте, кошка крысу тащит, — ахнул старик с тросточкой, покупавший журнал со сканвордами в киоске «Роспечать».

Киоскёрша высунулась в дверь и тоже ахнула:

— Да это не крыса, это котёнок!

Кошка тяжело бежала через дорогу, дрожа от напряжения и страха. Она уже не могла останавливаться или озираться по сторонам, она должна была исполнить свой долг, полагаясь только на милость людей, сидевших внутри машин. Машины останавливались, скрежеща тормозами, одна за другой, пропуская отчаянно бегущую кошку с котёнком, болтавшимся в её пасти.

Она примчалась к кафе, завернув в знакомый проулок, и положила рыжего сына к ногам изумлённой официантки, выглянувшей из кафе. И снова кинулась обратно через дорогу. Теперь ей нужно было спасать дочек.

— Надеюсь, у неё их там не десяток, — завороженно пробормотал старик, увидев, как кошка выносит со двора второго котёнка. Опережая её, он шагнул к дороге и властно помахал машинам своей тростью, как милиционер, регулирующий движение.

Кошка вновь благополучно пересекла дорогу, оставила отчаянно пищащую дочку на пороге кафе и, не давая себе опомниться, стремглав метнулась обратно.

В последний раз она бежала медленнее и даже выронила у обочины пискнувшую дочку. Но тут же подобрала её и поспешила дальше. У противоположной обочины стояли люди и махали ей руками. Кто-то фотографировал её, кто-то аплодировал. Двое старшеклассников с рюкзаками радостно свистели.

Кошка устало добрела до кафе, из которого вышли не только официантки и повариха, но и сам хозяин. Вышли её встречать.

А через месяц на том месте, где кошка переходила дорогу, встал светофор.

Балкон и тополь

Я вишу на дереве. Нет, на ветке. Нет, не вишу, а висю. Или всё-таки вишу? Неважно. Важно то, что я едва держусь, над головой у меня небо, пронзительно голубое, а воробьи галдят мне прямо в уши, галдят оглушительно и злорадно, расположившись на соседних ветках, как будто им тут кино показывают. Блокбастер. Со мной в главной роли.

За воробьём-то я и прыгнул с балкона. Ну дурак, дурак, сам знаю. Кажется, вон за тем, самым противным, растрёпанным, который вот-вот долбанёт меня клювом по макушке. Подобрался он ближе остальных, паршивец наглый, а я его даже цапнуть не могу, сволочонка такого.

Когти у меня заняты, потому что я ими за ветку хватаюсь, а пасть занята, потому что я ею ору.

Громко. Очень громко. На всю улицу.

— Мяу! Мяу! Мя-я-яу-у-у!

Машины внизу сигналят мне в унисон. Если сорвусь — раскатают отсюда и до Мадагаскара, как пить дать.

Надо подтянуться! Надо подтяну-утьься, Фима! Соберись и подтянись уже, ну?! Вот так! Так, молодец, а теперь дыши. Дыши, сиди на ветке, как чёртов воробей, и дыши, лови ноздрями весенний ветер. Не ори пока, не трать дыхалку.

Фима — это я. Серафим, но не шестикрылый. Иначе б не сорвался.

Нет, теперь меня с этого места ничем не стронешь. С этой ветки-спасительницы, за которую я цепляюсь уже всеми четырьмя лапами, оседлав её. И хвостом. Как сцинк обезьянохвостый, которого я в «Живой планете» видел по телевизору. Вот я и буду таким сцинком. Пусть как хотят, так и снимают.

Стоп, страшная мысль! Что, если они не захотят?! Нет, не может быть такого. Они же меня так любят, хозяева, иногда даже надоедают своей любовью и усипусями, особенно когда мирно спишь, а тебя хватают и тискают, будто ты плюшевый, а не живой.

Нет, решено, надо снова начать орать, чтобы на тебя обратили внимание и не забыли о тебе, не дай Бог. Хозяева уже должны с работы вернуться — шесть часов, как-никак.

— Мяу! Мяу! Мя-у-у-у-у!

Какой у меня всё-таки противный голос, если со страху и с психу.

— Мя-у-у-у!

Ну, привет, толпа детёнышей внизу собралась. Из школы, что через дорогу, с рюкзаками, после уроков, наверное. Нужны они мне, можно подумать, толку-то от них. Доорался, что называется, допросился. Вот, пожалуйста, лезут наверх, пыхтят, сами галдят громче стаи воробьёв.

— Это сфинкс, это сфинкс, я знаю!

Тоже мне, сакральные знания. В любой передаче про кошек мы есть. Модная порода.

— Ой, страшный он! Как инопланетянин!

Сам ты страшный, мальчик. Иди отсюда, уроки делай.

Нет, всё равно карабкаются. Соскальзывают, дерево-то мокрое, но карабкаются. Упорные. Эту бы энергию да в мирное русло.

Тут кто-то взбирается на ветку радом со мной. Не сверху падает, как я, что характерно, а легко и непринуждённо забирается снизу, миновав галдящих детёнышей, которые моментально притихают.

Она. Это Она. Красавица, которую я иногда вижу из окна.

— Фу, это же уличная девка, Фима! — со смехом говорят хозяева, когда замечают, что я за ней наблюдаю.

Ну и что, что уличная! Она же Красавица! Мечта! Совершенство!

Вблизи она ещё красивее, чем казалась мне из окна. Чёрная, как сама ночь — вплоть до усов и подушечек лап. Жёлтые глаза горят, как две маленькие луны. Длинный хвост игриво изогнут. Боже, как она прекрасна!

Она грациозно потягивается, демонстрируя мне себя во всей красе, — я немею от восхищения.

— Ты кот? — мурлычет она низким голосом, бесцеремонно оглядывая меня, и я краснею.

— Кот, — говорю я наконец как можно более мужественно и немного задираю хвост — не вульгарно, а как бы ненароком. Мысленно благословляю своих хозяев за то, что они не лишили меня главного достоинства. Ум я всё-таки считаю вторым по значению для мужчины.

— Я с балкона сорвался, — продолжаю я торопливо, — но теперь только рад этому, потому что такой рискованный казус стал восхитительным поводом для встречи с вами!

— О-о, — говорит она с удивлением и даже некоторым уважением.

Всё-таки просмотр телевизора бывает просто необходим для расширения активного тезауруса!

— Меня зовут Серафим, — деликатно сообщаю я — очень деликатно, как бы невзначай, ни в коем случае не навязываясь.

— Земфира, — помедлив, отзывается она. — Дурацкое имя, к чему оно? Лучше бы Багирой назвали.

— Очевидно, это от пушкинской Земфиры, — рассудительно отвечаю я. — Красавица-цыганка, главная героиня поэмы «Цыганы». Не те, что на рынках клянчат, а те, что шумною толпой по Бессарабии кочуют, вы не подумайте дурного, — поспешно добавляю я.

Хозяйка у меня — учительница русского языка и литературы, Пушкин — её любимый поэт, и она часто цитирует его стихи, за что я ей сейчас крайне признателен.

— О-о, — снова мурлычет Земфира. — Ты очень умный.

Теперь в её бархатном голосе слышится нескрываемое уважение, и я опять краснею.

— Всё ли с тобой в порядке? — после некоторой заминки спрашивает она. — Может быть, прогуляемся вместе? Прямо сейчас.

Я готов воспарить до самой верхушки тополя, на котором мы сидим, но увы!

— Увы! — скорбно говорю я. — За мной пришли.

И правда, внизу суетятся и надрывно кыскыскают мои хозяева. Вернее, кыскыскает хозяйка, задрав голову вверх, а хозяин торопливо названивает кому-то по мобильнику. Уж не МЧС ли вызывает? Ещё не хватало!

Земфира разочарованно жмурится.

— Я обязательно снова выйду, — горячо заверяю я. — Непременно! Завтра же! И уже не буду торчать на дереве, как идиот, а сразу же брошусь искать вас!

Я надеюсь, что не промахнусь мимо этого тополя, сиганув с балкона. Но рисковать жизнью ради прекрасной дамы — вот истинное предназначение мужчины.

— Искать меня не обязательно, — вкрадчиво мурлычет она, и сердце моё тает. — Я буду ждать вас прямо здесь, под этим деревом… допустим, в десять утра. Устроит это вас?

— Конечно! — с энтузиазмом подтверждаю я.

Очень удобное время — хозяева как раз будут на работе, а балконную задвижку я давно научился открывать.

— Тогда до завтра, Серафим, — игриво говорит она, с прежней грациозностью проходит вдоль ветки и соскальзывает по стволу вниз.

— Для вас просто Фима! — кричу я ей вслед и тоже соскальзываю с дерева, только совсем не так грациозно, чтобы угодить в руки подпрыгивающих внизу хозяев.

Меня оглушает их мощное сюсюканье.

Сегодня я засну, видя перед собой сияющие жёлтые глаза Земфиры. А завтра… о, завтра, это упоительное завтра!

Благослови, Боже, балкон и тополь.

Маугли

Устав реветь, Мишка просто вжался в шершавую стену гаража. Он даже не смел рыдать в голос, только сорванно скулил. И сопли не смел утирать, боясь лишний раз шевельнуться.

Он не знал, что за порода была у этой собачищи, которую гад-хозяин запер вместе с ним в своём гараже, уйдя бухать с друганами. Из дома, за которым стоял гараж, доносился хмельной ржач и взвизгивание шалав. Хрипло надрывались колонки с веранды.

— А я ушаночку поглубже натяну и в своё прошлое с тоскою загляну…

Пьяный хозяин не стал слушать Мишку, который отчаянно орал, что он не хотел, не хотел ничего тырить! Он только заглянул в приоткрытую дверь этого грёбаного гаража, в котором стоял «мерин», чёрный и блестящий, как мамкины лакированные туфли. Мамку Мишка помнил плохо, а её туфли — хорошо.

— Интернатский щенок? — лениво процедил хозяин, плечистый бугай, так неожиданно возникший рядом с Мишкой, словно специально его караулил.

Тут Мишка отпираться не стал. Чего отпираться? Весь район легко отличал интернатскую шпану от нормальных школьников, сытых и чистеньких. А уж Мишку — юркого заморыша, наголо обритого ввиду обнаружения вшей, в грязной майке поверх чёрных китайских треников, выглядевшего лет на десять вместо своих тринадцати, — даже слепой не принял бы за домашнего пацана.

Мишка, конечно же, хотел пошарить в этом богатом гараже, оставленном без присмотра, вот и пошарил. Хозяин взял его железными пальцами за цыплячью шею и легко, как щепку, зашвырнул внутрь гаража. Мишка только успел вякнуть: «Дяденька, не надо!», а когда кое-как поднялся с карачек, на пороге, повинуясь окрику хозяина, выросла эта собачища. Громадная, словно накачанная, ростом Мишке по грудь, бурая, с чёрными подпалинами, с обрубленными ушами и хвостом. Она внимательно уставилась на Мишку, и тот затрясся так, что зубы зацокали.

— Дрыгаться будешь, она тебя порвёт, — равнодушно бросил хозяин, едва глянув на прижавшегося к стенке пацана. — Стереги, Рина.

Вышел и запер снаружи дверь. Мишка остался в темноте один на один с этой страшенной тварью! У него даже не было огнива, как в той сказке, что читала вслух воспиталка Елена Петровна. Она была добрая, но уволилась, — наверно, потому, что платили воспиталкам мало, а воровать Елена Петровна не хотела. Мишка сам слышал, как она сказала крысе-директрисе, когда уходила, — не могу, мол, воровать у сирот. Директриса так распсиховалась, что вся красными пятнами пошла. Мишка же спокойно мог воровать — не у сирот ведь, а у всяких жлобов. Но сейчас он в отчаянии понимал, что пропал.

Он неподвижно стоял у стены, не зная, сколько прошло времени: может быть, несколько часов. Он снова принялся тихо и безнадёжно скулить, незаметно утираясь ладонью. У него подкашивались ноги от усталости, но, едва он пробовал пошевелиться, как псина начинала утробно рычать. В горле у неё будто клокотал мотор, а шерсть на мощном загривке вставала дыбом. Мишка видел в темноте, как сова или кошка, хотя на эту страхолюдину глаза бы его не глядели.

Коленки у него окончательно подогнулись, он начал понемногу сползать по стене. Шершавая облицовка царапала ему лопатки сквозь драную майку. Однако он не обращал на это внимания, судорожно, по сантиметру, приближаясь к бетонному полу.

— Рина, — прошептал он хрипло, глядя в блестящие глаза собачищи. — Рина, Рина… Не ешь меня…

Осталось только добавить, как Колобку: «Я тебе песенку спою», и Мишка затравленно всхлипнул.

* * *

Человечий щенок пах прегадко, а выглядел того хуже. Он боялся, потел и плакал, вернее, скулил, совсем как собственные щенята Рины, последнего из которых недавно продал Хозяин.

Рина тосковала по своим щенятам. Это был её третий помёт.

Она ещё раз посмотрела на скулящего человечьего щенка. Он был худой, маленький и неопасный. Рина не понимала, зачем Хозяин велел ей его стеречь. Щенок медленно сползал вниз, на пол, — решил, что она этого не заметит или же ему стало всё равно.

Ещё он назвал её по имени. Это ничего не значило, но всё-таки.

Наконец щенок весь оказался на полу. Поджал к груди тощие задние лапы и обхватил их передними. Пускай. Рина не могла позволить ему убежать, но стоял он или сидел на полу, было неважным. Хотя Хозяин приказал ей не позволять щенку шевелиться. Но Рине стало жалко щенка. Он всё ещё трясся и стучал зубами. Наверное, замёрз. Он был почти голый и совсем безволосый. Даже на голове у него не было шерсти.

Рина подошла к нему, цокая когтями, и он сперва попытался отползти, а потом замер. Даже дышать перестал. Вернее, сопеть.

Рина боднула лбом этого дурачка и легла рядом, привалившись к нему своим горячим мохнатым боком. Дурачок мало-помалу перестал дрожать и свернулся калачиком, притянув задние лапы к худому животу.

Уснул.

Рина ещё немного полежала, чутко прислушиваясь к пьяному шуму во дворе, и наконец задремала сама, опустив морду на тощую спину щенка.

* * *

Наутро едва проспавшийся хозяин, войдя в гараж, пнул ногой в бок сперва Мишку, а потом Рину. Он был похмельным и злым, но не погнался за Мишкой, когда тот, извернувшись, пулей проскочил мимо него и вылетел в распахнутую дверь. Только проорал ему вслед:

— Маугли хренов! Попадись мне только!

И погрозил кулаком.

Рина посмотрела, как быстро убегает прочь человечий щенок, который всю ночь доверчиво сопел у неё под боком, и опустила голову.

С пылу, с жару

Это большой город. Большой и людный приморский город. Полмиллиона жителей, а в сезон, то есть с июня по сентябрь, народу здесь прибавляется вдвое.

В торговом центре «Бриз», где работает Наташа, тоже людей — не протолкнуться.

Наташа целый день стоит под вывеской «С пылу, с жару». Это закусочная. Тут готовят быстро, относительно дёшево и вкусно. Нет, правда вкусно! Наташа не гнушается после смены уносить домой в контейнерах «то, что не доедают негры», как острит повар дядя Рома. Это, наверное, какая-то ещё советская шутка.

Наташино рабочее место — на кассе.

— Одна солянка, один борщ с пампушками. Майонез, сметана? Зелень? Два чая, два кекса. Лимон? Триста девяносто рублей. Вот чай и приборы, остальное вам принесут на столик. Приятного аппетита.

И так всю смену. Ноги гудят, в горле пересыхает, Наташа то и дело глотает остывший чай.

— Вареники с капустой. Две порции. Зелень? Майонез?

Почти каждый в ответ кивает. Это же вкуснее — если с майонезом и зеленью. Но не бесплатно, хоть и дёшево: увеличивает сумму счёта на десять-двадцать рублей.

— Суп-лапша куриный. Отбивная с грибами и сыром. Две булочки. Сок яблочный. Четыреста тридцать рублей. Приятного аппетита.

Смена не каждый день. Наташа может отлежаться дома, то есть в съёмной комнате, на старом диванчике. С планшетом или с книжкой в руках. Или на пляж пойти. Или в аквапарк съездить. Она же на юге, в конце концов! Люди бешеные деньги платят, приезжая сюда из какой-нибудь Воркуты, чтобы полежать на пляже под южным солнышком. Позагорать, поиграть в пляжный волейбол. Поплескаться в море. Познакомиться с кем-нибудь.

Когда Наташа сюда ехала, она этого и хотела. Лето, солнце, море, пляж — всё лучше, чем зябнуть в родном Каменогорске.

Но в свои выходные она обычно дремлет на диване, вяло перемещаясь на кухню и в туалет. И к телевизору.

Она очень сильно устаёт, и ей ничего не хочется.

Но возвращаться в Каменогорск ей тоже не хочется.

Всё-таки тут море. И соседка адекватная. И есть шанс встретить кого-нибудь… интересного.

Кого-нибудь интересного Наташа встречает не в аквапарке и не на пляже. И уж конечно, не в своей «С пылу, с жару». Там она смотрит не в глаза, а на руки стоящих у кассы людей — с купюрами и карточками.

Артёма она встречает на рынке, где покупает свои любимые сливы, сизые, будто подёрнутые инеем. Она неловко суёт кулёк со сливами в пакет, полный продуктов, ручка у пакета немедленно отрывается, и кулёк летит в пыль.

Нет, не летит, потому что его подхватывают чьи-то руки.

— Я тоже люблю сливы, — задумчиво говорит черноволосый парень, легко улыбаясь Наташе. Он примерно её лет или чуть старше, не гопотнутый, не прихиппованный, без цепур и крестов на шее и без синих татуировок на обнажённых бицепсах. На нём обычная светлая рубашка с короткими рукавами и тёмные джинсы. Волосы не острижены наголо и не связаны сзади в хвост. Нормальная причёска и располагающая к себе улыбка. Наташа ловит себя на том, что улыбается ему в ответ.

Немного погодя Наташа обнаруживает, что идёт рядом с парнем по набережной. Тот несёт её пакет, а она рассказывает ему о себе.

Не всё. Только то, что она приезжая, снимает комнату, закончила в родном Каменогорске педучилище, но здесь ей нравится, и она не собирается уезжать.

Всё это правда.

Парень слушает и серьёзно кивает. У него серые глаза. Красивые. И руки красивые, с длинными пальцами.

И имя у него красивое. Артём. Тёма.

Наташа не может рассказать ему только о том, где она на самом деле работает. Что это такое — кассирша в забегаловке! «С пылу, с жару»! Весь день стоит и талдычит: «Две отбивные с грибами, два борща с пампушками…» И чай наливает. «Приятного аппетита»!

Она говорит, что работает продавцом-консультантом в салоне. В цветочном салоне. Она любит цветы и многое о них знает, по счастью.

— Я приду к тебе и куплю самый красивый букет, чтобы тебе подарить! — мечтательно обещает Тёма.

Наташа испуганно улыбается.

— Не надо! — возражает она почти беззаботно. — Хозяйке такое не понравится.

И торопливо спрашивает:

— А ты где работаешь?

Оказывается, Тёма тоже приезжий, из Гжатска-Гагарина. Он тоже всегда хотел жить у моря, на юге, где сливы и абрикосы растут, как тополя, вдоль дорог. Тоже снимает — часть домика возле железнодорожного вокзала, вход свой, отдельный. А работает он в салоне сотовой связи, менеджером.

— На окраине, в Западном микрорайоне, — неопределённо поясняет он. — Добираться долго, но платят хорошо. Почти тридцать штук с премиальными. Пойдём в кино? Тут рядом какой-то развлекательный центр. «Муссон», кажется.

Наташа снова вздрагивает.

— Пойдём, — осторожно соглашается она.

И они идут в кино на нового «Тарзана», смотрят фильм в «3D»-очках, смеясь и ахая на одних и тех же моментах. Тёма держит Наташу за руку, как школьницу.

— Пойдём в пиццерию? — нерешительно предлагает она после сеанса, когда в зале вспыхивает свет.

Тёма досадливо морщится.

— Не люблю пиццу, извини, — бросает он как-то чересчур резко. — Всякие остатки на лепёшке. Что это за еда! Пошли лучше в кофейню, возьмём омлет и булочки.

Наташа не возражает.

Так проходит — пролетает — полмесяца. Наташа чувствует себя совершенно счастливой. Вернее, чувствовала бы, если бы не глупое враньё про работу. Но как ей теперь признаться?! Никак. Приходится сочинять и дальше. Например, о редких сортах гиацинтов, которые хозяйка якобы заказала в Голландии. Наташа специально гуглила и теперь столько всего знает о цветах... Но враньё от этого не становится менее противным.

И вот однажды Тёма напрашивается к Наташе в гости, а она, поколебавшись, соглашается. Её соседка Ангелина до конца выходных уехала на какую-то турбазу — смотреть доисторические дольмены. Квартира чисто убрана, в кухне на столе красуется букетик цветов — не гиацинтов, а самых обычных ромашек. Всё хорошо, но вот вареники на ужин Наташа вчера принесла с работы. И среди вареников с капустой Тёме вдруг предательски попадается один с творогом. А потом ещё один — с вишней.

— О… Ничего себе… — удивлённо говорит он, поднимая брови, и смотрит на Наташу.

Та вспыхивает, заливаясь краской от невыносимого смущения, и её наконец словно прорывает. Так глупо! Могла бы снова соврать: мол, мало ли что насовали в эти магазинные вареники! Но она больше не может врать.

— Извини, Тём, — торопливо и сбивчиво говорит она, холодея при мысли о том, что он сейчас встанет и уйдёт насовсем. — Я вовсе не в цветочном салоне работаю, а в… едальне. В простой забегаловке, хоть она и в торговом центре. «С пылу, с жару» называется. Я там на кассе стою, а после смены нам разрешают забрать домой остатки с кухни. И вареники эти оттуда.

Подбородок у неё гордо вздёрнут, но сердце отчаянно колотится, и слёзы сами набегают на ресницы.

Тёма опускает напряжённый взгляд на свои скрещённые руки.

— Я тебе тоже наврал, знаешь ли, — глубоко вздохнув, наконец произносит он и поднимает на Наташу серые глаза, кажущиеся сейчас по-детски растерянными. — Я не в «Связном» работаю, а…

— В пиццерии! — выпаливает Наташа, и Тёма даже рот открывает от изумления.

— Как ты догадалась? — отрывисто спрашивает он, и Наташа послушно объясняет:

— У тебя волосы всегда немного чадом пахнут, и ещё вот… — она несмело берёт Тёму за руку и поворачивает запястьем к себе. На запястье — свежие ожоги. Она знает — это от противня.

Тёма пытается отдёрнуть руку, но Наташа держит крепко.

— И ещё ты не любишь пиццу, — шёпотом заканчивает она, глядя в побледневшее Тёмино лицо, и наконец разжимает пальцы. — Всё, теперь ты можешь уходить, если обиделся.

— Я не обиделся, — говорит Тёма таким же торопливым шёпотом и накрывает Наташину руку своей ладонью со следами ожогов. — Я, наоборот, рад. Рад, что мы так… похожи.

Губы у него тёплые и упругие. И неловкие.

Наташа счастливо вздыхает.

Они с Тёмой и вправду очень похожи.

Кот, Сонечка и маньяк

Рыжий кот обретался на пустыре под разбитой гипсовой скульптурой пионера, и забрать его домой Сонечка никак не могла. Кот был ужасен: очень худ, даже костляв, на спине вдоль торчащего гребнем хребта и на тощих ляжках шерсть у него облезла до розовой шкурки, и там зияли проплешины. Глаза у кота гноились и были покрыты какой-то чёрной грязью, как и огромные уши. Но это была не грязь. Сонечка погуглила и выяснила, что это демодекоз.

Про демодекоз она прочла ещё в детстве, у Хэрриота. Она мечтала стать ветеринаром, но мама, конечно, ей не разрешила. Мама и бабушка. Услышав, что Сонечка намерена поступить на ветеринарный факультет сельхозакадемии, они тут же принялись кричать, что это работа не для интеллигентной девушки, и капать друг другу валокордин. В итоге Сонечка поступила на филфак гуманитарного университета, закончила его с красным дипломом, да так и осталась там — ассистентом на кафедре. Зарплата была небольшой, зато работа — чистой, подходящей для интеллигентной девушки и смертельно скучной. Мама и бабушка остались довольны.

В свои тридцать два Сонечка всё ещё была девушкой и Сонечкой.

Мама родила её «для себя», как сама говорила. В своё время бабушка тоже родила маму «для себя». Мужчин в их «двушке» никогда не водилось, разве что в облике слесаря дяди Коли. Бабушка неустанно напоминала маме, что пожертвовала ради неё всем, а мама то же самое твердила Сонечке.

Сонечка не возражала, не кричала, что, дескать, не просила её рожать. Она понимала, что мама права, и что теперь в благодарность за подаренную жизнь она должна посвятить эту жизнь маме и бабушке.

Маме исполнилось шестьдесят два года. Бабушке — восемьдесят восемь, и она жила с Сонечкой в одной комнате, пропахшей валокордином.

Так что забрать кота с пустыря домой и вылечить было делом неосуществимым.

Но Сонечка пыталась лечить его прямо на пустыре. Она кормила его каждый день: утром, когда шла на автобусную остановку, чтобы ехать на работу, и вечером, когда возвращалась. В Интернет она прочла, что демодекоз возникает при слабом иммунитете и плохом питании. А при хорошем питании состояние животного может улучшиться и стабилизироваться. Ещё она колола коту отодектин и гамавит. Кот шипел и рычал, но Сонечке хватало минуты, чтобы прижать его к земле и сделать укол. Потом он вырывался и снова забивался под пионера.

Шприцы с лекарствами Сонечка купила в ветеринарной клинике, сначала описав ветеринарам симптомы котовьей болезни. Привезти его туда было невозможно — он непременно удрал бы по дороге.

Наконец кот и в самом деле начал стабилизироваться! Он оброс новой шерстью и, хоть и косился на Сонечку хмуро и с укоризной, исправно вылезал из-под пионера, едва Сонечка туда подходила и кыскыскала.

Когда-то мама и бабушка встречали Сонечку по вечерам возле остановки, но перестали. У них болели ноги, по телевизору шёл сериал «След», а на Сонечку никто никогда не покушался. Поэтому она могла спокойно окормлять кота.

Маньяк напал на Сонечку как раз тогда, когда она пришла к коту. Наступил октябрь, темнело рано, фонари на пустыре не горели, и вокруг не было ни души.

Кроме кота.

Маньяк подошёл к Сонечке сзади и начал что-то мямлить. Что-то про «проводить». На вид ему было лет сорок. Через руку у него был перекинут плащ, в другой руке он держал старомодный портфель. Сонечка недоумённо подумала, откуда он его выкопал, когда маньяк аккуратно сложил на останки пионера и портфель, и плащ, и принялся Сонечку душить.

Вернее, заваливать её туда же, на пионера, одной рукой — на удивление сильной — держа за горло. А второй рукой он полез к ней под юбку и начал срывать колготки. Сонечка беспомощно трепыхалась, как пойманная птица. «Курица», — машинально подумала она, судорожно давясь и кашляя. Курица, которую поймали, чтобы зарубить на суп. Когда однажды в детстве они всей семьёй ездили в деревню к прабабушке Софье, Сонечка видела, как это происходит. Тогда она в ужасе зажмурилась и убежала. Но сейчас она не могла никуда убежать. Маньяк кряхтел, воняя потом и гнилыми зубами. Его пальцы больно тискали Сонечкину грудь. А потом он вдруг заорал так, что совершенно оглушил Сонечку.

И лопнул.

Разлетелся на сотни мелких ошмётков, обрызгав всё вокруг кровавым дождём, горячим и липким.

Сонечка лишилась чувств.

* * *

Она провела несколько часов в больнице, где выяснилось, что у неё нет никаких серьёзных травм, кроме шока. Потом её отвезли в отделение полиции, где следователь, пожилой дородный дядечка, допрашивал её, сам, кажется, пребывая в шоке от увиденного на пустыре. Сонечка ничем не могла ему помочь. Ничего подобного в сериале «След» не показывали.

Мама и бабушка сидели в коридоре и очень переживали — так, что весь коридор пропах валокордином.

Через два дня Сонечка вышла на работу, а ещё через неделю мама и бабушка наконец перестали встречать её возле автобусной остановки, чтобы привести домой. У них болели ноги, а по телевизору всё ещё шёл «След».

И вот, выйдя из автобуса, Сонечка торопливо направилась прямиком к разбитому гипсовому пионеру. Кровавую лужу возле него уже смыло дождём. Сонечка наклонилась и посветила телефоном в щель под руинами пионера.

Кот был там — сидел и сверкал на Сонечку зелёными глазами.

— Как вы это сделали? — прошептала Сонечка. — И кто вы такой? Пришелец? Инопланетянин, потерявший свой корабль? Демон? Оборотень?

Все эти дни она напряжённо, до головной боли, размышляла обо всём случившемся, и пришла к определённым логическим выводам.

Маньяка убил кот. Она не знала, как он это сделал, но это был он.

— Послушайте, — сказала она сдавленным дрожащим полушёпотом, — я точно знаю, что это сделали вы.

Кот молчал и только подёргивал кончиком хвоста. Глаза его горели ярче, чем фонарик в её телефоне.

— Я помогла вам, а вы мне, — хрипло проговорила Сонечка и встала на колени прямо на мокрую холодную землю. — Пожалуйста, помогите мне ещё раз. Заберите меня отсюда хоть ненадолго! Я не могу так больше! — она всхлипнула. — Так тоскливо и так… одинаково! Прошу вас! Пожалуйста!

Кот молчал и только светил глазами. Сонечка ещё немного постояла, поднялась, машинально отряхнула колени и побрела домой.

Наутро, когда она нерешительно подошла к пионеру, кота там уже не было. И вообще нигде не было.

Кот исчез.

* * *

На другой день Сонечка уволилась с кафедры филфака и устроилась регистраторшей в ветеринарную клинику, где ей когда-то прописали лекарства для кота. А на следующий год она решила подать документы на заочное отделение ветеринарного факультета сельхозакадемии.

Мама и бабушка скорбно пили валокордин, но молчали, взирая на Сонечку с некоторым испугом. Казалось, что они перестали её узнавать.

Жизнь начиналась заново.

Окорок к Рождеству

— Я не могу его убить, — уныло сказал Андрей. — Это же Федюня. Простите, ребят. Я вас типа на рождественский окорок вытащил, а сам… заслюнявился.

— Да уж, крестьянин из тебя никакой, раз ты скотину забить не можешь, — проворчал Толян.

— Тебе только этих… мини-пигги разводить, — подхватил Витёк.

Андрей с тоской посмотрел на дощатый загончик, возле которого они сидели. И Толян с Витьком посмотрели туда же. На загончик и на гипотетический рождественский окорок, то есть на весело похрюкивающего боровка Федюню. Тот тёрся о загородку толстым щетинистым боком и норовил просунуть в щёлку розовый грязный пятак — чтобы почесали. Федюня был рад компании — хозяину, приехавшему из города, и хозяйским друзьям. А ещё, наверное, тому, что снаружи похрустывает снежок и мороз ломит за двадцать, а тут, в загончике, тепло, и помои в лохани исходят вкусным кислым паром.

Впрочем, это уже антропоморфизм какой-то, решил Андрей. О чём может думать свинья? Хотя он читал в Интернете, что свиньи вообще очень умные, чуть ли не умнее дельфинов. Он так и сказал:

— Вы не очень-то. Он всё понимает.

Все опять посмотрели на Федюню.

— И оргазм у свиньи длится тридцать минут, — с некоторой завистью сообщил Витёк, который тоже любил сёрфить в Интернете в поисках разной, вроде бы и ненужной, но интересной инфы.

Все предсказуемо хохотнули, но потом Андрей сурово возразил:

— Это боров. Какой ему оргазм?

— Ну вот, взял и охолостил животину, — посочувствовал Федюне Толян.

— Это не я, — покаянно отбрехался Андрей. — Это Матвеич.

Матвеич, лихой и вечно пьяный дедок-матершинник, был когда-то скотником в совхозе.

— Так дай Матвеичу на бутылку, и пусть он обеспечит нас рождественской свининкой. Прирежет твоего Федюню, и всё будет пучком, — резонно посоветовал Витёк.

— А если бы я ему дал на бутылку, чтобы он тебя прирезал?! — взъярился вдруг Андрей. У него даже горло перехватило от злости и смятения, и он закашлялся.

— Э, Дюнь, ты чего? — оторопел Витёк, часто моргая. — Я же твой друг, а это… свинья какая-то.

— Ты тоже иногда свиньёй бываешь, ещё какой, — хмыкнул Толян.

Они дружили со школы, с первого класса. Как мушкетёры. Как гардемарины. В универ вместе пошли, а потом — в бизнес. И даже в политику, в масштабах их не шибко большого, но приличного, по местным меркам, города. В общем, по этим же меркам, они стали крутыми. Но теперь сидели возле загончика с Федюней в унылых непонятках вместо того, чтобы пить привезённую с собой «Талку» и «Джека Дэниэлса».

Домик в деревне, как они его называли, Андрей купил потому, что считал себя потомственным крестьянином. Бабушка у него была родом как раз из этой деревни. Он сюда периодически наезжал, чтобы поковыряться в земле, и даже развёл какую-никакую живность, ярким представителем которой являлся Федюня. За живностью в его отсутствие присматривала соседка, баба Варя.

— Извини, Вить, — покаянно сказал Андрей, — просто я… ну… привык к нему. Когда Ирка от меня ушла, я же сюда уехал… бухал прямо здесь, у Федюни. Пятак ему чесал и всякую хреновину сопливую рассказывал. Которую в жизни бы никому не рассказал.

Он тогда даже плакал тут. Ревел горькими пьяными слезами. А Федюня его жалел. Хрюкал сочувственно и жмурился.

— Свинячья психотерапия, — пробурчал Витёк. — А чего это такое у тебя было, что ты даже нам не рассказывал, а?

— Да так, — неопределённо качнул головой Андрей. — Сопли всякие. Вам они никуда не впились.

— Чего-о? — вот теперь Витёк, кажется, всерьёз обиделся. — Ну ты даёшь! Не к друзьям пошёл со своим горем, а к свинье!

— А я считал, тебе хоть бы хны, что Ирка, зараза, тебя бросила, — подал голос Толян. — Ещё думал, во Дюня молодец, кремень, положил на эту дуру с привесом. Мужик!

Андрей только махнул рукой и повторил:

— Вы не обижайтесь, пацаны.

— Да мы понимаем, — заверил его Толян и длинно вздохнул.

Все опять посмотрели на Федюню, а он — на них своими маленькими тёмными глазками, похожими на арбузные семечки.

— Богородица Христа в хлеву родила, — вспомнил вдруг Андрей по какой-то странной дальней ассоциации. Где Палестина, а где российская заснеженная деревня? Да и не держали в Палестинах свиней. Но звёзды-то в небе были, наверное, одни и те же — Вифлеемская уж точно.

— Правда, закусить, что ли, нечем, мужики? Всякого же добра понавезли, — решительно провозгласил Толян и поднялся с приступки, на которой сидел. — Живи, Федюнь. Хрюкай. А мы это… ужрёмся, потом в баньке попаримся и опять к тебе придём. Навестить. Авокад разных принесём и бананов. И картошки варёной.

— На джипе прикатим из бани, — подхватил Витёк, и все заржали. Потому что вспомнили, как на прошлый Новый год в хлам разломали этим джипом деревянные уличные мостки, когда прямо из бани в одних трусах покатили к бабе Рае за самогонкой. Одеваться было влом.

Федюня радостно хрюкнул им вслед и принялся терпеливо ждать неведомых авокад.

Которые, возможно, росли как раз в Палестине.

Тинвульф

Мария Николаевна была совершенно счастлива, придя работать в свою родную, любимую школу номер восемь после окончания пединститута. Всех она тут знала и обожала: от директора Ивана Филипповича до уборщицы тёти Зины. И её тоже все любили — Маша Никитина была отличницей, победительницей всевозможных олимпиад, и её портрет не сходил со стенда «Ими гордится наша школа». Только фотография менялась по мере Машиного взросления.

Но теперь она стала здесь учителем! Педагогом! Преподавателем чудесной, интереснейшей науки биологии! И ей даже дали классное руководство! Доверили пятый «В» класс, и первого сентября её милые пятиклассники принесли ей цветы!

От радости она готова была взлететь воздушным шариком в тёплое и прозрачное сентябрьское небо.

Марии Николаевне нравилось преподавать. Нравился её предмет — биология, наука о жизни. Нравился её пятый «В», шумный, но любознательный и отзывчивый на хорошее. И, вопреки дурацкому пошлому анекдоту о разнице между педагогом и педофилом, она на самом деле любила детей.

Всех, кроме Ванечки Морозова. Новичка, приехавшего откуда-то из деревни.

Ванечка был щуплым, остроносым, рыжеватым и противным. В его прозрачно-серых глазах, похожих на льдинки, зеленью отсвечивала несусветная наглость.

— А, бич Божий! — весело говорила про Ванечку русичка Ольга Петровна.

Учиться и познавать новое Ванечка решительно не желал. Он был ужасен, кошмарен, чудовищен и отвратителен. Он не считал нужным выполнять домашние задания, выкрикивал с места всякие пакости, которые потом Мария Николаевна не могла даже повторить перед директором, швырял в Марию Николаевну жёваной бумагой и показывал девочкам омерзительные ролики на телефоне.

Пятый класс! Одиннадцать лет!

Ужас. Просто ужас.

Ванечка отравлял Марии Николаевне всю жизнь. Ну, по крайней мере, её стремление сеять разумное, доброе, вечное точно отравлял.

А ведь она выросла на Крапивине, обожала его отважных гордых мальчишек и ненавидела нечутких недалёких взрослых, ставящих этим мальчишкам палки в колёса их самокатов. Злых и косных училок.

Теперь она сама стала такой училкой.

Она вызывала в школу Ванечкину маму с частотой примерно раз в неделю. По ватсапу вызывала, не писать же Ванечке в дневник, которого у него, кстати, и не было. Мать иногда приходила: высокая хмурая женщина, выглядевшая старше своих тридцати трёх лет. Она сидела в декрете с двумя близняшками полутора лет, и ей было не до походов в школу, как и Ванечкиному отчиму. Тот работал сварщиком на вахтах, строил газопровод.

Каждый раз после визита матери в школу Ванечка выдурялся с удвоенной силой, и глаза его блестели то ли от слёз, то ли от злого азарта, становясь совершенно зелёными. Пронзительно зелёными. Мария Николаевна потом пила в учительской валерьянку, остро пахнущую бедой.

Ванечка был её бедой.

Для постановки на учёт в инспекции по делам несовершеннолетних его подвигов было маловато: он ещё ничего «этакого» не натворил. Ну, орал «Аллаху акбар!» на уроке православной культуры. Демонстративно икал на математике — весь урок, не поленился. Переползал между рядами от парты к парте и мерзко завывал на краеведении. Спал на географии, и учительница географии, тоже недавняя выпускница пединститута Анна Викторовна, сказала по этому поводу в учительской:

— И слава Богу! И прекрасно, что спал!

— Раньше, — флегматично отозвалась Ольга Петровна из своего любимого кресла, — была пионерская организация, которая влияла на таких вот… подарков. Ещё можно было сообщать родителям на работу: мол, семья не справляется с воспитанием, примите меры. И принимали. А сейчас…

Под «раньше» она подразумевала советское время, которое для Марии Николаевны было как для советских детей — «до революции». Почти нереальным. Дремуче-сказочным. Крапивинским.

И вот наконец Мария Николаевна написала директору докладную с требованием отправить Ванечку на психолого-педагогическую экспертизу. Чтобы Ванечку уже куда-нибудь… поместили, что ли. Ну или вынудили бы его маму поставить ребёнка на учёт у психиатра. Тот прописал бы ему таблетки, от которых бы Ванечка угомонился. И вся школа вздохнула бы спокойно.

Заслышав про экспертизу, Ванечка запустил в Марию Николаевну уже не жёваной бумагой а рюкзаком изображением Спайдермена. Она едва успела увернуться, и рюкзак смёл с её стола журнал, тетрадки и ручки. Девчонки испуганно взвизгнули, а потом класс опять притих.

В этой тишине Ванечка проорал, сжав кулаки:

— Я не псих! Сама ты психическая!

И вылетел за дверь, схватив рюкзак.

Мария Николаевна машинально поправила очки и села на свой стул. Её не держали ноги, и она не представляла, как сейчас будет рассказывать про строение цветка. Но как-то рассказала.

Выйдя из школы после второй смены, она наткнулась за углом спортзала на Ванечку.

Уже без рюкзака, он стоял, сгорбившись и засунув руки глубоко в карманы своей поношенной джинсовки, которую упорно надевал в школу вместо форменного синего пиджака. Прежде чем замереть, как вкопанная, Мария Николаевна успела отстранённо подумать, что в таких позах обычно стоят не пятиклассники, а взрослые гопники, но тут Ванечка шагнул ей навстречу, всё так же не вынимая рук из карманов.

Второй связной мыслью Марии Николаевны было предположение, что он хочет попросить прошения… попросить, чтобы его никуда не отправляли. Но она ошибалась. В глазах Ванечки, сверкавших пронзительной зеленью на остроносом лице, не было ни грана смирения, Он сощурился, сморщил нос и презрительно бросил, будто пролаял:

— Слышь, ты! Если отправишь меня в психушку, пожалеешь!

— Ваня… — дрожащим голосом вымолвила Мария Николаевна, даже не обратив внимания на это наглое «ты», до того её поразил яростный блеск его раскосых глаз, — Это не… не психушка. Это просто совместное с психологом обследование…

Она не договорила и не успела зажмуриться, когда Ванечка шагнул ещё ближе и даже не пролаял, а прорычал:

— Загрызу!

Можно было бы ждать, что он скажет: «убью» или что-то подобное в своей обычной манере, но он сказал именно это «загрызу», с каким-то утробным рыком оскалив блестящие белые зубы. На несколько мгновений онемевшей и впавшей в ступор Марии Николаевне показалось, что перед нею стоит не всклокоченный заморыш-пятиклассник в потёртой джинсовке, а самый настоящий, худой, лохматый и длиннолапый волчонок!

Она буквально обмерла.

Ванечка ещё раз презрительно глянул ей в глаза, повернулся и исчез в темноте стадиона. Растаял, растворился, будто его здесь и не было.

Будто всё это ей приснилось.

Мария Николаевна сделала несколько шагов на негнущихся, ватных от ужаса ногах. А потом побежала к автобусной остановке, судорожно всхлипывая и прижимая к груди тяжёлый портфель.

Наутро в школу пришла Ванечкина мама. Забирать документы.

— Обратно в деревню его отправлю, — равнодушно проронила она, подписывая заявление. — К бабке. Не прижился он тут, в городе, что поделать.

Взгляд её карих глаз казался абсолютно непроницаемым.

— Тебе надо свечку в церкви поставить, Машунь, — весело посоветовала Ольга Петровна, когда Ванечкина мама ушла. — Отмучилась ты.

Ночью Марии Николаевне приснился Ванечка. Он бежал по зелёному, полному птичьего щебета лесу вместе с лохматыми, обросшими буровато-серой свалявшейся шерстью волками и радостно повизгивал.

Он был совершенно счастлив.

Глубокая разведка

Оптимус Прайм стоил дорого. Почти четыре тысячи рублей! Димка слышал, как мама ругала папу: «Деньги что ли некуда девать? Три восемьсот за какого-то робота! Сломается, и всё. Ты сам в детстве не наигрался?». Папа отмалчивался и над маминой макушкой успокаивающе подмигивал Димке.

Но это же был не «какой-то робот», не просто трансик — то есть трансформер, — а сам Оптимус Прайм, непобедимый супер-мега-боец! Он одним движением пальца превращался в офигенный грузовик! А потом обратно! И к нему еще можно было прицеплять мини-конов.

Мама ничего не понимала: разве Димка мог сломать Оптимуса Прайма?!

Он взял его с собой в деревню, когда они поехали туда в отпуск. Вернее, это у мамы с папой был отпуск, а у Димки — каникулы. Он перешёл в третий класс без единой четвёрки, только пятёрки. За это папа купил ему Оптимуса Прайма.

Деревня называлась хутор Раздольный. Тут не с кем было играть, некому похвастаться новым роботом. Все здесь были уже старые или очень маленькие. Зато за домом, куда они въехали, росли яблони, груши, сливы — целый сад. Димка в первый же день так наелся этого, что у него болел живот. Туалет находился на улице — просто сарайчик, рядом с собачьей будкой. В будке жил Чапа — очень большой и лохматый, он громко лаял, но не кусался.

Ещё тут был заброшенный колодец, прямо в саду, под старой грушей. Мама в первый же день строго Димке приказала, чтобы не смел даже подходить к нему: «Обвалится край, и рухнешь вниз, только пятки сверкнут». Тётя Тома и дядя Егор сказали, что колодец прикрыт крышкой, но подходить, конечно, к нему не надо.

Димке было так интересно! Он осторожно сдвигал крышку и заглядывал в тёмную дыру, откуда тянуло подземным холодом. Вдруг там сокровища, как в кино про Индиану Джонса?

Димка сажал Оптимуса Прайма на край колодца. Пусть разведывает, что там, — он же боевой робот! Но Оптимус Прайм взял и упал в колодец. Отправился в глубокую разведку, как сказал папа.

Ему повезло, что мамы дома не было. Она с тётей Томой поехала в райцентр за покупками. Папа в это время что-то пилил на крыльце. Чинил. Димка подбежал к нему и выпалил с надеждой:

— Папа, прости! Оптимус Прайм в колодец нечаянно упал!

Тут-то папа и сказал про глубокую разведку. Отложил инструменты, обмахнул штаны от опилок и объявил, что надо найти прочную верёвку — лезть в колодец.

Дяди Егора тоже не было дома, но папа сам нашёл в сарае верёвку, свёрнутую в моток. Он привязал её к груше возле колодца, проверил, в кармане ли фонарик, вздохнул и полез в колодец.

Димка сжал кулаки. Он очень, очень надеялся, что Оптимус Прайм найдётся. Может быть, даже вместе с сокровищами!

Он заглянул в холодную темноту, свесившись с края. Подождал несколько минут и нетерпеливо окликнул:

— Па-ап! Ну что там?

Но папа молчал.

Димка коснулся пальцем верёвки. Она уже болталась свободно. Значит, папа спустился до самого низа. Почему же он не отвечает?

— Пап! — снова позвал Димка уже вполголоса. По спине у него почему-то побежали ледяные мурашки.

Тишина.

Димка развернулся и кинулся на соседский участок. Соседа звали дядя Боря, и он был дома, Димка видел, как он курил на крыльце.

Выслушав Димку, дядя Боря очень удивился.

— Может, Витёк ногу сломал и сознание потерял? — пробормотал он. — А Егора что же, дома нету? Ладно, я щас.

Верёвку искать не пришлось, поэтому дядя Боря ловко за неё ухватился и принялся спускаться вниз. Верёвка трещала, дядя Боря пыхтел и шёпотом матерился, думая, наверно, что Димка не слышит. Верёвка вдруг перестала натягиваться и ослабла.

Стало очень тихо.

Только синицы на груше попискивали.

Димка подкрался к краю и снова взглянул вниз. Но ничего не увидел. Колодец казался бездонным. Может, он вёл к самому центру Земли?!

Глотая слёзы, Димка позвал:

— Папа! Дядя Боря!

Никто не отвечал. Он был в саду один. Даже Чапа не лежал возле своей будки.

Весь дрожа, Димка метнулся к калитке… и тут увидел входящего в неё дядю Егора. Дядя Егор был немного пьян, пошатывался и нёс в руке бутылку «Балтики».

— Они пропали! — заорал Димка, с разбегу утыкаясь ему в живот. — Папа и дядя Боря! Полезли в колодец за Оптимусом Праймом и пропали!

Он заревел во всё горло.

— Спокойно, солдат! — скомандовал дядя Егор, ставя бутылку на чурбачок у калитки. — Сейчас я проверю, куда они подевались! Шуткуют, небось!

Но Димка не верил, что папа и дядя Боря «шуткуют».

— Витёк! Борька! — закричал дядя Егор, вглядываясь в провал колодца. — Не выпёрдывайтесь, деятели! Пацана напугали, ревёт!

Димка не ревел, а тихо подвывал. Ему уже было всё равно, найдётся ли Оптимус Прайм. Главное, чтобы нашлись папа и дядя Боря.

Матерясь в полный голос, дядя Егор глотнул «Балтики» из своей бутылки и перелез через край колодца.

...Войдя в калитку, мама и тётя Тома, вернувшиеся из райцентра, увидели Димку, сидящего возле Чапиной будки. Димка крепко обнимал Чапу за шею.

— Я его к ко-колодцу не пу-пускаю, — заикаясь, объяснил он. — Там и так уже все пропали. Папа, дядя Боря и дядя Егор. И ты не ходи туда, мама! Мама! Мамочка!

Мама к колодцу не пошла. Они с тётей Томой со всех ног побежали к дому, который назывался по-старому «сельсовет». Скоро в саду у колодца оказалась целая толпа народу и даже трактор.

Димка, продолжая судорожно цепляться за Чапину шею, увидел, как из колодца вытащили папу, дядю Борю и дядю Егора. Те молчали и не шевелились. Лица у них были синими до черноты. Это было очень страшно. Их всех положили на траву и начали делать искусственное дыхание. А потом увезли в районную больницу, в реанимацию.

Оказалось, что на дне колодца скопился какой-то газ. Когда папа, дядя Боря и дядя Егор спускались до определённого места, они вдыхали этот газ и теряли сознание. Врачи сказали: если бы они остались в колодце ещё хотя бы на двадцать минут, их бы уже точно никто не смог спасти.

Но теперь они были живы!

Мама потом сказала:

— Вот! Мужики! Как дети малые! Везде им надо лезть! Дима! Не делай так никогда!

— Он же пацан… — проворчал папа, который к тому времени вернулся из больницы. — Конечно, он полезет.

Но Димка не стал спорить и кивнул. Мама и так напереживалась.

А Оптимус Прайм остался в колодце. Не до него было. Может, на него наступили и раздавили, когда спасали папу, дядю Борю и дядю Егора.

Однако Димке хотелось верить, что он ведёт там, внизу, глубокую разведку.

Ок-Саня

«Ты давление мерил?» — написала Оксана в окошке чата.

Не самый лучший вопрос.

«Мерил, — неохотно ответил Саня. — Сто семьдесят на сто двадцать. Нижнее высоковато, но вообще терпимо. Не боись».

Нижнее было не просто высоковато, а зашкаливало. Главное, чтобы кровь носом не пошла. Кровь была жидкой от антикоагулянтов, фиг остановишь.

«А капотен принял?» — следующий вопрос был резонным и бессмысленным. Конечно, он принял. Однако все эти таблетки уже не помогали, давление зашкаливало потому, что усыхающие почки стискивали сосуды, будто в кулаке.

«Скорую вызови», — безнадёжно предложила Оксана, заранее зная ответ.

Саня устало подумал: какого чёрта они с самого начала уговорились отвечать друг другу только правду? Но уговорились же, а нарушать уговор не по-пацански.

За стенкой опять что-то пьяно заорал отец, и Саня болезненно поморщился.

«Мне всё равно завтра на диализ», — написал он.

Гемодиализ — аппарат для очищения крови. Искусственная почка вместо своих, которые уже не работали. Сперва диализ был два раза в неделю, теперь — три. Саня ждал почку и надеялся, что дождётся. Молодые в приоритете, и вообще он был везучим.

В их приморском городе не так давно построили диализный центр. И слава Богу, иначе Сане пришлось бы жить в краевой больнице, в чужом городе. Доживать.

Оксана сразу спросила, какая у него группа крови.

«На рукаве», — отшутился он, цитируя песню Цоя, но она всё равно допыталась. Упрямая.

«Неужели отдала бы почку, если б группа совпала?» — спросил он тогда.

«Их же две», — бодро ответила она. Группа не подошла — опять слава Богу.

Больше всего Сане повезло с Оксаной — когда однажды ночью он вышел в сеть и в одном из чатов знакомств прочитал: «Ищу общения». Не любви или виртуального секса. Просто общения.

Оксане было двадцать четыре, она жила в Мурманске с мамой и папой, работала дизайнером в каком-то рекламном агентстве и стеснялась фотографироваться. Считала, что некрасивая. Вот дурочка.

С её редких фоток в сети застенчиво смотрела бледная худышка. Смотрела напряжённо и даже не улыбалась. Газа за стёклами очков были добрыми и какими-то беззащитными.

Саня сам не понимал, как так получилось, что он разболтал ей всё: про отца-алкоголика, про больные почки, инвалидность и диализ трижды в неделю. Впрочем, когда они только познакомились и принялись болтать о сериалах и книжках, диализ ещё был дважды в неделю.

Но всё течёт… «И всё из меня», — как прикалывался Саня.

Во время диализа вся кровь вытекала из него, устремлялась в аппарат, проходила через специальную мембрану и очищенной возвращалась обратно в своё русло. Как река.

Очистка была жёсткой, не такой тонкой и чистой, как в естественном фильтре живых почек, и от этого резко поднималось давление. Или, наоборот, падало. Иногда «отжималась» не только лишняя жидкость, но и нужная, что на жаргоне диализников называлось «перекачали». Тогда человек выглядел тощим и измождённым, как блокадник.

…«Я к тебе приеду», — в очередной раз предложила Оксана.

«Куда?» — так же привычно спросил Саня в ответ.

Вопрос оставался риторическим. Ехать было некуда.

Как он мог сорвать девчонку с места — от папы-мамы, родного дома, нормальной работы — и дёрнуть к себе? В полуторку, где постоянно орал и матерился отец, или в больничный бокс, где сам отлёживался после диализа.

«Не выдумывай. Я, может, гоню всё. Ты же ничего про меня не знаешь, на самом-то деле. Это Интернет, детка», — написал он и сморщился. Голова разламывалась от боли.

Оксана промолчала.

«Ксан? Ты там не реви только», — быстро и виновато добавил он.

«Ты же меня не видишь», — ответила она наконец.

«Зато знаю».

«Это Интернет, сам сказал. Ты не можешь меня знать».

Но он воочию видел, как она прерывисто дышит, пытаясь справиться с собой, сморкается, вытирает мокрые щёки.

«Мне подсадят почку — я сам к тебе приеду, честно. Ну честно, Ксан. У меня же никого нет, кроме тебя. Не реви».

Пальцы срывались с клавиатуры, попадая не на те буквы.

«Точно?»

«Точно-точно».

Саня закрыл глаза. Он чётко понимал, что однажды просто не выйдет на связь, и она никогда не узнает о том, что с ним случилось. Отец тем временем насобирает бабла у соседей, получит пособие в собесе и кое-как «сЫночку» похоронит.

А Оксана будет открывать окно чата и ждать, ждать, ждать. Какое-то время, но ведь не всю жизнь. Потом перестанет. Найдёт кого-нибудь в реале. Замуж выйдет. Родит детей.

Но он словно наяву увидел её у двери своего больничного бокса: бледную, хрупкую, в белом халате, накинутом на плечи, с растерянными испуганными глазами.

У него в самом деле никого не было, кроме неё. И если они встретились в этом безграничном виртуальном мире — то, может быть, так кому-то было надо?

«Если звёзды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно?» — вспомнил он вдруг.

Может быть, вместе они справятся... со всем? Справятся со смертью?

Саня придвинул к себе клавиатуру своего старого компа и быстро, чтобы не передумать, написал:

«Приморск, Постышева, тринадцать, пятьдесят один. Приезжай».

Но для чего пережила тебя любовь моя!

Ей шесть лет. В копне её густых тёмных кудряшек не держатся атласные банты, на что вечно досадуют няньки. Огромные глаза, похожие на блестящие черносливины, горят любопытством, когда она, невольно робея, просовывает голову в отцовский кабинет. Там взрослый гость! Незнакомый!

Ему двадцать три. Он новоиспечённый дипломат, вернее, младший помощник старшего советника, как он сам подсмеивается над собою. Он весьма злоязык, и над собою подсмеивается не реже, чем над другими. Он, хоть и близорук, но отлично подмечает людские пороки и слабости. Он гостит у своего старинного друга, крестника Екатерины Великой, чей портрет висит над письменным столом в хозяйском кабинете. Обернувшись на скрип двери, гость видит в дверной щели два любопытных, круглых, тёмных глаза и тонкие ручонки, сжимающие фарфоровую куклу. Девочка в дверях и сама, как кукла — кудрявая, глазастая. Он опускается на корточки и подзывает её, хотя никогда не имел дела с такими маленькими детьми. Она вбегает, ликуя, и доверчиво обнимает его за шею одной рукою, словно давно знакомого. Вернувшийся в кабинет отец, видит, что его дочь и гость склонились над столом, где разложен большой географический атлас, взятый с полки, и с упоением водят пальцами по ниткам дорог. Путешествуют.

Ей тринадцать, и она всё ещё ребёнок, угловатая и длинноногая, нескладная, как все дети в этом возрасте. Её глаза горят всё тем же любопытством и радостью жизни, когда она, сияя нерешительной улыбкою, просовывает кудрявую голову в дверь гостиной. Сердце у неё то сильно-сильно колотится в груди, то замирает, как птенец-слёток в ладони. Там гость! Это он! Он снова приехал!

Ему тридцать, все последние годы он уверенно шествует вверх по карьерной лестнице, иногда даже перемахивая через несколько ступенек, как опять же язвит сам над собою. Его колкие реплики из знаменитой пьесы гремят на всю образованную Россию. Он оборачивается к двери, и невольная улыбка трогает его всегда насмешливые губы. Дочь его друга выросла и теперь похожа не на куклу, а на оленёнка в чаще леса: тоненькая, с бархатными, восхищённо распахнутыми глазами. Она бросается к нему с ликующим смехом, и он тоже смеётся, но уже не присаживается на корточки, чтобы подхватить её — она ростом по плечо ему. Её взор полон благоговейного восторга, когда он читает ей свои стихи, забавляясь тщетой этой затеи — что она может понять, она ещё дитя, нераспустившийся бутон.

Ей шестнадцать, она расцвела, как роза, став украшением городских балов: её стан гибок, как виноградная лоза, смуглые плечи в пене кружев бального платья — словно у античной статуи, карие глаза в тени ресниц полны огня и глубоки, как воды тихого озера.

Ему тридцать три, он уверен, что до конца познал мир, людей и женщин, считая последних красивыми мотыльками, и только. Он позволяет себе несколько любовных связей, но не злоупотребляет этой стороной жизни. Он чувствует себя усталым, всё повидавшим циником, прожившим на этом свете добрую сотню лет. Персияне с уважением и неприязнью зовут его Сахтир — «каменное сердце».

Он не сводит с неё глаз, завороженный, очарованный, пленённый её красотою. Он, всегда, как от огня, бежавший от женитьбы, вдруг на второй же вечер в доме её отца отводит её к фортепиано. В её глазах, с прежней доверчивостью устремлённых на него, — удивление и радостное нетерпение, она, верно, думает, что он, как когда-то, хочет разучить с ней новый экзерсис. Но он, умеющий так складно и красиво говорить, он, поэт и мудрец, чьи крылатые слова молодёжь переписывает в альбомы, лишь бормочет что-то бессвязное, крепко сжимая её тонкие пальцы. И она, глядя в его пылающее, как от лихорадки, смятенное лицо, вдруг понимает, о чём он. Понимает, смеётся и плачет… и говорит ему: «Да».

Да. Да, да, да! Как же она мечтала о нём все эти годы!

На венчании он роняет на пол собора обручальное кольцо, не успев надеть его ей на палец, и торжественная церемония на миг прерывается, а гости испуганно бормочут по углам: «Дурная примета»!». Но она не верит в приметы, она по-матерински спокойно улыбается ему, растерянному и расстроенному.

Их ждёт вечное счастье, вечная любовь, она твёрдо знает это, она дождалась, чтобы он полюбил её, теперь всё у них будет хорошо.

Они не пробыли вместе и месяца.

Она едет с ним через горы к месту его опасной службы, ночуя в шатре, тонкая ткань которого не защищает от леденящего ветра. В ущельях пронзительно воют и тявкают шакалы. Во сне она крепче прижимается к нему, а он обнимает её, согревая собою. Она не жалуется, не ропщет, она едет верхом наравне с ним и с солдатами, ей безразличны невзгоды этого тяжкого пути, лишь бы быть вместе с ним. Глядеть в его тонкое умное лицо, слушать его серьёзный голос. Они принадлежат друг другу перед Богом и людьми — расстаться им нельзя, невозможно!

Она уже носит под сердцем его дитя, поэтому ей волей-неволей приходится остаться там, где безопасно, где вокруг суетятся слуги, где её снедает тоска и дурные предчувствия, где она просыпается среди ночи с криком в своей пустой холодной постели.

А писем от него всё нет и нет...

...Их крохотный сын прожил всего час после преждевременных родов, случившихся с нею, когда она узнала о смерти мужа. До конца своих дней ей суждено было просыпаться одной в постели, которая стала из супружеской — вдовьей.

«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!»…

Ей сорок пять, она умирает от холеры, косившей тогда тифлисцев от мала до велика. Она приподнимается на подушках, её запавшие глаза широко раскрыты и радостно блестят, как много лет назад, когда она впервые увидела его.

— Сандро… наконец-то! — выдыхает она, глядя прямо перед собою. — Прости, ты уже заждался меня, но теперь мы всегда будем вместе. Вместе!

Она падает на постель. Её сердце больше не бьётся, но на губах застыла спокойная, умиротворённая улыбка.

Она снова его дождалась.

В маршрутке

«С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них,

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!»

(С. Кочетков)

* * *

«Плим-плим», — падает в телефон сообщение.

Маршрутка набита битком, Лене неудобно доставать мобильник, она задевает локтем соседа, седого старика с военной выправкой, и торопливо извиняется, когда тот сердито смотрит на неё.

«Курицу купи. Целую».

Это Глеб.

Лена удивляется так, что даже мысли о доставшем до печёнок шефе с его нелепыми придирками вылетают у неё из головы. Глеб не писал этого слюнявого, как он сам говорил, «Целую» чуть ли не со времени их медового месяца, закончившегося пять лет назад.

Какой медовый месяц? Забрать из садика Дашку и завернуть в «Пятёрочку» за продуктами на ужин. К тому времени Глеб вернётся с работы. Завтра ведь выходной.

«Целую».

Может, вина купить? Рислинг или мускат? И Дашку отвести к бабушке до воскресенья?

Неожиданно Лене приходит в голову отрезвляющая мысль. Это слово — не «целУю», а «цЕлую». То есть Глеб просит её купить курицу целиком.

Но она решает остаться с иллюзиями и не перезванивает ему.

Пусть будет рислинг.

* * *

«Дзынь!» — падает в телефон сообщение.

Максим Дмитриевич досадливо морщится. Наверное, опять МТС. Пишут и пишут всякую ерунду, предлагают эту ерунду, навязывают. Думают, что если пенсионер, то его легко объегоривать. Но Максим Дмитриевич всю сознательную жизнь прослужил «в органах», как тогда говорилось, он всяких дрыщей в галстучках и аккуратных белых рубашечках насквозь видит. Как тщедушного сопляка, сидящего напротив с офисной папочкой на коленях.

Жаль, что нельзя посадить куда следует этих впаривателей дерьма. После одной только ночёвки в камере любой из них превратится в склизкую тряпку. Пакость какая!

Максим Дмитриевич брезгливо морщится. Выморочное поколение выросло, никуда не годное. Кто страну защищать будет? Не эти же сопляки в галстучках! А международная обстановка такая тяжёлая…

Он раскрывает свой «Самсунг», старую «раскладушку». Сообщение оказывается от жены, от Томочки, и у Максима Дмитриевича тревожно ёкает сердце. Вдруг случилось что? Но Томочка пишет: «Кардиомагнил спроси в аптеке, пожалуйста. Целую».

Он невольно улыбается. Бывших учительниц не бывает, как и бывших чекистов. Томочка хоть и видит плохо, всё равно ведь пишет: «Пожалуйста». И ещё: «Целую».

И что такого она когда-то нашла в нём, неотёсанном служаке?

Максим Дмитриевич сгоняет с лица непрошеную улыбку и старательно прячет телефон в нагрудный карман, застёгивает пуговку. Ещё стащит кто.

* * *

«Бз-з-з!» — падает в телефон сообщение.

Арсен лезет в бардачок «газели». Он знает, что нельзя этого делать, но ведь не звонок же, а сообщение, значит, от Динары. Динара никогда не звонит — нужно экономить. Она лежит в детской онкологии с их сыном, пятилетним Артуром. Вторую неделю лежит. Экономить приходится на всём.

Вдруг Артуру стало хуже после вчерашней «химии»?

Арсен роняет телефон и хватается за руль, когда видит летящую в лоб его маршрутке «тойоту-камри». Чёрную, как смерть, хотя из её открытых окон несётся весёлая мелодия. Арсен вцепляется побелевшими от напряжения пальцами в руль, и наконец ему удаётся повернуть «газель» к обочине.

Смерть, гремя музыкой, пролетает мимо.

На лбу у Арсена выступает ледяная испарина. Он обречённо ждёт, что сейчас кто-нибудь из салона кинется на него с кулаками, но нет, люди в салоне даже не ругаются. Просто горохом выкатываются вон из маршрутки, спотыкаясь на ступеньке. Кто-то из женщин всхлипывает.

— Извините, — бормочет Арсен, судорожно сглатывая горькую слюну. — Извините. Извините, извините…

Его плеча неожиданно касается чья-то ладонь, он вздрагивает и поворачивается.

У светлоголовой женщины в глазах стоят слёзы, голос дрожит, но она полушёпотом спрашивает:

— У вас что-то случилось?

Он заметил её ещё тогда, когда она садилась в маршрутку со своими пакетами. Усталая. На Динару похожая. Только у Динары тёмные глаза и волосы.

— У меня жена с сыном в больнице, в детской онкологии, на «химии», — хрипло говорит Арсен, глядя в её бледное лицо. — Это от неё, наверное, было сообщение.

— Так возьми и посмотри, коль нас тут всех чуть не угробил, — неприязненно, но не зло бурчит высокий старик, стоящий за спиной белокурой женщины. — Понаехали басмачи!

Арсен не обижается на «басмача». Он дрожащей рукой нащупывает на полу мобильник.

«Доктор сказал — положительная динамика», — пишет Динара, и Арсен, прочитав это, начинает улыбаться, хоть в горле у него першит, как от простуды.

— Положительная динамика, — растерянно говорит он, подымая взгляд на незнакомую женщину, на старика и на маячащего за их спинами худого кудрявого парнишку в белой рубашке с короткими рукавами.

— Ну вот видите, как хорошо, — тепло улыбается женщина, рассеянно вытирая щёки, а старик раздражённо подталкивает её в спину, направляя к выходу.

— Сейчас сюда гаишники подъедут, и будет ещё лучше, — ехидно предрекает он. — Ты, басмач, посиди ещё чуток и к остановке подавайся.

— Если гаишники прискребутся, скажите, что вам плохо стало от жары, и вы поэтому всех высадили, — негромко советует парнишка в белой рубашке, тоже спрыгивая с подножки.

Арсен кивает, всё ещё растерянно улыбаясь. А потом, подождав немного, закрывает дверь и отъезжает от обочины, думая о том, что вечером надо обязательно купить в больницу фрукты и лаваш.

Профессор и Акула

Акуле повезло. Он сам понимал, как ему повезло: он ухитрился скрыться от бойцов Лазаря, вывалившись из подвала, где его держали, когда на лазаревскую хазу насыпались менты. От ментов Акула тоже ускользнул. Ему следовало бы сменить кликуху на «Колобок».

Ещё он понимал, что радоваться рано: Лазарь вот-вот мог откупиться или отмазаться от ментов (не зря же говорили, что у него везде всё схвачено, и свора адвокатов всегда наготове) и тут же послать братков в погоню за бывшим пленником. Поэтому Акуле следовало шевелить копытами пошустрее.

Но это удавалось ему с трудом. Условия трёхдневного пребывания в лазаревском подвале были отнюдь не санаторными. Акулу мурыжили качественно, отбив почки, сломав, как минимум, два ребра, и не поленились потыкать в рожу горящей сигаретой. Поскольку Акула уворачивался, ожоги пришлись в левую скулу и подбородок. Само собой, его не кормили и держали в наручниках. Когда налетели менты, лазаревский недоделок Федька Гном, сосредоточенно сопя, как раз отстёгивал Акулу от подвальной трубы, чтобы вести наверх, к хозяину. В очередной раз. Заслышав поднявшийся во дворе кипеж, Гном зазевался. А уж оглушить его, вырвав из рук ключи от «браслетов», было для Акулы делом плёвым, как бы он ни ослабел.

Тёткин образок сработал, не иначе, отрешённо думал Акула, кое-как пробираясь в темноте вдоль чужих заборов и зажимая рукой нестерпимо ноющий бок. Когда семь лет назад, в восемьдесят восьмом, ещё при Совке, он собирался из своего Камышлова в армию, тётка Лида, как в мыльном сериале, повесила ему на шею образок на серебряной цепочке — Николу-Чудотворца. Вот он и натворил чудес. Мог бы, конечно, подоспеть пораньше, пока бойцы Лазаря не отбили Акуле почки, но и за то, что получилось, следовало сказать «спасибо». Может, просто отвлёкся святой, чего уж там, имел полное право: таких подшефных, как Акула, у него наверняка был вагон и маленькая тележка.

Лазаревские уроды, как ни странно, образок с Николой-Угодником не тронули. Верующие оказались, паскуды, как хозяин. Ведь сам Лазарь, как о нём болтали, даже обедню в церкви выстаивал по воскресеньям.

Сейчас Акуле требовалось срочно куда-то сховаться хоть на пару суток — в таком месте, где бы его точно не нашли ни менты, ни лазаревские гоблины, а потом как-то добраться до своих. Это было почти невыполнимо.

Акула еле волочил ноги по тёмному проулку, где из-за заборов на него вяло брехали собаки. Он не представлял, как это всё проделать. Проще было лечь в придорожную канаву, свернуться калачиком, прижав коленки к груди, и сдохнуть спокойно, без суеты и колготни. Хорошо, что стояло лето. Хотя зимой, наверное, сдыхать в канаве было бы куда удобнее — просто замёрз и всё.

На этой жизнеутверждающей мысли Акула, должно быть, всё-таки отключился, привалившись к чужому забору под единственным на весь проулок фонарём. Поэтому незнакомый женский голос прозвучал у него в ушах так неожиданно, что он даже затряс головой, словно вынырнув со дна реки на поверхность.

— Что с вами? — повторяла и повторяла женщина. — Вам плохо? Может, «скорую» вызвать?

Её глаза за стёклами очков в роговой оправе тревожно уставились на Акулу — светлые, прямо-таки льдистые, как у Снежной королевы, если бы та носила очки. Женщина была старше Акулы, наверное, лет на десять. Или на пятнадцать. Он на баб после тридцати никогда толком не смотрел. Чего на них смотреть, когда вокруг полно сосок-малолеток.

— Н-не надо «скорую», — промычал Акула.

— Но вас же кто-то избил, — запнувшись, растерянно пробормотала женщина, видимо, хорошенько разглядев его покоцанную физиономию.

— Избили, да, — прохрипел Акула в ответ. — И могут убить, — добавил он просто, чувствуя, что вот-вот вырубится.

— В милицию надо позвонить! — строго произнесла женщина, и Акула мотнул гудящей головой, решив объяснить ей всё как есть. Ему уже нечего было терять.

— Я сам такой же, как они, — с усилием проговорил он, облизнув ссохшиеся губы. — Как те, кто бил, то есть. Так что мне нельзя в ментовку. Посадят сразу. Не звоните… пожалуйста, — вспомнил он детское «волшебное слово». — Я уже того… ухожу отсюда.

А женщина вдруг подошла к нему вплотную и закинула его бессильно повисшую руку себе на плечо.

— Вы чего? — ахнул Акула.

— Не могу же я вас так бросить, — решительно сказала та и потянула его за собой. — Я тут живу. В этом доме, — она указала куда-то за забор, возле которого топтался Акула.

— Вы с ума сошли? — изумлённо спросил он, пытаясь отстраниться. Он вообще-то хотел употребить более крепкое слово, но постеснялся. Эта женщина казалась ему учительницей. Или даже профессоршей. При ней стыдно было материться.

— Я не хочу, чтобы вы скончались под моим забором, — отрезала она и деловито поправила очки. — Идёмте же!

«Точно, профессорша», — зачарованно подумал Акула и покорно поплёлся за нею в калитку, стараясь сильно на странную профессоршу не наваливаться. Это у него почти получилось — он окончательно отрубился уже у неё на крыльце и сквозь нарастающий звон и гул в ушах почувствовал только, как она с трудом перетаскивает его через порог. Дальше Акуле стало совсем хорошо, темно и спокойно. Как в глубоком космосе.

* * *

В пиндосовских боевиках главные герои всегда, прочухвшись, говорили: «Привет», как идиоты. Подняв тяжёлые веки и сфокусировав неверный взгляд на женщине, стоявшей спиной к нему и чем-то звякавшей на столе, Акула прохрипел:

— Здрасте.

— Доброе утро, — чётко проговорила та, поворачиваясь к нему.

Тогда Акула осознал, что уже действительно утро — солнце проклёвывалось сквозь прозрачные занавески на окне, а под окном бойко квохтали куры и чирикали воробьи. Ещё он осознал, что лежит на допотопной кровати с высокой никелированной спинкой и шишечками на ней. У тётки Лиды в Камышлове была точно такая же кровать. Акула вспомнил, как в детстве любил откручивать эти гладкие шишечки, пихать их в рот и однажды чуть не подавился, дурак.

Ещё он был сейчас раздет до трусов — он даже проверил этот факт, проведя рукой под одеялом — его левое плечо и рёбра стягивала тугая повязка, а ожоги и порезы — теперь он провёл рукой по щекам — залеплял лейкопластырь.

— Вас, кажется, пытали, — ровным голосом констатировала женщина, сдвинув брови. — Почему? Что вы им сделали?

Её золотистые волосы были аккуратно собраны в пучок на затылке. Серый мешковатый свитер с воротником до подбородка и монашеская тёмная юбка «в пол» совершенно скрывали её фигуру.

«Нихрена я им не сделал», — сказал бы Акула кому угодно, только не ей, не этой профессорше, глядевшей на него строгими светлыми глазами из-под стёкол очков.

— Я не… — скороговоркой пробормотал Акула, — не хочу к ним присоединяться. У меня немного ребят, но они дорогого стоят… каждый… и поэтому Лазарь не может просто меня ухайдо… убить. Ну, попытал немного. Но я под него не пойду, потому что он, — Акула старательно проглотил завертевшееся на языке определение, — сволочь он, короче. К нему зачем-то менты заявились… вот тогда я чуток придушил того гадёныша, который меня караулил, и ушёл. Никто не заметил, — он с трудом перевёл дыхание, выпалив всё это.

— Раздел сфер влияния, — серьёзно кивнула женщина. — А вы — небольшое, но гордое суверенное государство, сопротивляющееся аннексии. Понятно. Вам лучше?

— Ещё как! — благодарно выдохнул Акула.

Её точно прислал Никола-Чудотворец. Больше некому было.

— Хотите есть? — спокойно осведомилась она.

— Ещё как! — повторил Акула со всем пылом, и тогда она улыбнулась. Не сказать, что широко или лучезарно, но в глазах её вспыхнули весёлые искорки, и Акула понял, что зачарованно лыбится в ответ.

— Я сейчас, — сообщила она и направилась к двери. Тут Акула наконец заметил, что она сильно хромает, прямо-таки ковыляет, припадая на левую ногу. Вчера он этого не рассмотрел. Как только она ухитрилась его дотащить от порога до этой кровати?! Раздеть, перевязать… Такого бугая!

Хлопнула дверь, женщина вернулась. Она несла перед собой на подносе дымящуюся тарелку с тушёной картошкой и большую кружку с чаем. Акула накинулся на всё это, едва дождавшись, когда она поставит поднос на табуретку и подоткнёт ему подушку, чтобы было удобнее есть. Он едва не стонал от удовольствия, пока ел, и только спустя несколько минут обнаружил, что женщина опять отошла к окну — наверное, чтобы не смущать его.

— Зачем вы меня к себе всё-таки… притащили? — внезапно выпалил Акула, даже перестав жевать. Этот вопрос не давал ему покоя.

— Не бросать же вас было у ворот. Вы сознание потеряли. Или вы имеете в виду — почему я не сдала вас в милицию? — невозмутимо уточнила женщина. — Считайте, что я подобрала вас, как подобрала бы больного котёнка.

Акула поперхнулся чаем и надрывно закашлялся. Он? Здоровенный загорелый кабаняка, коротко стриженный, с распухшей от побоев рожей? Больной котёнок?!

— Лазарь — это Иннокентий Витальевич Лазарев, я полагаю, — негромко уточнила она, и Акула снова едва не поперхнулся. Но кивнул. — Он спонсирует наш университет.

— Он много чего спонсирует, — проворчал Акула, наконец переведя дух. — Как вы догадались?

— Ну, вы же не могли в таком состоянии брести издалека, — легко объяснила женщина, скрестив на груди руки. — Его дом — на соседней улице. Про Иннокентия Витальевича разные слухи ходят. Когда вы сказали: «Лазарь», паззл сложился.

Акула откинулся на подушку. Есть ему сразу расхотелось. Он опять увидел перед собою водянистые глаза Лазаря, услышал елейный голос. «Поразмысли-ка ещё, сопляк». И за этими словами — удар ботинком под дых. Хорошо начищенным, модным итальянским ботинком.

Спонсирует университет.

— Его ребята уже меня ищут, — выпалил он. — Они тоже могут сложить два и два… и тогда придут сюда. Вломятся, если вы не откроете.

— Не прямо же сейчас, — подумав, отозвалась женщина. — И потом, он меня знает, Иннокентий Витальевич. Вряд ли заподозрит. Я ему преподавала.

— Как это… преподавали? — опешил Акула. Он просто ушам своим не поверил.

— Он решил расширить свой интеллектуальный багаж, — весело пояснила она, — и брал у меня частные уроки. Я историк и подрабатываю репетиторством. Собственно, вчера вечером я возвращалась от одного из своих учеников. А у Иннокентия Витальевича за плечами всего лишь военное училище.

У Акулы за плечами вообще нихрена не было, кроме трёх лет на флоте и года в технаре. Да и тот он бросил.

Он почувствовал себя дикарём. Питекантропом, каким вообще-то и был. С моряцкими матерными татуировками на бицепсах. Она их наверняка увидела во всей красе, когда перевязывала его. Что она должна была о нём подумать?!

Он даже замычал, готовый с головой забиться под стёганое одеяло, которым она заботливо его укутала.

— Вам плохо? Больно? — встревоженно спросила она, быстро составляя на стол пустую посуду с табуретки и присаживаясь у кровати. Её прохладные пальцы сжали его запястье. — Я вам уже давала антибиотики, когда вы были без сознания. Вы хотели пить и пили. Сейчас я ещё принесу.

— Погодите, — хрипло попросил Акула. — Вы же профессор, да? Всё-таки, какого… о Господи… зачем вы со мной возюкаетесь тут?!

— Я не профессор, — спокойно возразила женщина, — я доцент и замдекана… и вообще всё это неважно. Я уже, как вы выразились, возюкаюсь. И довозюкаюсь до положительного конечного результата. То есть до того момента, когда вы поднимаетесь на ноги и отправитесь восвояси.

Теперь Акула сам схватил её за руку. Рука была тонкой и нежной по сравнению с его лапищей.

— Какого… рожна?! — яростно просипел он, буравя взглядом её серьёзное лицо. — Я, может, бандюк и убийца!

— Бандюк — это уж наверняка, — задумчиво кивнула она, — но не убийца. Вообще вы неплохой человек.

Акула наконец совершенно потерял дар речи и мог только хлопать глазами, как идиот.

— Вы могли бы убить того, как вы выразились, гадёныша, который вас караулил. Но не сделали этого, — рассудительно продолжала она, словно не замечая его изумления. — Я довольно хорошо изучила Иннокентия Витальевича за время своих с ним занятий, чтобы полностью согласиться с характеристикой, которую вы ему дали. Он пытал вас… думаю, самолично. Кроме того, считается, что здешние правоохранительные органы целиком у него в кармане. Так что… — она развела руками, — я не могла снова вас к нему вернуть, такого беспомощного, иначе меня бы замучила совесть. И знаете, что ещё? — она улыбнулась, наморщив нос. — Вы так забавно проглатываете обсценную лексику, что просто любо-дорого слушать.

Акула интуитивно догадался, что она имеет в виду. Вот, значит, как это называется. Обсценная лексика.

— Может быть, пора уже познакомиться? — живо спросила она, наклонив голову к плечу. — Меня зовут Инга Анатольевна. Как мне вас называть?

— Акула, — брякнул он и спохватился. — Это по фамилии — Окулов. Первая буква «О», но всем до… до фени. Прозвали, ещё когда я на флоте служил. На Тихоокеанском. А так меня Никитой зовут.

Женщина опять серьёзно кивнула.

— Я сейчас принесу таблетки… а вы отдыхайте, Никита. Вам, может, телевизор включить? У меня есть маленький, на кухне.

Акула решительно помотал головой на подушке.

— Дайте мне лучше какую-нибудь книгу. На свой вкус. Я… оклемаюсь чуток и буду читать.

* * *

Вкус у Инги Анатольевны оказался профессорский. Глаза её лукаво блестели, когда она протягивала Акуле толстенную книгу с золочёным обрезом: Соловьёв Серей Михайлович «История России с древнейших времён», том первый. Акула отчётливо скрипнул зубами, открыв книгу, но мужественно преодолел предисловие и принялся читать дальше. Втянулся он на Рюрике.

Книженция весила как пудовая гиря, словеса в ней — тоже, но Акула всегда был охоч до учёного лексикона и сам не заметил, как на исходе второго дня такого воодушевляющего времяпрепровождения строй его собственных мыслей начал до боли походить на строй мыслей господина Соловьёва. Типа: «Как скоро племена начали владеть сами собою, то не стало у них правды, то есть беспристрастного решения споров, не было у них устава, который бы все согласились исполнять, не было власти, которая бы принудила ослушников к исполнению принятого устава…»

— Беспредел у них там, короче, творился, — с удовольствием поддел он Ингу Анатольевну, которая время от времени заглядывала в комнату, интересуясь физическим и душевным состоянием своего пациента. — Прямо как у нас сейчас.

— Существует расхожее мнение, что история развивается по спирали, — пожала та худыми плечами. — То есть повторяется раз за разом на более высоком уровне. Это всего-навсего «людская молвь», но некое зерно истины в ней присутствует. Погодите, вы ещё до Смутного времени не дошли.

— Я и не успею дойти, — с искренним сожалением вздохнул Акула, опустив монументальный том себе на живот. — Я уже почти оклемался. Мне опасно здесь оставаться… опасно для вас. Вызвоню своих ребят и того… ретируюсь.

Это тоже было «соловьёвское» словечко.

Он расстроился, подумав об этом. Чёрт, он и правда не успеет дочитать все эти книги. Господин Соловьёв понаписал ого-го сколько — двадцать девять томов. До Нового года можно было читать. И он бы с удовольствием!

Акуле вообще всё нравилось в этом доме. Тихо тут было, спокойно, цветы в горшках расставлены по всем подоконникам, куры кудахтали под окном, а сонный толстый кот Федот валялся на полу в полосах солнечного света. Акула давно так не жил, с самого детства, закончившегося уходом из тёткиного дома в армию.

Тётка Лида вскоре после этого умерла, и Акула больше в Камышлов не возвращался.

Инга Анатольевна посмотрела на него и сухо проронила:

— Конечно. У вас же дела, я понимаю. Вы… читайте, сколько успеете.

— Какие там дела, — буркнул Акула, ещё больше расстроившись. Что ж такое, эта женщина и её Соловьёв заставляли его ломать голову над тем, правильно ли он живёт вообще. Они-то жили совсем по-другому! — Моя персона для вас опасна, говорю же… и потом, я не могу сидеть у вас на шее. Я вам уже задолжал. Я всё верну, как только…

— Не валяйте дурака, Никита! — вспыхнула вдруг Инга Анатольевна и резко встала с табурета, на который присела. На её бледных щеках проступили алые пятна, и даже лоб покраснел. — Вы мне ничего не должны, вы у меня в гостях, и я не желаю больше ничего об этом слышать.

— Хорошо, не услышите, — пошёл на попятный Акула, донельзя удивлённый этой внезапной вспышкой. — Только не обижайтесь.

— Я не обижаюсь, с чего бы! — отрезала Инга Анатольевна и заторопилась к двери, хромая сильнее обычного.

Но она расстроилась, конечно же, Акула это чувствовал. И тратилась она на него изрядно, при её-то мизерной зарплате и приработках. Чёрт, она купила для него бинты, лекарства и даже смену белья! Поэтому, как бы она ни ерепенилась, он твёрдо решил возместить ей ущерб. Сунуть в почтовый ящик конверт с баблом, например. Или сберкнижку завести на её имя.

У Инги Анатольевны, судя по всему, никогда не жил годный мужик, занимавшийся домом по-хозяйски. Ведь она была калекой, если на то пошло, как тут хозяйственных мужиков ловить и где, не в своём же университете! Да и не из тех она была, кто ловит кого ни попадя, Акула сразу это понял.

Он бы с огромным удовольствием взялся за обустройство этого крохотного домика, похожего на домик бабушки Красной Шапочки: тут и крыша наверняка текла, и скрипучие половицы просто вопили о необходимости их перебрать… словом, руки у Акулы чесались, но как он мог заниматься такими домработами, не спалившись перед соседями?! Никак.

Так что он тихо лежал, смаковал Соловьёва, постепенно дойдя до Ивана Калиты — хитрющий был князь! — и наслаждался каждой минутой такого безмятежного бытия.

Но Калита Калитой, а пора было и честь знать.

Закончились выходные, Инга Анатольевна ушла на работу. Акула допрыгал до её телефона, чтобы послать сообщение на пейджер своему другану и правой руке Борюсику. Сообщение было кратким: «Перезвони мне» и номер телефона, аккуратно записанный на бумажке, приклеенной к аппарату.

— Твою мать! — радостно заорал Борюсик, дозвонившись, и Акула поморщился, отводя трубку от уха. За шесть дней, проведённых в этом доме, он напрочь отвык от таких-то матерей. — Ты живой!

— Куда я денусь, — проворчал Акула. — Всё в ажуре?

— В полном, босс, а теперь — так ваще! — горячо заверил Борюсик. — Ох, и погуляем теперь! Ты где?

— В Караганде, — исчерпывающе отозвался Акула, и друган снова счастливо заржал. — Завтра утром, часиков в семь, подруливайте к винно-водочному на Савеловской. Я там внутри буду ждать, он круглосуточный.

Савеловская находилась через две улицы от профессорского дома. Палить Ингу Анатольевну перед кем бы то ни было Акула не собирался.

— На «мерине» не приезжайте, «пятёрку» у Димона возьми, — устало закончил он. — Всё ясно?

— Ясно, как день, босс! — жизнерадостно возопил Борбсик. — В семь, Савеловская, вино-водка, как штык, бля буду! Ох и погудим теперь!

— Гудок не порви, — буркнул Акула и с досадой хрястнул трубкой по рычагу. Чёрт, чёрт, чёрт…

Инга Анатольевна вернулась сравнительно рано, ещё темнеть не начало, и принесла большой пакет с продуктами, при виде которого Акулу даже передёрнуло — попробуй прокормить такого бугаину! Нет, всё правильно он сделал, пора было валить отсюда к таким же бугаям, позабыв про Ивана Калиту и всё такое прочее.

— Меня заберут завтра в семь утра от винно-водочного на Савеловской, — сумрачно объявил он, сидя на койке в простыне, как какой-то римский патриций или привидение, дикое и вовсе не симпатичное. — Я дозвонился до своего клана «Сопрано». До своего роду-племени. До своей бригадки, короче. Пора и честь знать. Каникулы кончились.

Он подумал, что в самом деле чувствовал себя здесь, как в детстве на каникулах, когда можно было валяться с книжкой, сколько захочется, и каждое утро ждать только хорошего.

Инга Анатольевна сразу как-то поникла. Улыбка пропала с её бледного лица.

— Да, конечно. Если вам нужно. Если вы считаете, что уже полностью поправились.

— Поправился на все сто. На всю грёбаную катушку, — проскрипел Акула и с вызовом покосился на неё, кутаясь в простыню. Да-да-да, ему пора было возвращаться к своим бугаям, к привычному лексикону и в привычную жизнь-жестянку, ну её в болото.

Акуле охота было летать!

Он стиснул челюсти так, что их заломило.

— Не стоит демонстрировать мне, Никита, что вы браток и авторитет, — бесстрастно сказала Инга Анатольевна. — Я это и так знаю.

А, чёрт!

— Извините, — пробормотал Акула, чувствуя, что уши у него загорелись, как красные лампочки на ёлке. Это у него-то! Нет, валить, валить отсюда, и побыстрее. Винно-водочный на Савеловской, семь утра, Борюсик, кабак, тёлки. И всё!

Заснуть в эту ночь — в последнюю ночь под крышей профессорского дома — Акуле никак не удавалось. Он крутился, вертелся, снова и снова зажигал и гасил настольную пампу, дочитал про Калиту и перешёл к Симеону Гордому, Ивану Второму и его сыну, малолетнему княжичу Димитрию, которому вскоре предстояло стать Дмитрием Донским и наголову разгромить татар на Куликовом поле.

Акула вдруг остро пожалел, что не родился в то время. Скакал бы себе на богатырском коне, махал палицей и горя не знал. Самое то для него.

А Инга Анатольевна была бы какой-нибудь монашкой. Светлой голубицей. Аки горлицей. Спасала бы его на Куликовом поле. Обмывала бы кровавые раны на жестоком его теле.

Под его дверью вспыхнула полоска света из кухни. Инга Анатольевна тоже не спала, тихонько брякала там чашками: видно, решила заварить себе чаю. Акула подумал, подумал, потом решительно встал с кровати, по привычке придерживая ладонью пострадавший бок и заматываясь в куцую простыню.

Профессорша вроде как не удивилась его патрицианскому явлению среди ночи. Поставила на стол ещё одну чашку, банку с вишнёвым вареньем и два блюдечка. И печенье «Крокет».

Акуле кусок в горло не лез, но он мужественно жевал, не отрывая взгляда от своей исходящей паром чашки. Вкусно пахло мятой, которую Инга Анатольевна добавляла в заварку.

— Хорошо, что вы вышли, Никита. Я уже собиралась к вам зайти, чтобы сказать кое-что, — внезапно объявила она, и Акула удивлённо вскинул глаза.

Профессорша была одета, как обычно, несмотря на ночь. То есть в шёлковую белую блузку и длинную чёрную юбку до пола. Акула уже понял, что такие монашеские одеяния она носила для того, чтобы скрыть уродливую ортопедическую обувь, которая, впрочем, мало помогала ей от хромоты.

Сам Акула, что он ни надень, хоть смокинг, чувствовал себя при ней лопух лопухом. Его испачканную и порванную в лазаревском подвале одежду Инга Анатольевна добросовестно отстирала и заштопала: и штаны, и рубашку, так что к завтрашнему возвращению в строй он был экипирован полностью. Пушки вот только не хватало, её тиснули лазаревские братки.

— Кое-что — это что? — с некоторым удивлением уточнил Акула, глядя на профессоршу во все глаза.

Скулы у неё сильно порозовели. Она аккуратно поставила чашку на стол и негромко, но чётко произнесла:

— Так получилось, Никита, что после смерти родителей я много лет живу одна. С моим физическим недостатком мне сложно найти себе… партнёра, да я и не искала, честно говоря. Как-то не к лицу, — она чуть усмехнулась уголком губ. — А теперь уже и не по летам. Согласно Евангелию, надо просить, чтобы было дано. Я никогда не просила… а теперь в сухом остатке мне тридцать девять лет, и я понятия не имею, что такое акт любви. Физической любви. Я прошу вас… мне кажется, что вы поймёте… в общем… — она глубоко вздохнула и поправила очки, — мне бы хотелось, чтобы вы познакомили меня с этой стороной жизни. Сегодня ночью. Сейчас. Если я вам, конечно, не слишком противна.

Её светлые глаза за стёклами очков казались огромными и беззащитными.

— Почему я? — как идиот, спросил Акула. У него даже в ушах зазвенело от услышанного. Он сидел на краю стула и пялился на Ингу Анатольевну. Просто глаз не мог оторвать.

— Потому что я уверена — вы меня поймёте, как я уже сказала. И ещё потому, что вы мне симпатичны, — ответила она просто.

— Я?! — ахнул Акула.

Он? Неуклюжий бугаина с ручищами, как у молотобойца, заросший щетиной, с перебитым носом? Симпатичен?!

Инга Анатольевна решительно кивнула:

— Да. Вы. Я понимаю — мало того, что я калека, так ещё и отвратительно стара для вас. Сколько вам лет?

— Двадцать пять, — обалдело пробормотал Акула. — И вы совсем не…

— Перестаньте, прошу вас, Никита, — всё так же ровно проговорила она. — К чему из вежливости отрицать очевидное?

Теперь её впалые щёки побледнели, и она сжала тонкими пальцами камею — или как там называлась эта штука с женским профилем — под воротничком белоснежной блузки.

Акуле вдруг пришло в голову, что лицо у неё — точно такое же, как на этой камее. Тонкое, нежное.

— Никакой я не вежливый, — брякнул он хрипло, — я грубый. Кабан Пятак. А вы красивая. Просто я вас боюсь, вот и всё.

Теперь настала её очередь ахнуть и захлопать ресницами.

— Меня?!

— Вас, вас, — мрачно подтвердил Акула, затолкав руки между колен и понурившись, как школьник. — Потому что я — тупой браток, быдло, а вы…

Он даже крякнул.

Инга Анатольевна нахмурилась и опустила голову, а потом порывисто встала.

— Предлагаю нам обоим не заниматься тут самоуничижением. Давайте уже решимся и сделаем… что-то более полезное.

Она сглотнула, храбро глядя сквозь очки на медленно воздвигшегося во весь рост Акулу. Он чувствовал себя рядом с нею просто какой-то башней. Танком «Клим Ворошилов». Броненосцем «Потёмкин».

— Пойдёмте, — прошептала она, облизнув губы, и неловко пошла впереди него в свою комнату, не оглядываясь и сильно хромая. Акула подумал — не оскорбит ли он её, если догонит и подхватит на руки? Наверное, оскорбит. Но ему очень этого хотелось.

Её спальня, в которую он никогда раньше не заходил, была довольно просторной. Но там все стены занимали книги. Книги — от пола до потолка, все четыре стены и даже простенок над дверным проёмом. Это было всё равно что жить в библиотеке! Ещё тут стоял широкий диван.

— Это бывшая комната моих родителей, — тихо сказала Инга Анатольевна, обернувшись. — А та, где вы… моя. Я постелю? И потушу свет?

Акула молча кивнул. Он совершенно не знал, куда девать руки, ноги… и вообще, в дурацкой простыне чувствовал себя не римским патрицием и даже не привидением с мотором, а просто болваном.

Инга Анатольевна, спеша и путаясь в углах, расстелила на диване свежее постельное бельё и бросила подушки. Потом так же торопливо потушила лампу. Теперь комнату освещала только луна, заглядывавшая сквозь занавески. Инга Анатольевна в этом свете казалась неясной тенью, едва заметной, затаившей дыхание, как заяц перед охотником.

Сам Акула чувствовал себя не охотником, а точно таким же зайцем, но он понимал, что должен быть ведущим.

— Инга… — проговорил он, впервые назвав её так. — Снимите… сними очки. И всё вообще сними. Пожалуйста.

Он увидел, как она пошевелилась в плотном полумраке, послушно сняв очки, которые тихо брякнули о тумбочку у дивана. Зашуршала ткань. Акула терпеливо ждал, сам затаив дыхание, пока её тонкое тело смутно не забелело в темноте, пока она не уронила руки, глядя на него потерянно и доверчиво — так, что у него запершило в горле.

Незаметно для себя он подошел к ней вплотную, и она запрокинула голову, уставившись ему в лицо. И прерывисто вздохнула.

— Ни презервативов же, ничего? — глухо спросил он, сцепив за спиной руки — свои большие волосатые ручищи. Секс-символ несчастный, мужчина по вызову!

Она заметно вздрогнула:

— О… я не подумала. Я никогда не покупала… такие вещи… но ведь я, наверное, уже не забеременею, мне тридцать девять… — бессвязно залепетала она, залепетала вовсе не похоже на свою обычно чёткую и ровную речь. — Какая я дура…

Она, кажется, готова была расплакаться.

Акула наконец расцепил пальцы, протянул руку и погладил её по горячей щеке.

— Я ничем таким не болею, честно, — прошептал он. — Я здоровый вообще. Как бык. Честное слово.

Простыня всё-таки сползла на пол.

У Инги были острые лопатки и ключицы, хрупкие позвонки, а волосы, когда Акула наконец распустил её всегдашний пучок, оказались густыми и прохладными на ощупь, рассыпавшись по её тонким плечам.

Её пальцы нерешительно легли ему на грудь, коснулись образка с Николой-Чудотворцем.

— Я могу вас вообще трогать? — спросила она дрожащим полушёпотом. — То есть… тебя. Мне всё время хотелось тебя трогать. Я, наверное, развратная, да? Развратная старая дева. Какой ужас.

Она изучающе водила ладонями по его плечам, по предплечьям до локтей, сперва робко, а потом всё смелее и смелее. Акула сотню раз бывал в куда более опытных женских руках. Шалавы и в несколько пар рук его оглаживали, но никогда он не трясся так — словно хренов осиновый лист весом под центнер.

— Я вам… тебе… нравлюсь хоть немножечко? — снова прошептала Инга, и Акула всей свой голой, покрывшейся мурашками кожей, вывернутыми наизнанку нервами ощутил её тоскливое отчаяние, её возбуждение, испуг… и то, как унизительно всё это было для неё. Чёрт, он ещё никогда так отчётливо не чувствовал другого человека! Словно он сам стал ею. Ингой.

Он сглотнул, пошевелил пересохшими губами и поймал её хрупкую руку. Поймал и потянул вниз, по своему вздрагивающему животу — туда, где палаткой вздыбились его трусы.

Он посмотрел на Ингу почти жалобно. И пробормотал — совершенно по тому же невесть откуда взявшемуся наитию:

— Примете у меня экзамен, профессор? Я опоздал, простите, но, может быть, ещё всё-таки не совсем поздно?

Инга вздрогнула, и Акула с радостью услышал её неуверенный короткий смешок.

— Я не профессор… и вы опоздали на много, много лет... но экзамен я у вас приму.

Её ладонь замерла как раз над резинкой его трусов, а потом, решившись, занырнула под неё, и прохладные пальцы неумело, но крепко сомкнулись вокруг самого для Акулы дорогого. Ему показалось, что комната вокруг осветилась, такие яркие искры брызнули у него из глаз.

— Экзамен для меня — всегда праздник, профессор, — простонал он сквозь стиснутые зубы и покорно отдал самое дорогое ей на забаву, заранее поставив на нём крест. Но Ингины пальцы оказались поразительно чуткими.

— Культ Приапа, — задумчиво произнесла она, не разжимая их и озорно глядя на ошалевшего Акулу снизу вверх. — Приап — это бог плодородия в античной мифологии, он изображался…

— Со своим плодородием наперевес, — прорычал Акула, попятился и грохнулся на затрещавший диван, путаясь в чёртовых трусах и увлекая её за собой. — Простите, профессор, но я завалю экзамен, если вы не прекратите болтать!

— Я… не… не профессор, — пролепетала Инга сквозь смех, и тогда он заткнул её влажный, нежный, сладкий рот собственными губами.

Она была хрупкой, но где надо — кругленькой. Гладкой. А внутри — тесной и скользкой. Она дурманяще пахла сиренью и вскрикивала под его руками и губами так самозабвенно, что он едва удерживал на месте свою сорванную крышу. Он знал, что обязан полностью себя контролировать, чтобы не повредить ей. Ведь у неё болела нога, а он, питекантроп с приапом наперевес, никак не мог сообразить, как же поудобнее уложить её и самому улечься. И наконец усадил сверху себе на бёдра.

Инга упёрлась узкими ладонями в его покрытые испариной плечи, пряди густых волос упали ей на лицо. Она не закричала, только выдохнула со стоном, протяжно и сладко, и храбро подалась навстречу его напору.

Акула тоже зажмурился. Он был бы рад хоть вечность любоваться тем, как она раскачивается на нём, подымаясь и опускаясь, как рассыпаются по плечам и груди её пышные волосы, как она то растягивает губы в блаженной улыбке, то снова прикусывает их, глотая стоны. Но веки у него сами истомно закрывались.

— Ой, — удивлённо сказала вдруг Инга, не переставая двигаться на нём. — Как это… странно… Ой… Ой!

Глаза её расширились ещё больше и стали просто в пол-лица. Как блюдца.

Торжествующе рассмеявшись, Акула крепко обхватил её прохладные бёдра обеими ладонями и сам улетел вслед за нею.

Вокруг них сейчас могло происходить что угодно — извержение вулкана, вторжение инопланетян или, что было бы куда реальнее, бойцов Лазаря. Но у Акулы бы хватило сил только заслонить Ингу собой. Он лежал на боку, судорожно стискивая в объятиях её тонкое тело, и дышал ей в волосы. Дышал ею.

— Я справился, профессор? — хрипло спросил он наконец.

— Если бы у вас была зачётка, — прошептала она ему в грудь, обжигая дыханием, — я поставила бы вам «отлично».

И тихо рассмеялась.

Потом наступил рассвет, и Акула поднялся с измятой, разворошённой постели, ища свои трусы под её взглядом, пристальным и ясным. За окном радостно заорал петух.

Акула не знал, как теперь будет жить без этого домика с его книгами во все стены и восторженным криком дурака-петуха под окном.

Без этой женщины, которая смотрела на него счастливыми и тревожными глазами.

«Спокойно!» — свирепо приказал себе Акула и босиком пошлёпал в крохотную ванную за перегородкой, а потом в свою комнатушку, чтобы одеться. И когда он натянул починенные и отстиранные Ингой носки, штаны и рубаху и вышел в кухню, Инга уже была там — свежая, разрумянившаяся, и жарила гренки на допотопной чугунной сковороде.

Акула поглядел на неё, тяжело плюхнулся на табурет и отправил в рот гренку.

— Ты сейчас прикинешься бухариком? — деловито спросила Инга, поворачиваясь к нему от плиты. — Ну там, возле винно-водочного, когда будешь дожидаться своих?

Он кивнул, прожевал гренку и укорил с вымученной ухмылкой:

— Слова-то какие — буха-арик… не к лицу профессору… Нет. Не подходи, — он поспешно выставил перед собой ладонь и сам вскочил на ноги, отстраняясь, лишь бы не коснуться её. — Не трогай меня, а то я не уйду никуда. А мне надо… надо идти. Кто ты, а кто я? — он покривился, как от боли. — Акула!

Теперь она побледнела.

— Ты порешь ерунду, — отчётливо проговорила она, машинально вытирая руки об фартук. — Не надо мне демонстрировать, как глубока разделяющая нас социальная пропасть… а то я сейчас, как в мыльных сериалах, заявлю тебе, что, если у меня всё-таки появится ребёнок, я сохраню его любой ценой. Вот.

— С ума сошла, — одними губами произнёс Акула, и она лихо тряхнула головой:

— Может, и сошла. Ну и что? Ты куда-то торопился, так иди же.

Теперь её голос вновь стал очень ровным, а глаза — спокойными.

Давясь самой отчаянной матерщиной, Акула попятился и с грохотом вывалился на крыльцо. Чёртов петух с заполошным кудахтаньем сунулся ему под ноги, словно хотел остановить, и Акула едва не отвесил ему пинка.

Нет, ну надо же, удумала, ребёнка она оставит! Самой жрать нечего, а туда же! На кой ляд ей этот ребёнок, ну на кой?! Перепихнулись, и ладно! Так нет же! Всё-таки все бабы дуры, даже профессорши! Господи Боже!

Он сжал в ладони болтавшийся на шее образок с Николой-Чудотворцем. Надо было оставить образок Инге, чтобы та отдала его их будущему сыну — всё, как в мыльных сериалах показывают! А самому ему надо было захватить с собой на память «Историю России с древнейших времён» господина Соловьёва! Все двадцать девять томов!

Ураганом промчавшись по двору, у самой калитки Акула не выдержал и всё-таки обернулся.

Инга стояла на крыльце и смотрела ему вслед. И Акуле вдруг показалось, что у неё на руках уже подпрыгивает младенец — крепкий бутуз со светлым хохолком, похожий на его первые детские фотографии в тёткином альбоме. Подпрыгивает, что-то лопочет, пускает слюни и дёргает Ингу за лямку сарафана.

Какой сарафан?! На Инге был халат!

Акула моргнул и снова увидел Ингу в сарафане и весёлого бутуза.

Стиснув зубы, он толкнул калитку.

Солдат ребёнка не обидит

Шёл тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год.

Михаил Горбачёв ещё являлся Генеральным секретарём ЦК КПСС, а не первым президентом Союза ССР. Школьников по-прежнему скопом принимали в пионеры и в комсомол, но и то, и другое стало модным высмеивать в супер-популярном телевизионном КВН-е и ругать в не менее популярной программе «Взгляд». В толстых журналах печатался «Реквием» Ахматовой и «Интердевочка» Кунина. На киноэкранах бомбой взорвались фильмы «Асса» и «Маленькая Вера», а в ларьках звукозаписи — альбомы «Группа крови» и «Князь тишины».

До появления в киосках «Союзпечати» газеты «СПИД-инфо» и начала массового сексуального просвещения населения СССР оставался год. До вывода последних частей «ограниченного контингента» советских войск из Афганистана — чуть больше полугода, а до первой чеченской войны — почти шесть лет.

А в маленький гарнизонный Дом офицеров Советской Армии на окраине большого дальневосточного города устроилась на работу новая библиотекарша Варвара Андреевна Скворцова, двадцати двух лет.

* * *

— Страшненькая она, — разочарованно протянул Ваган, моргая карими ассирийскими очами и рассеянно потирая затылок, словно пытаясь отыскать там артистическую копну чёрных кудрей, а не колючий ёжик едва отросших волос, к которому он пока не привык.

Ваган много к чему не мог привыкнуть, внезапно очутившись в суровой приамурской тайге вместо родного солнечного Еревана.

— Некрасивых женщин не бывает, запомни, салабон, — авторитетно возразил Сашка.

Сашка был «дедушкой», аборигеном и Казановой местного разлива, грозой и отрадой всех окрестных представительниц слабого пола от семнадцати до семидесяти, очарованных его шальными зелёными глазами и улыбкой, лихой или томной в зависимости от ситуации.

— Бывает мало водки, — язвительно уточнил Баграт, второй «дедушка» Дома офицеров. «У-у, татарское иго, зубробизон», — уважительно именовал его Сашка. Баграт и вправду был смуглым, могучим — на голову выше остальных пацанов — и любил давить в кулаке грецкие орехи, которые присылала Вагану мама из Еревана.

— Водка тут вообще ни при чём, — укоризненно поморщился Сашка. — Каждая баба — шкатулка с сокровищами, нужно только уметь подобрать к ней ключ.

— И что, к библиотекарше тоже будешь подбирать? — вытаращил голубые наивные глаза рыжий Васька. Он прослужил тут уже год, с появлением Вагана из разряда «духов» перейдя в более почётную касту «щеглов». — Она же целка, сразу видно. И в очках.

Сашка отвесил ему необидный подзатыльник и вздохнул. Салаги совершенно распустились.

— В общем, эту поляну топчу я, а вы не лезьте, — сурово приказал он остальным «битлам», разгильдяям и охламонам, как их именовал начальник Дома офицеров, подполковник Казанцев.

«Битлы» сидели рядком на деревянной, ими же старательно выкрашенной сцене актового зала. У них только что закончилась репетиция. Через несколько дней им, то есть гарнизонному вокально-инструментальному ансамблю «Голубые погоны», предстояло выступление на концерте в честь Дня Воздушного Флота СССР.

Хотя им отчаянно хотелось петь: «Группа крови на рукаве» и «Казанова, Казанова, зови меня так» (они могли бы спеть это даже во сне), — но приходилось разучивать «Не зря в судьбе алеет знамя, не зря на нас надеется страна». Капитан Калинин, отвечавший за репертуар своего подневольного ВИА, не признавал «Кино» и «Нау» даже на репетициях. Так что в судьбе алело знамя, и точка.

Это было обидно, но против лома, как известно, нет приёма. Поэтому «Голубые погоны» уныло готовились петь про знамя. Погоны у них в самом деле были голубыми, ибо их часть обслуживала аэродром при местном авиазаводе.

Ещё «битлы» являлись, соответственно, бесплатной рабсилой для всего Дома офицеров. Они подметали здесь двор, мыли щелястые полы, оформляли стенды с изображениями противогазов и ядерных грибов на горизонте. Малевали стенгазеты и плакаты для своей части. Высаживали цветочки на клумбах и чинили изгородь. Чистили деревянный курятник-сортир во дворе и шоферили на «газике», прилагавшемся к очагу культуры. Служили Родине, в общем.

Поскольку Сашка был местным уроженцем, ему повезло больше всех — хотя бы не пришлось акклиматизироваться. Остальные же «битлы» ехали сюда через всю страну: Васька — из-под Твери, Баграт — из Самарканда, а Ваган, представлявшийся учеником знаменитого фокусника Артура Акопяна — из армянской столицы. Свой первый фокус он, кстати, продемонстрировал всем сразу по прибытии, зимой, когда его отправили чистить пресловутый сортир. Он сперва долго стенал, что ему необходимо беречь руки, а потом примотал шланг к крану в умывальне и за двадцать минут превратил сортир и дорожку к нему в каток — морозы в те дни ломили под сорок. Скалывая лёд, остальные «битлы» грозились Вагана побить, но простили ввиду его искреннего раскаяния.

«Битлы» даже ночевали в каптёрке Дома офицеров, а не в казарме, когда подполковник Казанцев закрывал на это глаза. В каптёрке было всего две лежанки, занимаемые Сашкой и Багратом по священному праву «дедов», а Ваган с Васькой безропотно спали на полу, бросив туда ветхий матрас. Всё лучше, чем в казарме, где их нещадно дрючили бы офицеры и «старики». Сашка с Багратом всё-таки были не такими уж заядлыми «дедами».

В Доме офицеров имелся и видеосалон, возможностями которого тоже вовсю пользовались «битлы». Конечно, подполковник Казанцев строго требовал, чтобы кассирша Наташа, по совместительству билетёрша, после сеансов запирала все кассеты под замок, но они же кругом продавались! Вполне можно было скинуться на «Глубокую глотку», «Эммануэль» или «Конана-варвара». И «битлы» скидывались. Они смотрели всё это добро по ночам в крохотном видеозале, старательно заметая за собой следы, поскольку за эдакое нарушение Устава подполковник Казанцев запросто сослал бы всех четверых в другую часть, километров за сто от благословенного Дома офицеров, в глухую тайгу — кормить комаров и полировать гаубичные стволы.

Самый кайф у «битлов» начинался, когда после просмотра «Глубокой глотки» им удавалось протащить в каптёрку на тот же матрас какую-нибудь весёлую шалаву, чтобы поделить её по-братски, если та была не против. А шалавы обычно не противились, особенно когда Сашка напирал на них со всей сокрушительной мощью своего кобелиного обаяния, ухарски щуря зелёные глаза. Даже если бы Сашка не пел под гитару нежным лирическим тенором есенинские романсы, убийственная аура, распространяемая им, как радиоактивное облако, действовала не только на окрестных шалав, но и на холёных офицерских жён.

Остальные «битлы» тоже были хоть куда: симпатичные, смешливые и ласковые, так что им ни разу не довелось платить шалавам — всё проистекало полюбовно. Тратиться им приходилось только на дефицитные резиновые изделия номер два, но у Сашки были связи и среди местных аптекарш, так что никто из парней ни разу ничего не подцепил.

Вот такая обстановка царила в гарнизонном Доме офицеров Советской Армии, когда Варя Скворцова пришла туда заведовать библиотекой.

* * *

Прежняя заведующая, Алла Владимировна, уехала вслед за мужем-майором в другой гарнизон. Не то, что бы солдаты прямо рвались в библиотеку, но это было тихое цивильное место с мягкими стульями, полное умных книг и интересных журналов, самым захватывающим из которых был «Советский воин», на третьей странице обложки которого всегда красовалась «девушка месяца» в купальнике. Самые ушлые солдаты-читатели умудрялись ещё при Алле Владимировне отчекрыживать наиболее грудастых красавиц лезвием «Нева», чтобы утащить к себе в казарменную тумбочку и там намертво прилепить к обратной стороне дверцы.

Но храм мудрости и красоты был закрыт на замок и опечатан с самого начала года. Поэтому, когда Сашка увидел, что подполковник Казанцев выводит из своего кабинета молодую девчонку в очочках, с гладко зачёсанными в хвостик светлыми волосами, направляясь к библиотеке, то сразу навострил уши и осторожно двинулся следом. Даже стенд с поломанными рейками под мышку прихватил для пущей конспирации.

Девчонка, кстати, была одета безобразно. Сашка даже не мог разобрать, какая у неё фигура под старомодными тряпками — тёмной длинной юбкой и кофточкой, будто бы вытащенной с бабушкиных антресолей.

Подполковник отлепил от дверного косяка библиотеки пластилиновую красную блямбу печати, деловито побрякал связкой ключей и открыл замок.

— Вся документация в полном порядке, Алла Владимировна оставила её здесь же, в библиотеке, — разливался соловьём подполковник. — Инвентарные книги и всё прочее. Фонд не очень большой, но все необходимые журналы выписываются. «Советский воин», «Военная мысль», «Политическое образование», даже «Наш современник» и «Юность». Кстати, — он многозначительно воздел кверху палец, — необходимо периодически собирать военнослужащих в актовом зале для проведения культурно-воспитательных мероприятий. Бесед, например. О вреде неуставных отношений!

Девчушка поправила очки и серьёзно кивнула. Она казалась совсем маленькой рядом с монументальным Казанцевым.

— Я сейчас пришлю вам ребят-срочников, они вымоют здесь полы и окна, — бодро заверил тот.

— Что вы, я сама! — застенчиво пробормотала девчушка, и Казанцев нахмурился.

— Эти лодыри всё равно шатаются без дела, а у них тут, между прочим, служба, — он резво обернулся и, конечно, сразу углядел Сашку с реечным стендом под мышкой, пялившегося на них из-за угла коридора. — Вот, пожалуйста, экземпляр. Рядовой Богданов!

— Я! Здрав-жлаю-трищ-подполковник! — браво гаркнул Сашка, поставив чёртов стенд на пол. Спохватившись, он выдернул из-под ремня заткнутую туда пилотку, проворно нахлобучил её на голову и лихо козырнул.

— Деятель! — скорбно констатировал подполковник. — Если этих орлов делами не занимать, Варвара Андреевна, они распустятся вконец. Поэтому пусть отдраят вам библиотеку.

По Сашкиному мнению, подполковник с удовольствием ввёл бы для всего своего ансамбля порку шпицрутенами, как в царской армии, и был бы не так уж неправ. Но мнения своего он благоразумно не высказывал, стоял, вытянувшись по стойке «смирно» и преданно ел глазами начальство. А заодно и Варвару Андреевну, новенькую библиотекаршу лет двадцати, в очочках и со светлым хвостиком на затылке.

«Страшненькую», — как высказался потом на репетиции балбес Ваган. Но сперва они вчетвером старательно отдраили библиотеку и вылили грязную воду из вёдер в «очко» сортира. Сама Варвара Андреевна лишь мельком показалась в библиотеке, пока они там шуршали: тихонько поздоровалась, промямлила: «Не буду мешать» и растворилась в обшарпанных коридорах Дома офицеров. Там, суля по галдежу, к ней немедля кинулись Марья Васильевна, отвечавшая тут за разные рукодельные кружки, и кассирша Наташа — чтобы опекать и расспрашивать, а потом и сплетничать о новенькой.

Но когда «битлы», сняв гимнастёрки, сами принялись плескаться возле двух умывальников в закутке у каптёрки, Варвара Андреевна как раз завернула туда же из своей чистой библиотеки. С большой банкой из-под дефицитных болгарских огурчиков в руках. Небось перетаскала обратно в библиотеку цветы, вынесенные после отъезда Аллы Владимировны в фойе, и решила их полить, догадался Сашка.

— Что же не сказали, мы бы вам сами все эти горшки перекидали, — весело укорил он библиотекаршу, пытливо изучая её реакцию на присутствие рядом четверых полуголых парней.

Однако его ждало некоторое потрясение. Варвара посмотрела на них сквозь очки безо всякого смущения, приветливо и с одобрением, словно… словно на те же цветы! — пришло Сашке в голову. И ответила серьёзно:

— Ну что вы, зачем! Вы и так всё за меня сделали. Спасибо вам большое.

«Вот так, значит», — удивлённо подумал Сашка. А потом содрал с шеи у Вагана вафельное полотенце, вытер мокрые руки, протянул Варваре ладонь и важно представился:

— Александр.

— Ваган, — радостно высунулся вперёд Ваган. — То есть рядовой Оганесян.

— Сержант Сейфуллин, — пробурчал Баграт, хмуро глядя на библиотекаршу. — Баграт. А это Васька, — он хлопнул рыжего по плечу, так что тот чуть присел. — Салага рыжая, он же рядовой Иваненко.

— Очень, очень приятно, — горячо заверила Варвара, с готовностью протягивая тонкую руку каждому по очереди. — Я Варя, называйте меня, пожалуйста, именно так и на «ты», а то мне как-то неудобно.

— На брудершафт-то мы не пили, — нахально ввернул Сашка, включив свою самую невинную улыбочку.

— Что вы имеете в виду? — удивилась Варвара, озадаченно моргнув. — Я вообще не пью.

— Вы, наверное, только что школу закончили, да? — вылез с догадкой рыжий.

— Ну что вы! То есть ты, — Варвара тихонько засмеялась. — Я уже даже институт заочно закончила, библиотечный, мне двадцать три года. Я просто долго работала в школе, тоже в библиотеке. Сразу после десятого класса туда пришла. Я люблю с детьми… но мама узнала, что здесь освободилось место. У моей мамы идея-фикс, —продолжала она, переводя доверчивый взгляд с одного «битла» на другого, — выдать меня замуж. Тут ведь офицеры, не то, что в школе, — она вздохнула и развела руками. — Я живу с дедушкой и с мамой. Ну вот, она меня пилила и пилила, пока я сюда не перешла. Но замуж я не собираюсь.

— Как, вообще? — промурлыкал Сашка. Господи, да она всё про себя сама выложила, как в детсадовской песочнице! Он рассмотрел её вблизи. Фигурка её, скрытая под мешковатыми шмотками, была ничего себе, по крайней мере, грудь и задница вполне себе имелись. И ноги длинные, Сашка понадеялся, что не кривые. Но косметики — ноль, ни капли, ни на губах, ни на ресницах. Носик остренький и длинноватый, а серые глаза зрительно уменьшались толстыми стёклами очков в уродливой оправе. В общем, Варвара Андреевна была несимпатичной и совсем не умела скрывать недостатки своей внешности.

Не то чтобы Сашка стремился незамедлительно окучить новую библиотекаршу — он в своём Доме офицеров обычно не рыбачил, ибо хлопот потом не оберёшься — но охотничью стойку сделал автоматически.

— Нет, ну если влюблюсь, тогда, конечно, выйду, — объяснила Варвара всё так же доверчиво и серьёзно, прижимая к себе банку с водой. — В общем, вы приходите ко мне читать, ребята, не стесняйтесь, я уже разобрала все журналы за полгода.

Она улыбнулась и ушла, постукивая каблучками. «Битлы» озадаченно посмотрели ей вслед, потом друг на друга.

— Правда такая наивнячка или прикидывается? — требовательно спросил Сашку Баграт от общего имени.

— Я выясню, — уверенно пообещал Сашка.

* * *

Наступил День Воздушного Флота СССР, то есть праздник всего гарнизона вообще и Дома офицеров, в частности. «Битлы» летали по очагу культуры с раннего утра, надраивая полы, расставляя стулья в президиуме актового зала для почётных гостей и отлаживая звук на микрофоне. Ожидался большой торжественный концерт. Даже гала-концерт, потому что Ваган должен был демонстрировать фокусы, супруга подполковника Казанцева, Роза Львовна, — играть на пианино бетховенскую пьесу «К Элизе», Баграт — показывать силовые упражнения с гирями, а пионеры из ближайшей школы — танцевать «Яблочко». В заключение весь состав «Голубых погон» собирался исполнить бессменное «Не зря в судьбе алеет знамя».

Но тут Сашка дал маху. Пацаны из самолётной обслуги потихоньку приволокли за кулисы разбавленный авиационный спирт. И он на правах «деда» несколько раз к нему приложился, пока Ваган на сцене плёл в воздухе затейливые кружева, а Баграт подкидывал гири под дружные аплодисменты офицеров и их нарядных жён. В результате, когда пришло время петь про знамя, Сашке прихорошело настолько, что он даже микрофон не смог подключить. А ведь он был в ВИА солистом, по новомодному, хедлайнером, и запевал каждый куплет, после чего остальные бодро горланили припев.

Сунув Сашке микрофон, Баграт оглядел солиста с некоторой тревогой и прошептал:

— Ты с чего так назюзюкался-то?

— Так праздник же, — глупо улыбаясь, поведал Сашка и с интересом воззрился в слабо освещённый зал, где, как ему показалось, промелькнула новая библиотекарша.

Баграт только головой покачал.

— Выступает вокально-инструментальный ансамбль «Голубые погоны»! Музыка Мовсесяна, слова Рождественского! «Мы армия народа»! — хорошо поставленным звенящим голосом с лёгким армянским акцентом объявил Ваган и под общие аплодисменты встал на своё место к ударной установке.

Сашка выпрямился, стараясь максимально сохранить равновесие, и залихватски пропел первый куплет:

— Стоим мы на посту повзводно и поротно, бессмертны, как огонь, спокойны, как гранит, мы армия страны, мы армия народа, великий подвиг наш история хранит!

Прозвучал проигрыш, и остальные «битлы» задорно грянули:

— Не зря в судьбе алеет знамя… — и далее по тексту Роберта Рождественского, который, хоть и был замечательным поэтом, но для этой песни явно не очень постарался. Однако подошло время второго куплета. Сашка снова бойко ударил по струнам и во весь голос завёл:

— Стоим мы на посту повзводно и поротно, бессмертны, как огонь, спокойны, как гранит, мы армия страны, мы армия народа, великий подвиг наш история хранит!

Он заметил, как Баграт, возвышавшийся рядом, изумлённо разинул рот — не для того, чтобы петь, а просто разинул. Вдаваться в причины изменения его мимики Сашке было некогда — настала пора припева про алеющее знамя.

К сцене почему-то пробился капитан Калинин. Глаза его метали молнии, он беззвучно шевелил губами. Сашка опять же не понял, чего он там хотел, как не понял и того, почему Ваган таращится на него, выразительно дёргая чёрными бровями.

Но разбираться во всём этом ему снова оказалось некогда — подошло время для следующего куплета. Сашка в очередной раз бодро стиснул микрофон и загорланил:

— Стоим мы на посту повзводно и поротно, бессмертны, как огонь, спокойны, как гранит…

Он хорошо усвоил, что всего куплетов три, этот как раз был третьим по счёту, так что Сашкино соло на этом и заканчивалось. Оставалось допеть припев, что он и сделал вместе со всеми. Гром аплодисментов, десять шагов к свободе, и Сашка с облегчением нырнул за кулисы, за пыльный бархатный занавес. Там, однако, его сгребли за грудки крепкие лапы Баграта. Сашка обалдело мотался в этих лапах туда-сюда, как тряпичная кукла, а над его головой гремел свирепый бас капитана Калинина:

— Ты что, издеваешься, что ли, Богданов?!

Сашка никак не мог взять в толк, почему это он издевается. Его даже замутило от немилосердной тряски. Но тут рядом с ним прозвенел негодующий и чистый девичий голосок:

— Да вы что?! Разве он издевается? Он же просто забыл слова! Он переволновался и забыл! Как Мишка в «Денискиных рассказах»! «Папа у Васи силён в математике», вы что, не читали, что ли?

Сашка повернул гудящую голову и встретился взглядом с серыми сочувственными глазами новой библиотекарши, сияющими за стёклами очков. Её тонкие пальцы решительно потеребили Баграта за рукав, и тот послушно поставил Сашку на пол.

Папа у Васи?.. Вот чёрт, сообразил вдруг Сашка, да он ведь и правда спьяну спел трижды один и тот же, первый, куплет этой несчастной песни!

Он снова заглянул в широко раскрытые ясные глаза библиотекарши и окончательно офигел, поняв — она действительно так думала! Что он просто волновался!

— Папа у Васи, значит? — крякнул капитан Калинин, потирая щёку. — Ну-ну.

На следующий день Варвара обложилась журналами «Советский воин» и принялась готовить беседу о неуставных отношениях, вернее, об их недопустимости в крепкой армейской семье. Маявшийся головной болью Сашка и Васька болтались рядом, по мере сил её консультируя.

— Нет, — сказала Варвара, задумчиво грызя кончик шариковой ручки, — я что-то недопонимаю.

Губы у неё были красивые, хоть и не накрашенные. Пухлые такие.

— В войну ведь не было никакой дедовщины, что в Отечественную, что в афганскую, — серьёзно продолжала она. — Потому что один за всех и все за одного, сам погибай, а товарища выручай. Как же иначе?

Сашка закашлялся. Хотел ли он погибнуть за рыжего? Как-то раньше он об этом не задумывался.

— Знаешь… — пробормотал он неловко. — Мы же не на войне. Давай не будем про это.

«Афганка» ещё шла где-то там, очень далеко от их дальневосточного города, в который почти не приходили самолёты с «грузом двести». Сашка сам пел под гитару про эти самолёты, про Кандагар и про ребят, которых надо прикрыть с «вертушки» от душманских пуль. Он растерянно переглянулся с Васькой.

— Давай, — с готовностью согласилась Варя. Глаза у неё стали тревожными.

— Просто они же ничего не знают, эти салабоны… ну, новобранцы то есть, — попытался объяснить Сашка. — Если я их всему учу, пока они не наблатыкаются, то я же их и строю, это справедливо.

— Ты? — ахнула Варвара, и Сашка спохватился:

— Ну, это к примеру. Какое тут, в армейке, братство? Человек человеку — волк. Ни денег, ни жратвы, грузят всё время разной бедой… писем из дому нет, девчонка бросила… Никакого просвета. А ты про братство.

Получилось с надрывом, он даже сам испугался, а Варварины глаза стали больше оправы её старомодных очков. Она пролепетала, глядя то на него, то на притихшего Ваську:

— Если вам нужны деньги, или вы есть хотите, ребята, вы только скажите, я помогу, чем могу…

— Скажем, — мгновенно ляпнул балбес Васька. Ну как было не отвесить ему щелбан по рыжему стриженому затылку? Сашка чудом удержался.

— Не скажем, — угрюмо буркнул он. — Вот ещё!

— Тебя что, девчонка бросила? — горестным шёпотом спросила Варвара.

— Н-нет! — замотал головой Сашка. Девчонок он сам бросал направо и налево, даже не вспоминая, как их звали. — Говорю же — я для при-ме-ра!

— А-а, — немного успокоилась Варвара. — Ну ладно тогда.

* * *

Вскоре Варвара одалживала «битлам» то рубль, то трёшку — Сашка сумрачно настаивал на том, что она именно одалживает — таскала им из дому мамины пирожки с картошкой и капустой, а также дедушкины рубашки — точь-в-точь клетчатые ковбойки Шурика из «Операции Ы», — для того, чтобы парни могли пойти в город хотя бы на верхнюю половину в штатском, а не в застиранных гимнастёрках.

В этих ковбойках она и вывела «битлов» на нашумевший спектакль первого на Дальнем Востоке независимого экспериментального молодёжного театра. Театр назывался «Мы!» — именно так, с восклицательным знаком, — а нашумевшим спектаклем стала эпатажная трактовка пьесы Чехова «Вишнёвый сад».

— Я уже купила билеты, — объяснила Варвара, умоляюще уставившись на «битлов». — Это совсем недорого. Ребята, мы с вами, как культурные люди, просто обязаны посмотреть этот спектакль!

Культурные люди переглянулись с некоторой тоской во взорах, а Сашка промямлил:

— Ну-у… э-э-э… мы как бы в армии вообще-то… Ю ин зе арми нау. А это получается самоволка.

Песня «You’re in the army now» как раз гремела из раскрытых настежь окон и даже из динамиков в парке имени Гагарина. Не давая забыть о тягомотном настоящем.

— На танцульки-то в парк по вечерам бегаешь… в кустах шуршать, и ничего, — поддел его нечуткий Баграт.

— Ладно, — буркнул Сашка, незаметно ткнув ехидного татарина кулаком в твёрдый бок. — Будем культурно развиваться. Если тебе комсомолец имя — имя крепи делами своими.

Варвара приняла сарказм за чистую монету и радостно закивала.

Поздним воскресным вечером четверо «битлов» в дедушкиных обносках и Варвара стояли в полуподвальном театральном фойе, оформленном то ли под ночлежку, то ли под бомбоубежище, и с любопытством озирались по сторонам, ожидая богемных откровений. Чего-нибудь типа спектаклей Романа Виктюка, которого ругали в «Советской России», а в «Огоньке», наоборот, хвалили. У Виктюка, кажется, даже была обнажённая натура!

Но никакой натуры они не дождались, а дождались появления подполковника Казанцева — в штатском и с супругой под ручку. Начальник Дома офицеров тоже решил приобщиться к высокому искусству и богемным откровениям. Узрев своих орлов во главе с библиотекаршей, подполковник вскинул брови так высоко, что они почти достигли лысины.

Варвара немедленно выступила вперёд, заслоняя собою застывших статуями офигевших «битлов» и затараторила как ни в чём не бывало:

— Добрый вечер. Вы тоже пришли на спектакль, Иван Алексеевич?

По Сашкиному мнению, было предельно ясно, что подполковник пришёл вовсе не за картошкой, но так же ясно было, что Варвара просто пытается вести светскую беседу.

— Хм, — отозвался подполковник, буравя орлов выразительным взором. — Да. Добрый вечер. Розочка, это Варвара Андреевна, наша завбиблиотекой. Культурно просвещает контингент.

Контингент тем временем, немного придя в себя, потихоньку пятился к выходу из театра, приятно улыбаясь подполковничьей супруге. Варвара вовремя всех догнала и потянула за собой в зал под сардоническим прищуром Казанцева.

Богемные изыски театральной труппы миновали «битлов». Их не впечатлило даже привидение, вывалившееся непонятно зачем из «многоуважаемого шкафа», к которому по ходу пьесы обращался с монологом чеховский персонаж. Они едва досидели до антракта, и там уж Варвара не смогла их удержать, вылетев вместе с ними под начавшийся дождичек.

— Всё, — мрачно предрёк Сашка, пока они мчались к автобусной остановке. — Конец. «Губа»! Таёжка!

Таёжка была местной танковой частью и сущей каторгой по сравнению с родным Домом офицеров.

Но Варвара подкараулила подполковника на следующее утро прямо на подходе к очагу культуры и горячо зачастила, молитвенно сложив руки перед собой, как отрок Варфоломей на знаменитой картине Нестерова:

— Иван Алексеевич! Ребята не виноваты! Они не хотели! Это я их уговорила и сама купила им билеты! Ведь об этом спектакле все говорят! Надо же повышать культурный уровень гарнизона! Можно записать это как культмассовое мероприятие! Иван Алексеевич…

Подполковник посмотрел в круглые умоляющие глаза Варвары, потом — на «битлов», которые с самого рассвета усердно возили мётлами по лужам, расчищая от листвы дорожки, и махнул рукой.

Всё обошлось.

* * *

Под крылышком Варвары парни благоденствовали. Ни одна шалава так их не опекала — будто мама. Ну или сестра. Соответственно, именно так они и стали к ней относиться — все, кроме Сашки, для которого, как в первобытные времена, каждая половозрелая особь противоположного пола, не связанная с ним по факту узами кровного родства, являлась объектом охоты. Поэтому при виде Варвары у него тоже автоматически включалась программа тетеревиного токования, распускания хвоста и рассылания обволакивающих томных взоров. Беда была только в том, что Варвара — возможно, сослепу — этих масленых взглядов совершенно не замечала, а токования не слышала, ибо всегда находила тему для более интересного разговора — например, о вышедшей в журнале «Нева» повести Владимира Высоцкого.

Как-то вечером Баграт припёр Сашку к стене возле каптёрки и очень тихо, но выразительно произнёс:

— Ты, Казанова хренов, завязывай на Варьку глаз ложить и с толку её сбивать!

Материализовавшиеся рядом, как по волшебству, Васька с Ваганом согласно закивали, словно китайские болванчики. Такой болванчик стоял у Сашкиной бабушки в серванте и кивал очень долго, если в него тыкали пальцем.

— Нет такого слова в русском языке «ложить»! — вяло огрызнулся Сашка. Без боя он сдаваться не привык. — Есть слово «класть». Чего вы на меня взъелись?

— Того, — исчерпывающе сообщил Баграт, не выпуская его плеча. Прищур у него был нехороший, будто у какого-то Челубея. — Ты же трахаешь всё, что движется, а что не движется — толкаешь и тоже… того. Так вот. Варьку не трожь. Я понятно объясняю?

— Да что ты пристал?! — взъярился Сашка, с трудом отпихнув от себя этого мастодонта и раздражённо поправив выбившуюся из-под ремня гимнастёрку. — Вы что, не видите — она даже не понимает, что я пытаюсь её склеить!

Он впервые озвучил мысль, царапавшую его самолюбие, как заноза. С Варварой его кобелиный обаяж впервые не сработал. Даже сталкиваясь с полуголым Сашкой где-нибудь возле умывальника, она доброжелательно взирала на него, словно детсадовка на товарища по младшей группе, только что слезшего с горшка.

— А мы о чём? — внушительно подтвердил Баграт. — Она не такая. Вот и не лезь!

— Солдат ребёнка не обидит, — пробурчал Сашка, косясь на пацанов с некоторой опаской: в таком рыцарском запале они вполне могли ему и в морду въехать. И Варвары не было рядом, чтобы его выручить! — Я ж как лучше для неё хочу, вы, олухи! Чего она, как малолетка? Мама её сюда из школы специально переправила. Чтобы она тут начала… того… вести недетскую жизнь. Сама же Варька рассказывала, вы что, не помните?

— С тобой, что ли, вести? — снова нехорошо прищурился Баграт.

— Да хоть с кем! — вызверился Сашка. — Здоровый секс полезен для здоровья! Надо же ей с кем-то встречаться… отношаться…

Ваган сморщился так, словно кислую антоновку раскусил. Нежный какой!

— Короче, — решительно заявил Сашка и ещё раз одёрнул гимнастёрку. — Я просто произведу эксперимент. Попробую её окучить прямо при вас!

— Э-э? — оторопел Баграт.

— Да! — с пафосным надрывом провозгласил Сашка. — При вас, придурки, понятно? Чтобы вы меня хрен знает в чём не подозревали! Ну, то есть, не совсем при вас, но вы будете типа за углом. Если её не пробьет, я умою руки, как Понтий Пилат, и отступлюсь. Честное пионерское, под салютом.

Про Понтия Пилата Сашка вычитал у Булгакова — Варвара сама отложила ему дефицитную книжку.

— Больной, — после некоторого раздумья резюмировал Баграт, посмотрев в Сашкины вытаращенные от решимости глаза. — Ладно, гусар летучий, рискни. В первый и последний раз. А мы присмотрим.

И продемонстрировал Сашке свой смуглый кулак — размером с футбольный мяч, никак не меньше.

— Троглодит, — скорбно вздохнул Сашка и принялся напряжённо обдумывать детали операции, призванной пробудить Варвару, как спящую красавицу из сказки, к активной половой жизни.

Желательно, конечно же, с ним.

* * *

Операцию под кодовым названием «Спящая красавица» Сашка назначил на субботу, потому что по субботам в очаге культуры не толкались офицеры, а Варвара, наоборот, была на рабочем месте до самого вечера. Да и видеомагнитофон «Сони» по субботам всегда обретался в каптёрке на хранении. Зато по воскресеньям он нещадно эксплуатировался в видеозале, с утра демонстрируя мелюзге «Тома и Джерри», днём — «Коммандо» или «Рэмбо» — мелюзге постарше. А по вечерам наступало время эротики в виде «Эммануэли».

Поразмыслив, Сашка решил «Эммануэль» пока не использовать, а подобрать порнуху покруче, чтобы до неразбуженной Варвары сразу дошло, что к чему и почему. «Горячие пляжные девочки» для его просветительских целей вполне годились.

— Варь, а можно тебя попросить. — начал он, подкравшись к Варваре примерно за час до закрытия библиотеки.

Та с готовностью кивнула, хотя понятия не имела, о чём он собирался просить. Сашка даже почувствовал некоторые угрызения совести, но уверил себя, что всё это он затеял исключительно для Варвариной пользы. Что это такое, в самом деле, девчонке двадцать три, а она всё как грудной младенец! В СССР секса нет, что и ляпнула какая-то дурища на телемосте Владимира Познера. Такого позорища Сашка, как передовой комбайнёр сексуальной нивы, спокойно пережить не мог.

— Заштопай мне, пожалуйста, гимнастёрку, порвал, — вздохнул он.

— Так неси, — удивилась Варвара.

— А после работы у нас в каптёрке можешь? Тут как-то неудобно. Не торопишься? — скороговоркой осведомился Сашка и затаил дыхание.

— Конечно, могу, — пожала плечами Варвара. — Закрою библиотеку и заскочу. Ты там всё приготовь.

— Угу, — промычал Сашка и испарился. Он уже всё приготовил!

Ровно в шесть он шуганул от каптёрки за угол коридора отиравшихся там «битлов» во главе с настороженным Багратом, который так переживал за библиотекаршу, словно та была его родной сестрой, отданной на растерзание насильнику. От его укоризненных взоров Сашка и вправду почувствовал себя каким-то растлителем малолетних. Вот чёрт…

Наконец по скрипучим половицам бодро простучали Варькины каблучки, Сашка незаметно показал Баграту кулак и гостеприимно распахнул перед Варварой дверь каптёрки.

— Прошу!

И даже прищёлкнул стоптанными каблуками своих кирзачей, как кавалергард, хоть это и было нелепо. Варвара, конечно, прыснула.

Койку, на которой ей предстояло сидеть, Сашка предусмотрительно застелил свежим одеялом, на тумбочку водрузил видак и телик, а окно задёрнул занавеской для создания интима. Любую другую девчонку все эти нововведения в каптёрке, как минимум, насторожили бы, но не Варвару. Та рассеянно огляделась, деловито устроилась на койке и спросила:

— Что зашить-то?

Своё обмундирование, грешным делом, Сашка специально порвал. Он мгновенно сунул Варваре в руки разодранную по шву многострадальную гимнастёрку, нитку с иголкой и сделал щенячьи глазки, как этот его взгляд называл бессердечный Баграт.

Дождавшись, когда Варвара склонит голову над шитьём, он потихоньку включил видак. А потом так же втихаря присел на край койки рядом с Варварой — коленом к колену.

Раздолбанная койка скрипнула и прогнулась, Варвара озадаченно покосилась на Сашку. Пляжные девочки на экране закопошились в песке и призывно замурлыкали. Появился загорелый бугай в плавках и принялся сдирать с них бикини. Варвара мельком глянула на бугая, откусила нитку и снова опустила взгляд на шитьё.

«Привет вам всем в шляпу», — обиженно подумал Сашка. Обидно ему стало не только за себя, но и за старающегося бугая. Обслуживать трёх девок разом сам Сашка нипочём бы не взялся.

Он кашлянул и поглядел на курносый Варькин профиль. Потом на её коленки, где раскинулась его заношенная гимнастёрка. Он приподнял своё тряпьё за краешек и нырнул под него рукой. Под него и под Варькину старомодную юбку. Коленки там оказались тёплыми и круглыми, Сашка затаил дыхание.

Варвара оторвалась от своего занятия и удивлённо уставилась на него:

— Ты чего, Сань?

— Э-э… — промямлил Сашка. Под этим кротким и невинным взглядом тропининской кружевницы он даже перестал вслушиваться в стоны и вздохи, несущиеся от телевизора. Но руку не убрал. — Ты вообще понимаешь, что мы тут смотрим?

— Нет, я же шью, — серьёзно объяснила Варвара и близоруко вперилась в экран. По её сосредоточенному лицу было заметно, что она старательно пытается разобраться в происходящем.

— Это порнуха, — проскрежетал Сашка замогильным голосом. Варвара обратила внимание на экранное действо, но на его ладонь у себя под юбкой — ни капельки. — Мужик и три девчонки. На пляже. Поняла?

Варвара даже шею вытянула.

— О… — она округлила глаза. — А-а… Вот, значит, как это происходит! Я так и думала, что это несложно.

Сашка поперхнулся.

— Знаешь, я сама догадалась, как это должно быть, когда читала «Трёх мушкетёров», — живо похвасталась Варвара, поворачиваясь к нему. — Но тут-то, конечно, гораздо понятнее, потому что наглядно. Спасибо, что показал, — она пошевелила коленкой, и Сашка машинально отдёрнул руку. — Но мне кажется, что в данный момент им всем, — она указала подбородком на экран, — как-то не очень удобно. Он что, не может это с каждой по очереди делать? Пусть остальные подождут, он же не убежит.

Сашка сам готов был убежать. Он даже вскочил. Не изучи он Варвару настолько хорошо, решил бы, что она издевается. Но она не издевалась, она в самом деле так думала!

У него вмиг упало всё, что начало подниматься.

Дверь каптёрки со скрипом приоткрылась, и в щель нетерпеливо просунулись три злорадно ухмыляющиеся рожи. Как же Сашка их ненавидел!

— Подслушивали, уроды? — устало прошипел он.

Баграт, широко улыбаясь, протянул руку и вывернул звук в телевизоре. Четыре голых тела на экране продолжали кувыркаться в песке, но уже в немом режиме. Это было похоже на художественную гимнастику, промелькнуло в голове у Сашки. Варвара свет Андреевна кого угодно могла навести на столь невинные открытия. По крайней мере, раньше порнуха никогда не навевала Сашке таких ассоциаций.

— Ты уже зашила этому гусару всё, что надо? — жизнерадостно поинтересовался Баграт, обрушиваясь на соседнюю койку. Пошарил под нею и извлёк оттуда свой аккордеон. — А то я тебе могу поиграть.

— Ой, давай, — обрадовалась Варвара. — У тебя так здорово получается!

Сашка едва не заплакал от досады. Операция «Спящая красавица» с позорным треском провалилась.

— Народная татарская песня «Кубэлэк»! — торжественно объявил Баграт и сосредоточенно склонился над аккордеоном.

…Когда капитан Калинин, решивший всё-таки в субботу вечером навестить вверенный ему контингент, заглянул в каптёрку, то обнаружил там идиллическую картину. Варвара Андреевна прилежно штопала гимнастёрку рядового Богданова, сержант Сейфуллин упоенно наигрывал на аккордеоне национальные мелодии, рядовые Иваненко и Оганесян благоговейно им внимали, притулившись за широкой спиной сержанта. А рядовой Богданов отрешённо пялился на экран подключённого к видеомагнитофону телевизора. На экране мельтешили какие-то тени, но при выключенном звуке сложно было разобраться, что там происходит. Капитан прищурился.

Баграт оборвал мелодию и вскочил, опустив аккордеон на койку. Экран телевизора вмиг погас — это постарался опомнившийся Сашка. Взлетели со своих мест и остальные орлы.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — лихо отрапортовал Баграт. — Личный состав гарнизонного Дома офицеров Советской Армии занимается самоподготовкой! Докладывает сержант Сейфуллин!

— Добрый вечер, Игорь Владимирович, — приветливо поздоровалась Варвара, тоже поднявшись с койки. — Я вот… Саше помогла гимнастёрку зашить. То есть рядовому Богданову. У меня всё равно лучше получается, чем у него. Вы его не ругайте, пожалуйста, я сама вызвалась и уже ухожу. Мама меня просила талоны на сливочное масло и на сахар отоварить. До свидания.

Она сунула гимнастёрку в руки окаменевшему Сашке, проворно взяла с кровати свою сумочку и попятилась к двери.

Капитан Калинин и орлы задумчиво проводили её глазами.

— Видеомагнитофон в кассу унесите, оглоеды, — устало велел Калинин.

Слово «оглоеды» не было уставным выражением, но суть отражало точно.

«Битлы» завалились спать в полном молчании, которое нарушил Баграт, обращаясь к Сашке:

— Убедился?

Сашка ещё немного помолчал, тяжело вздохнул и отозвался:

— Убедился. Я не её принц. Пусть ждёт своего. Но… — он выдержал многозначительную паузу и закончил: — Хоть принцем я и не буду, но феей-крёстной — постараюсь.

— Это как понимать? — настороженно поинтересовался Баграт.

— Увидишь, — загадочно отозвался Сашка. — Увидишь и обалдеешь.

* * *

Сашка решил выполнять миссию крёстной феи, начиная со следующего рабочего дня Варвары Андреевны — со вторника. Он промаршировал по красной ковровой дорожке, расстеленной от дверей библиотеки до Варвариной кафедры, и сурово вопросил:

— Ты почему не красишься? Косметики нету или не умеешь?

Варвара смущённо посмотрела на него сквозь очки. Её бледные щёки слегка порозовели.

— Не умею, — честно призналась она. — Купить, наверно, можно, хотя я точно не знаю, где. В галантерее? У меня мама не красится.

Сашка уже понял, что все бытовые знания об окружающем мире Варвара получала от мамы.

— Никакой галантереи! — ужаснулся он. — Что ты там достанешь? Тушь производства фабрики «Красная заря»?

— А что, есть какая-то другая? — хлопнула ненакрашенными ресницами Варвара.

— Понятно, — резюмировал Сашка после паузы. — Косметика за мной.

В очередной раз возблагодарив свои связи в женском мире, он втихаря покинул Дом офицеров и вернулся с целым косметическим набором. Чтобы заполучить такой дефицит, ему пришлось рассказать Свете из «Военторга» всё как есть про новую молодую библиотекаршу, которая не умеет краситься и не знает, где достать приличную косметику.

— Импортную, — подчеркнул Сашка. — Польскую хотя бы.

— Что, глаз на девку положил? — ревниво прищурилась Света.

— Ни в коем случае, — честно заверил Сашка. — Нетронутые цветуёчки не по моей части, ты же сама знаешь. Светуля.

Светуля с подозрением посмотрела в его правдивые очи, вздохнула: «Да уж знаю» и поманила в подсобку, откуда он вышел только через полчаса, ублаготворённый, ублаготворивший и нагруженный польской тушью, двумя видами теней, румянами и помадой. Всё это добро уместилось в аккуратной косметичке, которую расщедрившаяся Светуля выдала довеском.

— Это мне? Ты с ума сошёл… — пролепетала потрясённая до глубины души Варвара, когда Сашка позвал её в каптёрку и величественным жестом высыпал на койку содержимое косметички. — Сколько я тебе должна?

— Молчи, женщина, — отрезал Сашка голосом благородного грузинского разбойника Даты Туташхии. — Это я тебе задолжал. Мы все. И потом, я за это ни копейки не заплатил.

— А как же?.. — совсем растерялась Варвара.

— Да вот так, — вздохнул Сашка, разглядывая её намётанным взором. Чистый лист, право слово. Но это было даже хорошо. — Ты что, совсем никогда не красилась? — спросил он, хотя уже был уверен в ответе. — Ладно, смотри. Вот это маскара, тушь, то есть, для ресниц. Это тени. Тут по два цвета в каждой коробочке — голубой и серебристый, зелёный и золотистый. Зелёный кладёшь на верхнее веко, золотистый растушёвываешь под бровь. Это комплект. Так же и голубой с серебристым. Тебе и то, и то пойдёт, у тебя глаза серые. А румяна — вот сюда, на скулы мажь и растушёвывай кисточкой. Ты поняла? Ва-арь?

— Саня, но я ничего этого не умею… — в ужасе зашептала Варвара, уставившись на красивые коробочки, будто на гнездо смертельно ядовитых скорпионов. Она чуть не плакала. — Я только всё испорчу!

— Господи, чего ты там испортишь? Ну, сходи к бабам в бухгалтерию, они тебе покажут, как надо, — досадливо проворчал Сашка.

— Я не могу! — в панике воскликнула Варвара. — Они будут надо мной смеяться! И так уже смеются!

«Сучки», — подумал Сашка, вздохнул и скомандовал:

— Тогда бери зеркало. Угу, вот это, — зеркальце, всё в потёках мыльной пены, служило парням во время бритья. — Сейчас потренируемся. Тяжело в учении — легко в бою, кто сказал?

— Суворов… — пробормотала Варвара, дрожащими пальцами взяв коробочку с румянами. — Александр Васильевич.

Когда обновлённая библиотекарша в окружении «битлов» вернулась в библиотеку и снова уселась за свою кафедру, Сашка почувствовал такую гордость, словно в самом деле вывел Золушку на бал. Ваган показал ему большой палец, Васька уважительно развёл руками, а Баграт одобрительно похлопал по плечу своей увесистой дланью.

— Теперь очередь очков, — объявил Сашка не терпящим возражений тоном, подойдя к кафедре и пронизывающе уставившись в благодарные Варварины глаза.

В городской «Оптике» у него тоже имелись связи. Всё-таки, как ни крути, секс был великой силой. Когда-нибудь Варваре предстояло это понять, подумал Сашка и деловито добавил:

— Что у тебя с ногами?

— А что такое с моими ногами? — испугалась Варвара.

— Тоже не понял, — сурово встрял Баграт, а остальные посмотрели на Сашку с любопытством.

— Вот именно, что ничего, — отрубил тот. — А должно быть что-то. В смысле, ноги у тебя первый сорт, красивые. Сам убедился.

Варвара разинула рот и залилась румянцем, видимо, вспомнив наконец сцену в каптёрке.

— Но их никому не видно, — безапелляционно заключил Сашка, не обращая внимания на изменения в Варькиной окраске. — А должно быть видно. Поэтому, Варвара Андреевна, берёте ножницы и чик-чик… — он подвигал растопыренными пальцами в воздухе, — режете все свои юбки так, чтобы они не прикрывали ваших красивых колен. Или мне принесите, я обрежу.

— Мама… — слабым голосом проблеяла Варвара, уставившись на Сашку с мольбой и благоговением.

— Мама поймёт, — торжественно заверил её Баграт, тоже покосившись на Сашку прямо-таки восхищённо, и тот приосанился.

В каптёрке Баграт уважительно сказал Сашке:

— Кино такое было… или спектакль. Я забыл, как называется. Вроде бы какой-то профессор нашёл на улице цветочницу…

— «Пигмалион», — радостно отрапортовал начитанный Ваган. — Профессор Хиггинс и Элиза! Он на пари представил её герцогиней!

— И женился? — заинтересовался Васька.

— Вроде нет, — почесал в затылке Ваган. — А настоящий древнегреческий скульптор… ну, про которого миф, Пигмалион-то, этот женился!

Все внимательно посмотрели на Сашку, и он даже вспотел.

— Я жениться не собираюсь, — со всей решительностью заявил он. — Погулять охота. И вообще… Скоро дембель.

* * *

Варвара Андреевна покинула Дом офицеров даже раньше дембельнувшихся по весне Сашки и Баграта. Сперва на Новый год она в обновлённом виде и прикиде съездила по путёвке в какой-то черноморский санаторий. Путёвка досталась ей легко, потому что был не сезон. А вернулась она, как говорили в старину, уже помолвленной. Сашка только крякнул, глядя на фотографию жениха Михаила, которую Варвара всем со счастливой гордостью демонстрировала. Черноволосый крепкий парень на фотографии тоже счастливо и гордо улыбался. Ещё бы!

— Ужгород — это где? — спросил Сашка, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком уж уныло. — На границе с Польшей, что ли? Далековато…

В его голосе всё-таки просквозила вселенская тоска, и Баграт утешительно похлопал его по плечу.

— Страна-то большая, — рассудительно заметил он. — Будем встречаться где-нибудь посередине. У меня в Самарканде, например. Там у нас во-от такие дыни! И виноград. Не горюй, Сань. Встретимся, куда мы денемся!

Ваган и Васька энергично закивали.

— Обязательно встретимся, Портос, — через силу усмехнулся Сашка.

* * *

Шёл тысяча девятьсот восемьдесят девятый год. До распада Советского Союза оставалось около двух лет.

Развалилась Берлинская стена и режим Чаушеску в Румынии. Литва и Латвия приняли декларации о государственном суверенитете. По телевизору начались прямые трансляции со скандальных заседаний первого съезда народных депутатов СССР и «Рабыня Изаура», а бывшие диссиденты учредили общество «Мемориал».

Сотовой связи, Интернета и социальных сетей ещё и в помине нет было.

А через двадцать пять лет Варвара, Баграт, Сашка, Ваган и Васька встретились на «Одноклассниках.Ру».

Карадаг

«Как в раковине малой — Океана

Великое дыхание гудит,

Как плоть её мерцает и горит

Отливами и серебром тумана,

А выгибы её повторены

В движении и завитке волны, —

Так вся душа моя в твоих заливах,

О, Киммерии тёмная страна,

Заключена и преображена…»

(Максимилиан Волошин «Коктебель»)

Набережная Коктебеля насквозь пропахла виноградом «Изабелла», йодом, водорослями, пригоревшим на углях шашлыком. Напротив знаменитого дома Волошина заунывно наигрывал джаз-бэнд, а немного поодаль расположилась уже не «бэнд», а тру-банда настоящих рокеров, которые бодро оглушали конкурентов и праздно фланирующую публику чиграковским «Фантомом». Совесть они, очевидно, оставили в видневшемся неподалеку фирменном винном магазине «Коктебель», на ступеньках которого с блаженной улыбкой восседал бродяга в обносках и с картонкой на коленях. На картонке была накарябана незатейливая надпись: «Подайте на бухло». Подавали, и щедро — в основном мужики, сперва с хохотом расспрашивавшие бродягу, откуда он здесь, такой вот наглючий, взялся. Бродяга что-то бойко плёл в ответ, подбирая монеты и бумажки.

Инна смотрела на всё это весёлое безобразие, и на губах её стыла вымученная улыбка.

Ей было грустно здесь, среди беспечной вакханалии, в почти мифологическом южном раю, рядом с бродягой, похожим на Диогена, вылезшего из своей бочки.

А может быть, она просто устала? Вот именно, устала, и всё. Позади остались помпезные царские и графские дворцы, канатка на туманный Ай-Петри, залитая огнями Ялта, чинная Феодосия со знаменитым фонтаном Айвазовского… А теперь Инна стояла на набережной Коктебеля, окружённая полуголыми туристами в парео, шортах и сланцах, полупьяными музыкантами и аборигенами, торгующими с лотков всякой всячиной.

«Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,

Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,

Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело…»

Чобр — это, наверное, был чабрец. Он тоже продавался здесь, среди пучков других сушёных крымских трав — от мяты до адониса. Травы пахли тревожно и пряно. Торговавшая ими бабулька, поймав Иннин взгляд, поманила её к себе узловатым скрюченным пальцем:

— Вот эту травку мужику своему возьми, девонька. Называется она железница и мужской силы ой как прибавляет.

Покраснев, Инна засмеялась и покачала головой, отходя прочь.

Никакого мужика у неё сейчас не было. Последний из них исчез из Инниной жизни полгода назад. Менеджер по продажам их фирмы. Офисный романчик, ни к чему никого не обязывающий.

Пустой, как вся её жизнь.

Инна медленно побрела вдоль лотков, на которых лежала разная шебутня: тельняшки, можжевеловые подставки, огромные раковины, магнитики с картой Крыма… Она рассеянно прислушивалась к аккордам разбитных рокеров. Теперь те затянули чиграковскую же «Вечную молодость».

Волошин и его друзья почему-то казались Инне похожими на этих музыкантов — вечно молодые, вечно пьяные. Трудно было оставаться иными в таком волшебном месте, где на берег накатывал прибой, пахло чабрецом и виноградом «Изабелла», а ветер оставлял на губах привкус соли и йода.

«Сосредоточенность и теснота

Зубчатых скал, а рядом широта

Степных равнин и мреющие дали

Стиху — разбег, а мысли — меру дали…»

— Морская прогулка вдоль Карадага на настоящей пиратской шхуне! — звонко грянул у неё над ухом весёлый голос, и Инна даже подпрыгнула от неожиданности. К туристам здесь то и дело подбегали аборигены с такими же призывами, но паренёк, глядевший сейчас на Инну ласковыми чёрными глазами, был выряжен настоящим пиратом: в тельняшку и короткие лиловые шаровары, из-за пояса которых торчала рукоять ножа. Его кудрявые тёмные волосы перехватывала красная бандана, в правом ухе болталась огромная, якобы золотая, серьга, а пухлые губы растянулись в залихватской улыбке.

— Наша «Фортуна» ждёт только вас, мадам! — отчеканил парень, просияв ещё пуще в ответ на Иннин недоверчивый взгляд. — Всего пятьсот рублей, мадам!

— Да это грабёж! — воскликнула Инна, невольно засмеявшись, и мальчишка немедленно парировал:

— Так на то мы и пираты, мадам!

И легонько потянул Инну за локоть прохладными пальцами, а она шагнула к причалу, как загипнотизированная, неловко переступая каблуками босоножек по выбеленным солью прибоя доскам.

Это было и впрямь наваждение какое-то, но… шхуна, единственная из болтавшихся возле причала яликов и яхт, действительно походила на пиратскую: вплоть до чёрных парусов, сейчас свёрнутых, хлопавшего по ветру «Весёлого Роджера» на верхушке мачты и громадного снежно-белого попугая с грозно изогнутым клювом, запертого в большой клетке на юте — или как там называлась эта часть судна. Он один восседал на своей жёрдочке вольготно, а люди вокруг него теснились впритык друг к другу — на скамейках вдоль бортов и прямо на палубе. «Пираты» явно набрали на свою «Фортуну» куда больше народу, чем следовало.

— Пиастр-ры! — предсказуемо заорал попугай скрипучим голосом под общий хохот пассажиров. — Пиастр-ры! Кар-рамба! Комо эста? Мучо трабахо, покито песо!

Удивительно, но он не матерился, как того ожидала Инна. Щадил уши пассажиров.

Самих же псевдо-пиратов оказалось всего трое. Так нагло заманивший Инну на борт судёнышка чернявый матросик в красной бандане. Кряжистый, седой и давно не брившийся — видимо, для большей аутентичности — мужик, которого капитан, стоявший у деревянного, отполированного ладонями штурвала, отрекомендовал так:

— Старший помощник Лом!

На что экскурсанты, помнившие бравого Врунгеля и яхту «Беда», нервно захихикали.

И ещё был сам капитан.

В тельняшке и джинсах. Высокий, куда выше Инны с её «метр-семьдесят-пять-на-каблуках», как она всегда говорила. Худой. Очень загорелый. Черноволосый. Такой же небритый, как его старпом. С ясными зелёными глазами, от углов которых расходились лучики ранних морщин, светлевшие на смуглой коже.

И с деревяшкой, прикрученной к колену правой ноги. Вместо половины ноги, которой ниже колена не было вовсе. Только эта сужавшаяся книзу, как в старом фильме, деревяшка.

Инна обмерла.

Увидев, что все экскурсанты украдкой посматривают на его ногу, капитан весело сказал хрипловатым баритоном:

— Моя шхуна называется «Фортуна», а я — Одноногий Сильвер, что поделать, такова пиратская жизнь!

Он лихо стукнул своей деревяшкой о палубу, а когда окружавшие его люди неуверенно засмеялись, приказал, обращаясь к матросику:

— Отдать швартовы!

И продолжал, убедившись, что парень резво прыгнул к причалу:

— Это Максимка. Мы его спасли от рабства в турецком гареме, и он теперь у нас тут… отрабатывает карму. Мы его не обижаем, кашу всегда с горкой накладываем.

Голос его был совершенно серьёзным, большие загорелые ладони уверенно лежали на штурвале. Старпом тем временем запустил мотор, и капитан заговорил громче, разворачивая судно прочь от причала:

— Сейчас вы можете увидеть сразу два побережья: с одной стороны — холмы от Коктебеля до Орджоникидзе, а с другой — скальный монолит, изрезанный расщелинами и гротами.

На какие-то мгновения Инна перестала вслушиваться в этот, видимо, давно заученный рассказ. Щёки её пылали. Она машинально опустила руку за борт, пытаясь коснуться прихлынувшей волны, бирюзовой, как глаза человека за штурвалом. Море плескалось совсем рядом: шхуна осела глубже, чем требовала того техника безопасности.

— Аккуратнее, девушка, — вдруг спокойно сказал капитан, и Инна вздрогнула, поняв, что он обращается именно к ней. — Нарушите баланс.

Его глаза блеснули.

— А зачем вы столько людей взяли? — неожиданно для себя задиристо выпалила Инна. — Сами и нарушаете!

Капитан лениво изогнул тёмную бровь.

— Вы тоже выбрали «Фортуну». Мы никому не отказываем. Турецкие гаремы ждут.

Притихшие было пассажиры заулыбались.

— Взгляните лучше направо, — мягко продолжал человек, назвавшийся Одноногим Сильвером. — Вы увидите одно из самых знаменитых очертаний Карадага — профиль Максимилиана Волошина.

«И Коктебеля каменная грива;

Его полынь хмельна моей тоской,

Мой стих поёт в волнах его прилива,

И на скале, замкнувшей зыбь залива,

Судьбой и ветрами изваян профиль мой…»

Стихи всегда помогали Инне успокоиться, тем более такие стихи. Она судорожно вздохнула, уставившись на свои колени, пока остальные экскурсанты торопливо фотографировали «Волошина», возбуждённо переговариваясь. Но берег снова изменил свои очертания.

— Второй известный профиль Карадага — это профиль Пушкина рядом с Сюрю-Кая. А мы проходим мимо знаменитой «ванны молодожёнов» — вот она, видите грот? После того, как здесь высаживаются, купаются и проводят первую брачную ночь молодожёны, наутро судно забирает уже не двоих, а, можно сказать, троих, так что рекомендую, если среди вас есть новобрачные, — капитан подмигнул.

Грот темнел в проломе скалы — живописная пещера.

— Пробовали, кэп? — весело крикнул кто-то из экскурсантов, и под общий смех тот неспешно ответил:

— Бог миловал, но зато наш старпом, — он кивком указал на небритую физиономию, высунувшуюся из машинного отделения, — ночевал там раз шесть или семь.

— Восемь, — степенно поправил старпом.

— И теперь только на алименты и работает, — закончил капитан под аккомпанемент новых смешков. — А сейчас вы увидите торчащий из скалы Чёртов палец, он же палец Шайтана. На самом деле эта базальтовая скала, появившаяся после выветривания окружавших её более мягких пород. Но суеверные татары, жившие здесь, дали ей именно такое название. По их поверьям, однажды Шайтан, то есть Сатана, спустился на землю из ада, но тут ему не повезло — он утонул в раскалённой лаве. Ведь Карадаг — это потухший вулкан. Вот, и остался от Шайтана только палец.

Скала чернела, взметнувшись в небо — в самом деле каким-то чёртовым пальцем на фоне морской лазури. Если бы не капитан, Инна бы тоже сейчас схватилась за фотоаппарат или мобильник, чтобы запечатлеть это волшебное место. Но сейчас она могла только сидеть, вцепившись в скамейку.

— Теперь мы проходим мимо любопытного явления природы, — спокойно продолжал Сильвер. — Если бы мы могли бросить здесь якорь и прислушаться, то услышали бы стоны и завывания. Но это не шакал и не заблудившийся в горах турист. Звуки несутся вон из того маленького грота.

Все головы повернулись в ту сторону, куда он указывал.

— Грот традиционно носит название грот Шайтана и, по слухам, тянется на много километров вглубь горного массива. Здесь была база наших подводных лодок во время войны. Опять же, по слухам.

Инна снова на какие-то мгновения перестала слышать этот уверенный спокойный голос. Горячая волна ненависти вдруг захлестнула её, словно пресловутая лава. Да как он может, как он вообще смеет быть таким спокойным?!

Одноногий Сильвер, Господи Боже!

— ...А вот и основная цель нашего путешествия, — смуглая рука в очередной раз повернула штурвал, выравнивая качающуюся на волнах «Фортуну». — Арка Золотые ворота или Чёртовы ворота… но мы предпочитаем называть их всё-таки Золотыми, тем более, что под ними на дне лежат целые груды монет.

Инна, как и остальные пассажиры, заслонила ладонью глаза от слепящего солнца,

Впереди по курсу судёнышка прямо из бирюзовой воды вырастала причудливая каменная арка, над которой с пронзительными криками вились чайки — и у Инны защемило сердце от этой картины.

— Моя задача — провести «Фортуну через эти ворота, — с улыбкой отчеканил Сильвер, — и надеюсь, что я не промахнусь! — он дождался нескольких робких смешков и закончил: — А ваша задача — загадать своё самое заветное желание, взять монетку и швырнуть её так, чтобы она ударилась о скалу. Всем всё ясно? Приготовились… и молитесь!

Чернявый пацан Максимка прыснул, несколько подпортив торжественность момента, но седой старпом погрозил ему огромным кулаком, и тот проворно нырнул в крохотную каюту.

Шхуна уверенно вошла в створ тёмных базальтовых ворот, и тут же зазвенели монетки, ударяясь о скалу — некоторые, правда, до скалы не долетали, и «несчастливцы» разочарованно всплёскивали руками. Инна даже зажала ладони между колен, едва удерживаясь, чтобы не закатить глаза от досады, настолько всё это казалось ей глупым и детским.

Заветное желание, подумаешь!

Она поймала на себе внимательный взгляд капитана и тут же отвернулась.

— Небольшое уточнение, — после паузы торжественно провозгласил тот. — Желание сбудется только у тех, кто нырнёт в море и отыщет на дне именно свою монетку!

И наконец улыбнулся, от души забавляясь раздавшимся разочарованным гулом.

— Это была шутка, — добавил он, с королевским величием дождавшись наступления тишины. — А правда состоит в том, что мы сейчас обогнём Золотые ворота, бросим якорь, и все желающие смогут искупаться в открытом море!

Кто-то даже зааплодировал.

— В случае оверкиля у нас есть спасательные круги и жилеты, — безмятежно закончил капитан.

Мало кто из пассажиров захватил с собой купальники и полотенца, но зато все внимательно наблюдали за тем, как первым, скинув тельняшку и опереточные шаровары, сиганул с борта Максимка. За ним — довольно-таки оплывший и пожилой дядечка, не постеснявшийся ни своих габаритов, ни цветастых семейных трусов. Потом за борт прыгнул поджарый татуированный мужик, гордо объявивший:

— Будет что вспомнить на Северах!

Судёнышко угрожающе раскачивалось, заставляя пассажиров ахать и хвататься за скамейки, когда очередной герой прыгал с борта в море, но оверкиля всё-таки не последовало.

Пухленькая конопатая девица в алом сарафане и соломенной шляпке, сидевшая рядом с Инной, кокетливо и чуть капризно заявила, глядя на капитана:

— Я бы тоже хотела… но мне надо переодеться.

— Прошу! — капитан широким жестом показал ей на маленькую каюту у себя за спиной. — Старпом может вам помочь, хотите?

Лицо его снова было совершенно серьёзным.

— Нет, спасибо, я как-нибудь сама, — отпарировала девушка, неловко пробираясь вдоль борта к каюте и хватаясь сперва за плечи сидящих, а потом — за руку капитана, которую тот протянул ей, помогая забраться в каюту.

Максимка тем временем уже вскарабкался на борт, отфыркиваясь, мотая мокрой головой и сияя неизменной улыбкой. Он галантно подхватил под локоть вынырнувшую из каюты девчушку, на которой вместо алого сарафана теперь красовалось алое бикини.

— Спускайтесь вот сюда, сеньорита, не бойтесь.

«Сеньорита», а не «мадам», — отметила про себя Инна, рывком подымаясь со своего места, пока все зачарованно глазели на пышные прелести повизгивавшей и ойкавшей от страха девчушки. Максимка, даже не натянув своих лиловых шаровар, всё с той же галантностью помогал ей изящно спуститься с борта.

Под льняными брюками «капри» и белой блузкой у Инны был надет купальник. Не бикини, конечно: сплошной, тёмно-синий, подчёркивавший — и она это прекрасно знала — все изгибы тела, которое, невзирая на «мадам», было постройней, чем у только что плюхнувшейся в воду рыженькой «сеньориты».

Не глядя на капитана и на прочих зрителей, которые теперь с удивлением и вспыхнувшим интересом уставились на неё, Инна прошла к борту, осторожно переступая по палубе раскачивавшейся «Фортуны» босыми ногами и на ходу скручивая волосы в пучок на затылке.

Взгляд капитана обжигал ей спину. Она знала, точно знала, что он смотрит ей вслед. Пусть смотрит.

Она не отказалась от робко протянутой ей Максимкиной ладони. Опершись на его руку и по-прежнему не оборачиваясь, она оттолкнулась от борта и ласточкой сиганула в море. В зеленоватую, бирюзовую, аквамариновую, волшебную воду у Золотых — Чёртовых — ворот.

Прохладная вода на миг ослепила и оглушила её, сомкнувшись над головой, волны качнули её, относя ближе к почерневшему борту шхуны. Инна сделала несколько сильных гребков руками и вырвалась из глубины на залитую солнцем поверхность моря. Она всё ещё плохо различала то, что происходило вокруг. Гомонили пассажиры на шхуне, кричали чайки, рассекая напоенный солью воздух.

— Смотрите, вон там дельфины! — радостно закричал кто-то сверху.

— А вдруг акулы?! — раздался другой, испуганный, возглас.

Инна повертела головой: и в самом деле, неподалеку волны рассекал чернеющий плавник. Татуированный мужичок-северянин и толстый дядечка уже взбирались на палубу шхуны по сброшенному Максимкой веревочному трапу, подталкивая перед собой девчушку в алом бикини.

Инна не испугалась. Она знала, что это дельфины. И что они её не обидят, тоже знала. Это же не люди. Один из них проплыл совсем рядом, чуть задев её бедро своим шершавым боком.

Как странно. Она всегда считала, что у дельфинов шкура — кожа? — гладкая и скользкая. Дельфин скосил на Инну большой круглый глаз, вполне доброжелательный.

— Влезайте, влезайте обратно! — наперебой кричали люди с борта и протягивали Инне руки.

— Поднимайтесь на борт! — приказал строгий голос, а загорелая рука, тоже протянутая к ней, оказалась рукой капитана. Тот, выходит, даже бросил штурвал ради неё? Инна, ещё немного помедлив, ухватилась за его жёсткую ладонь и неохотно вскарабкалась наверх по колючим верёвочным перекладинам.

Пассажиры охали и ахали, глядя то на Инну, то на продолжавших резвиться рядом со шхуной дельфинов.

— Как будто в океанариуме, на представлении, — с завистью протянула пожилая жена толстого дядечки, накидывая тому на плечи большое полосатое полотенце. — Бывает же!

— Редко, но бывает. Девушке повезло… С якоря сниматься! — сумрачно скомандовал капитан, возвратившийся на своё место у штурвала, и прикрикнул на завертевшегося юлой Максимку, вознамерившегося было проводить до каюты рыженькую купальщицу. — К якорю, сказал!

Инна переодеваться не стала, хотя все показывали ей на каюту. Она накинула враз промокшую белую блузку поверх купальника — брюки надевать не захотела, надеясь хоть немного подсохнуть по пути в Коктебель. Снова ни на кого не глядя, она заново собрала влажные волосы в подобие причёски.

На обратном пути рыженькую девчушку всё-таки укачало. Старпом и Максимка засуетились вокруг неё, предлагая воду и массаж, пока на них не прицыкнула сперва Инна, а потом — капитан, уже не рассказывавший карадагские байки, а включивший какую-то попсню по судовой трансляции.

— Ой, как стыдно, никого не укачало, только меня, — виновато проговорила рыженькая, поворачиваясь к Инне.

— Ничего страшного, — бодро утешила Инна. — Может, это и не морская болезнь вовсе. Может, вы просто что-то не то съели на набережной.

— Нет, мою маму тоже всегда укачивает, поэтому она со мной и не поехала, — вздохнула рыженькая и встрепенулась, враз ободрившись. — Вон она меня встречает. Мама! Мама! — и замахала рукой.

«Фортуна» быстро приблизилась к причалу, на котором выстроилась новая очередь желающих прокатиться вдоль Карадага на «настоящем пиратском корабле». Пассажиры резво соскочили со своих мест и потянулись к сходням, где уже поджидали Максимка и старпом, помогавшие им спуститься с борта.

Инна замешкалась и пошла мимо капитана одной из последних.

— Спасибо, было очень интересно, — сухо обронила она, впервые прямо взглянув в его яркие прищуренные глаза.

— Здесь. На причале. В десять, — негромко и отрывисто проговорил тот, не отпуская штурвала, словно шхуна всё ещё была в открытом море.

— У меня закончилась экскурсия, я уезжаю, — отрезала Инна, солгав. Она ездила по Крыму сама по себе.

— В десять, — непреклонно повторил капитан.

* * *

В десять вечера набережная была ярко освещена и всё ещё полна безмятежно фланирующих по ней туристов. Инне показалось, что их стало даже больше, чем днём. Прямо на огромной деревянной бочке вовсю наяривал какой-то армянский ансамбль — свистела зурна, мягко грохал барабан.

Каблуки скользили по сырым доскам причала, возле которого в числе других яхт и яликов, освещённых разноцветными фонарями, мерно покачивалась на волнах «Фортуна». «Весёлый Роджер» был спущен, и клетки с попугаем на палубе не оказалось. Как и матроса, и старпома. Навстречу Инне поднялся только капитан.

Сильвер.

Она опять оперлась на его крепкую руку, прыгая на палубу. Заурчал мотор, шхуна начала медленно протискиваться между судами — прочь от причала. Капитан вновь занял своё место за штурвалом.

— Куда мы? — спросила Инна, становясь рядом с ним. И криво усмехнулась, сообразив: — Грот молодожёнов или как его там?

— Одному там причалить тяжело, — лаконично, без бахвальства отозвался Сильвер. — Бросим якорь неподалеку. Это красивое место.

— Я видела, — так же буднично согласилась Инна.

Когда стих рокот мотора и загрохотала якорная цепь, она просто закрыла глаза. Ждала, вся невольно сжавшись, пока губы Сильвера не коснулись уголка её пересохшего рта почти невесомым поцелуем. Мягким. Невинным.

Но руки его были настойчивыми, когда он укладывал Инну на одеяло, расстеленное прямо на палубе, и бережно снимал с неё одежду.

Инна послушно приподняла бёдра, когда дело дошло до трусиков. Она хотела как-то ему помочь. Как глупо… Слёзы жгли её зажмуренные глаза и просачивались сквозь ресницы — ненужные, предательские слёзы.

— Чш-ш, мы никуда не торопимся, — прошептал он, касаясь губами её мокрых щёк. Сцеловывая эти слёзы.

Волны одна за одной ударяли в борт «Фортуны», сильно её раскачивая, и такие же волны, тяжёлые и горячие, прокатывались по всему телу Инны до кончиков ногтей. Она вся дрожала, запрокидывая голову так, что затылок стукался о палубные доски. Капитан придерживал её за плечи, она ловила губами его тяжёлое дыхание.

Наконец звёзды вспыхнули и рассыпались над ними, огромные, яркие южные звёзды. Инна всё-таки заплакала, не в силах сдержаться.

Жёсткая рука Сильвера коснулась её шеи.

— Не плачь, — всё ещё хрипло дыша, пробормотал он. — Не о чем плакать.

— Как это произошло? — прошептала она. — Когда?

Он сразу понял, о чём она спрашивает. Его смуглое лицо в свете звёзд казалось высеченным из камня. Из тёмного угрюмого базальта, как весь этот проклятый, благословенный берег, где он стал калекой.

Карадаг, Чёрная гора.

— Восемь лет назад, — ответил он наконец — так легко, будто она спросила о том, когда он купил эту свою «Фортуну». — Несчастный случай. Просто несчастный случай, никто не виноват. Камнями в гроте завалило. Мне нравилось там лазить, изучать… Когда откопали, ногу было уже не спасти.

— Почему ты тогда не нашёл меня?! — закричала Инна срывающимся от горя и злости голосом, выворачиваясь из-под его тяжёлого тела. — Господи Боже, ну почему ты не сообщил мне?!

— Ин, мы расстались, — мягко сказал он, переворачиваясь на спину и укладываясь рядом с нею. — Я уехал сюда, ты осталась в Питере. У тебя началась своя жизнь. А у меня — своя.

— Но я всё ещё твоя жена! — зашипела Инна, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Она готова была его ударить. Бить кулаками по этому невозмутимому, ненавистному, любимому лицу. — Я бы приехала, если бы всё узнала!

— Мне твои жертвы не нужны, — отрезал он, коротко катнув желваками на скулах, и легко поймал её за руки, когда она всё-таки кинулась на него, как разъярённая кошка. — Ну-ну, остынь. Всё прошло.

— Ничего не прошло! — она задёргалась, пытаясь вырваться из его стальной хватки, но тут же притихла, осознав, что именно только что сказала.

Ничего не прошло.

Хотя они не виделись девять лет.

Полудетский, глупый студенческий брак. Мезальянс, как чопорно говорили её родители, коренные петербуржцы. Их дочь, такая серьёзная и утончённая, и этот «крымчак», абсолютно бесшабашный, без денег и без царя в голове! Её мама обвинила его в том, что он женился на «петербургской прописке», и он уехал. Вернулся сюда, на Карадаг. А она осталась в Питере, у холодного северного моря, надеясь, что он передумает. Что он вернётся за ней.

Но он не вернулся.

— Почему ты со мной не развелась? — спросил он едва слышно. — Детей же не было.

— Не знаю, — прошептала она, проводя кончиками пальцев по его широкой груди. — А ты почему?

— Не знаю, — он тихо рассмеялся, и его грудь колыхнулась под её рукой.

— Чёртов ты пират, — беспомощно пробормотала она и шмыгнула носом.

— А неплохая идея, согласись! — живо и с гордостью отозвался он. — Мы со Степанычем, со старпомом то есть, вскладчину выкупили эту посудину у одного грека. Но таких посудин тут хоть… кхм… кой-чем ешь, а нужна была такая фишка, замануха, чтобы нас отличали.

— Позиционирование, — со вздохом подсказала Инна, вытягиваясь рядом с ним и устраивая голову на его плече. Плечо было твёрдым, горячим и родным.

Словно она ночами напролёт засыпала на этом плече.

— Ну! — оживлённо подхватил он. — Тогда я начал плясать от этой несчастной ноги, — его грудь снова вздрогнула от озорного смешка. — У меня есть и нормальный протез, конечно же. Есть. Но это…

— Неправильно. Не «тру», — опять подсказала Инна, сама невольно начиная улыбаться. Он был неисправим!

— Не по-пиратски, — согласился он. — Я заказал вот эту деревяшку. А дед Егор… он с войны тоже с култышкой вернулся… научил меня, как её правильно юзать.

— Ты бы ещё глаз себе выбил, — проворчала Инна. — И чёрную повязку нацепил. Для вящей и бащей труёвости. Капитан Крюк!

— Не-ет, это уже слишком, — серьёзно возразил Сильвер. То есть Гришка. Её Гришка. — Тут как раз «Пираты Карибского моря» привалили. Мы попугая купили. Назвали его Флинтом. А потом Максимку подобрали — на пляже в Ялте, он там шлялся в набедренной повязке и в перьях, как идиот. С туристками фотографировался. Его папаша — дитя какой-то из Олимпиад.

— Московской, какой же ещё, — хмыкнула Инна, продолжая улыбаться. Все эти раздолбаи стоили друг друга.

— А ты кем работаешь? — спохватился он. — Что ты не замужем, я знаю.

В его голосе прозвучало такое самодовольство, что Инне опять захотелось хорошенько стукнуть его по бесшабашной башке.

— Я руководитель отдела, — неохотно ответила она. — В одной проектно-сметной фирме. Довольно крупной. Неважно.

Это и вправду было неважным.

— Ого! — с уважением сказал он, утыкаясь носом ей в волосы. Она чувствовала его тёплое дыхание на своей макушке. — Я всегда знал, что ты сделаешь карьеру, ты же такая умная и… амбициозная.

— Знаток! — насмешливо сказала Инна. Она как-то сразу успокоилась, приняв решение. — Я уже не амбициозная, всё, проехали. Лучше скажи, ты многих баб сюда привозил?

— Сюда — ни одной, — без колебаний откликнулся он.

— А почему? — продолжала неумолимо допытываться Инна, опершись на локоть и глядя ему в лицо. — Романтическое ведь место.

— Романтическое, — всё так же легко согласился он. — Но моя жена — это ты. А тебя я сюда никогда не возил.

Ах, вот даже как…

Инна откашлялась.

— Тогда для тебя не будет сюрпризом то, что я сейчас скажу, — сурово объявила она, продолжая смотреть ему в глаза. — Я твоя жена… и я остаюсь. Здесь, с тобой, на этой твоей «Фортуне». Твоим остолопам придётся принять это как данность. Я буду стирать ваши подштанники, чистить клетку вашему Флинту и следить за тем, чтобы вы не набивали на борт по пятьдесят человек.

— Сорок, — невинным голосом поправил он. Его глаза заблестели, губы дрогнули в мальчишеской улыбке. — Сегодня было всего сорок. Ну, в твоём рейсе. Скоро сезон закончится. Место на причале денег стоит, да и горючка недешёвая…

— Не прибедняйся, — ехидно сказала Инна. — И не спорь, я купилась именно на твои миллионы.

— Да ладно, на мою деревянную ногу ты купилась, это же так романтично, — нахально заявил он и прижал Инну, возмущённо брыкнувшуюся, за плечи к палубе. — А тебе пойдёт тельняшка!

И ловко перевернул её, усаживая на себя сверху.

Теперь настала её очередь изучать его, вспоминать: ладонями, пальцами, губами. Всем телом, Кожей к коже.

— Ты меня прикончишь! — простонал он, прерывисто дыша.

— Не-ет! — торжествующе засмеялась Инна, мотнув головой. — Что ты там говорил про «вернуться втроём»?

Море плескалось под ними, звёзды смотрели сверху. Позади стоял Карадаг.

Гвидо

Вельяминов не любил свою новую собаку.

Предыдущий его пёс — немецкая овчарка Грант — прожил у него десять лет. Можно сказать, они выросли вместе. Грант был свидетелем всех определяющих событий его взрослой жизни. Вельяминов окончил школу, потом университет, нашёл хорошую работу, потом открыл своё дело, женился, родил, выражаясь библейским языком, сына и дочь, и все эти годы Грант был рядом с ним. Глядел умными золотистыми глазами, терпеливо выслушивал вельяминовские сентенции или жалобы, если у того что-то не складывалось. Педантично присматривал за вельяминовскими малыми — те его обожали и учились ходить, вцепившись в густую рыжеватую шерсть на его холке.

Грант погиб глупо — и по вине Вельяминова. Тот понятия не имел, что у его пса с годами износилось сердце. Он, как обычно, покатил на мотоцикле за город, в степь. Грант исправно бежал позади. Вельяминов машинально прибавил скорость… а когда посмотрел назад, Гранта там уже не было.

Тот неподвижно лежал, растянувшись в бурой пыли за поворотом дороги. Мёртвый.

Ветеринар объяснил — мол, сердце не выдержало, бывает. Вообще овчарки не предназначены природой для долгого быстрого бега, они же не борзые и не гончие. «Но он же сам всегда… так делал», — едва слышно пробормотал Вельяминов, сглотнув комок в горле. Ветеринар только пожал плечами.

Жена и Лёшка с Машкой плакали навзрыд, когда Вельяминов сказал им о случившемся. Он похоронил Гранта в степи, недалеко от места, где тот погиб, завернув пса в свою любимую охотничью куртку.

А потом он купил этого щенка, Гвидо. Как же без собаки?

Дорого купил. Гвидо был пепельно-серым дратхааром с родословной, и кличка его на самом деле трудно выговаривалась. Но он не шёл с Грантом ни в какое сравнение. Он был весёлым дурнем с длинными лапами, которые заплетались на бегу. Он толком не понимал команд, и Вельяминов злился. Хотя и знал, отчего злится. Оттого, что этот придурковатый аристократишка — не Грант.

А Гранта было никак не вернуть, хоть убейся. Не вернуть того момента, когда Вельяминов, чёртов идиот, прибавил скорости, миновав поворот дороги, и оглянулся слишком поздно.

Но дети, когда Гвидо попал в дом, принялись восторженно возиться с ним, жена умилялась его косматой мордашке… и Вельяминов со своей новой собакой смирился.

Он возил Гвидо в степь — пока что не на охоту, но хотя бы присмотреться. Щенок радостно рыскал среди кустов и пожухшей травы, втягивая ноздрями разные приманчивые запахи. Вельяминов кое-как отработал с ним команду «Ко мне!», но тот прибегал на зов не каждый раз, и Вельяминов снова злился, отыскивая его в зарослях.

И вдруг однажды не нашёл.

Была поздняя осень, кусты уже сбросили жёлтую листву, и степь лежала как на ладони. Но мелкого дурня Гвидо нигде не было видно, и у Вельяминова сжалось сердце от тяжёлого предчувствия. Что-то случилось с его собакой, но что?!

Он понял, что, когда наткнулся на дыру в земле — сточный колодец, выводивший дождевую воду в трубу, а из неё — в один из притоков Волги. Вокруг города было полно таких колодцев, обычно прикрытых.

Вельяминов грохнулся на колени и, холодея, заглянул в дыру, где равномерно и страшно шумела вода. Он даже руку туда запустил сдуру – по самое плечо. Пальцы скользнули по липким стенкам, но не коснулись воды.

Щенок погиб — это было ясно как день. Он просто не мог выжить там, глубоко внизу, в склизкой чёрной круговерти, где после вчерашнего ливня неслись обломки веток и досок.

Но Вельяминов совершенно иррационально вскочил на ноги и побежал в степь.

Он точно знал, куда мчится, — к тому месту, где сточная труба выходила из обрыва. Там стояла решётка, задерживавшая крупногабаритный мусор.

Чёрт побери, дурачок Гвидо наверняка уже сто раз захлебнулся и стал таким мусором, — в отчаянии думал Вельяминов, стараясь равномерно дышать. Сердце у него буквально рвалось наружу, но машина, брошенная на обочине, не прошла бы по степным буеракам. Оставалось полагаться только на собственные ноги.

Спотыкаясь и оступаясь, Вельяминов пробежал, наверное, целый километр. Он издалека услышал шум льющейся вниз воды. Хватая раскрытым ртом казавшийся горячим воздух, он растянулся на краю обрыва и принялся судорожно шарить руками по загораживающей сток ржавой решётке.

Он почти сразу же нащупал за ней мокрое холодное тельце. И щенок был жив — он слабо заскулил, когда пальцы Вельяминова вцепились в его слипшуюся шерсть.

«Боже, Боже, Боже», — лихорадочно твердил про себя Вельяминов, одной рукой придерживая щенка, а второй — пытаясь отогнуть угол треклятой решётки. Только одно это слово.

Свесившись вниз и балансируя на краю осыпающегося обрыва, ежеминутно рискуя сорваться в бурлящую внизу воду, он наконец кое-как вытянул Гвидо наружу и за шиворот втащил наверх. Прижал к груди.

Щенок походил на грязную мокрую щётку. Когти его передних лап были сорваны, подушечки стёрты до мяса — так отчаянно он цеплялся за жизнь, пока подземный поток вертел и крутил его там, глубоко внизу. Но он был жив, моргал прижмуренными глазами и еле слышно скулил.

С трудом поднявшись на ноги, Вельяминов поспешил к своей машине, почти неразличимой вдалеке. Теперь надо было срочно ехать в город, к ветеринару.

Осмотрев Гвидо, ветеринар сперва сказал:

— М-да.

А потом:

— Это чудо какое-то.

Вельяминов тоже так считал.

У Гвидо была сломана правая задняя лапа, но в целом он не так уж сильно пострадал.

— Только он, наверное, теперь будет непригоден для охоты, — сокрушённо констатировал ветеринар. — Слишком серьёзный стресс.

Гвидо и Вельяминов посмотрели друг на друга, и Вельяминов выдохнул:

— Да и хрен с ней, с охотой.

Подумал и уверенно добавил, по-прежнему глядя в круглые вишнёвые глаза Гвидо:

— Но он пацан что надо. Он справится.

Убогий

В домах живут домовые, в вагонах — вагонные, в библиотеках — библиотечные, в больницах — больничные, а вот Фаддей и сам не знает, кто же он теперь. Его как раз из больницы сюда перевели, он растерян и несколько обескуражен.

Тут четыре этажа, и на каждом полно народу. Сидят в унылых коридорах на банкетках и в инвалидных колясках. Их сопровождающие подпирают стены. И все ждут чего-то, просительно заглядывая в глаза каждому человеку в белом халате.

У тех, что в белых халатах, лица надменно-брезгливые. В больнице тоже такие были, но не все, решает Фаддей. Там хотя бы лечили, а тут…

— Это называется МСЭ, медико-социальная экспертиза, — снисходительно разъясняет ему Леонтий. — По-старому ВТЭК. Ну чего ты глазами лупаешь?

Леонтий отвечал за это здание много лет, а теперь его перевели. Повысили. Он будет отвечать за городской муниципалитет. В народе — Дом Советов. Леонтий, наверное, очень умный, недаром его назначили именно туда.

— На первом этаже — дети с разными отклонениями, — продолжает тот свои лаконичные объяснения. — На втором — взрослые с общими заболеваниями. Ну, сердце там, печень. По которым инвалидность дают. На третьем — слепые, на четвёртом глухие.

— А… почему так? — решается спросить Фаддей.

Леонтий безразлично пожимает плечами:

— Удобно. Надо же их всех как-то сортировать. Их тут тьма тьмущая. Всем пенсию подавай. И разные другие льготы, — он машет рукой. — Пошли, пройдёмся, сам увидишь.

Он ведёт Фаддея по первому этажу, скользя мимо одинаковых дверей с разными цифрами на них, мимо людей — взрослых, которые кажутся испуганными и сбитыми с толку, и детей, взвинченных, кривляющихся, но тоже напуганных. Фаддей едва не спотыкается об мальчика, который раскачивается из стороны в сторону, сидя прямо на полу под подоконником. Сильно раскачивается, едва не ударяясь головой о батарею. Никто не обращает на него внимания. Фаддей успевает подставить ладонь под его коротко остриженный затылок. Мальчик замирает, смотрит прямо на Фаддея глубоко посаженными глазами. Глаза сильно косят, по острому подбородку течёт блестящая ниточка слюны.

Леонтий раздражённо встряхивает Фаддея за плечо.

— Пошли отсюда, что ты завис, как этот даунёнок…

— Он меня видит? — тихо спрашивает Фаддей, напряжённо всматриваясь в лицо мальчика, который наконец фокусирует на нём разбегающийся взгляд.

— Шут знает, — бурчит Леонтий сердито. — Я так и не понял. Оно мне надо? Я приставлен только к дому, не к людям.

— А где его родители? — допытывается Фаддей, хотя и видит, что это злит Леонтия.

— В кабинете, наверное, — тот тычет тонким сухим пальцем в сторону двери под номером «6», из-за которой доносится громкий раздражённый голос и чьё-то робкое бормотание в ответ.

— Но как же так? — слышит Фаддей. — Почему не положено? Он же болен. Вы же видите, это неизлечимо. А мы в общежитии живём. Туалет один на весь этаж. Очень тяжело.

«Всем пенсию подавай. И разные другие льготы», — вспоминает Фаддей слова Леонтия и решительно берёт мальчика за тонкое запястье, поднимая с пола, с исшарканного линолеума. Тянет за собой в кабинет.

— Эй! Ты чего? — спохватывается за его спиной Леонтий, но Фаддей не слушает. Он хочет, чтобы кто-то с раздражённым уверенным голосом увидел мальчика, которому «не положено».

— Саша, куда ты? — пугается женщина с измождённым усталым лицом, топчущаяся возле стола, за которым сидят трое в белых халатах. — Я же тебе не велела!

Фаддея она не видит. И никто его не видит. На него даже и не смотрят, потому что мальчик Саша кидается к столу, хватает синий маркер и начинает что-то упоенно рисовать прямо на разложенных там бумагах.

— Женщина! Уберите своего ребёнка! Вы зачем его сюда привели?! — наперебой восклицают сидящие за столом, пытаясь спасти свои важные бумаги. Мальчик Саша заливисто хохочет, бегая вокруг стола. Он счастлив. Он, наверное, любит рисовать, думает Фаддей, выволакиваемый Леонтием из кабинета.

— Если ты будешь тут каждого за ручку водить… — грозно шипит Леонтий, больно сжимая его локоть.

«Тебя выгонят», — мысленно продолжает Фаддей.

— Тебе никакого сердца не хватит, — неожиданно и очень грустно заканчивает Леонтий, моргая светло-голубыми усталыми глазами.

Может быть, его перевели в Дом Советов, чтобы он отдохнул?

— Ничего, оно у меня крепкое, — бодро врёт Фаддей. — Я справлюсь, честно. Только объясни всё-таки, как я теперь буду называться. Ты — муниципальный, а я кто?

— Убогий, как все они тут, — ворчит Леонтий. — У-бо-гий.

— Это тот, который у Бога? — догадывается вдруг Фаддей, и Леонтий, вздохнув, кивает.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге