Агротерапия как возвращение в доэдипальную стадию

Глава 1

Дача была куплена Марго три года назад — не столько ради картошки, сколько ради, как она выразилась, «пространства для психической регрессии с сельскохозяйственным уклоном». Андрей Петрович, заслышав эту формулировку, сразу понял, что его ждёт нечто среднее между каторгой и групповой терапией. И не ошибся.

В электричке Марго устроилась у окна и, едва состав тронулся, принялась комментировать пейзаж:

— Рельсы — это классический символ. Две параллельные линии. Никогда не сходятся, но всегда рядом. Амбивалентность человеческих отношений. Мы едем по ним, Андрей. Ты понимаешь? Мы — травма на колёсах.

Андрей Петрович, прижимая к груди рюкзак с рассадой, покосился на соседей — не слушают ли. Соседи, к счастью, уткнулись в телефоны и обсуждали шашлык. Им было не до психоанализа.

— А электрический ток, который питает поезд, — продолжала Марго, — это либидо. Без него состав стоит. И человек стоит. Всё стоит.

— Я понял, — коротко сказал Андрей Петрович. — Без либидо никуда.

— Ты делаешь успехи.

Он вздохнул и уставился в окно. За окном проплывали дачные посёлки — скопления домиков с теплицами, которые, он знал, через пять минут будут объявлены «коллективным бессознательным в архитектурной форме».

Так и вышло.

На станции их встретил дядя Коля — сосед по участку, сантехник и, как выяснилось за последние месяцы, главный конкурент Марго в области спонтанного фрейдизма. Он был в старой кепке и резиновых сапогах, держал под мышкой саженец яблони.

— Приехали, — констатировал он. — А я тут как раз дерево сажаю. Понимаете, Марго, по Фрейду, сажать дерево — это же...

— Сублимированное размножение, — подхватила Марго. — Мужчина, который не может или не хочет продолжать род, переносит своё либидо на растение. Это классика.

— А я просто яблоки люблю, — добродушно сказал дядя Коля. — Но сублимация так сублимация. Пойдёмте, покажу, где у вас тут сорняки взошли.

Сорняки действительно взошли. Ими зарос весь участок — зелёные, нахальные, торчащие из каждой щели.

— Это твои вытесненные желания, — сказала Марго мужу, обводя рукой грядки. — Ты не работал с землёй всю зиму, и вот — прорвалось. Чем дольше подавляешь, тем выше сорняк.

— Это просто мокрица, — заметил дядя Коля, нагибаясь. — И одуванчик. И ещё лебеда. Никакой мистики.

— Одуванчик — это вытесненная агрессия, — не сдавалась Марго. — Жёлтый, как холерик. А когда седеет и пускает пух — это сублимация гнева в меланхолию.

Андрей Петрович, не вступая в дискуссию, взял тяпку и начал полоть. Тяпка вонзалась в землю с влажным чавканьем.

— Ага, — оживилась Марго. — Тяпка. То же, что и лопата, но с изогнутым лезвием. Менее агрессивный фаллический инструмент. Ты переходишь от грубого проникновения к более утончённому...

— Марго! — рявкнул он.

— К более утончённому воздействию, — невозмутимо закончила она и уселась в шезлонг — наблюдать.

Дядя Коля тем временем выкопал ямку для яблони, установил саженец и начал закапывать корни. Марго переключилась на него:

— Смотрите, Андрей: дядя Коля сейчас закапывает дерево. Корни — это бессознательное. Они уходят в землю, их никто не видит, но именно они держат крону. Это идеальная метафора психики. А земля — это материнская утроба, в которую возвращается вытесненное.

— Ага, — согласился дядя Коля, утрамбовывая землю ногой. — А компостная куча тогда — это Оно. Туда всё сбрасываем и забываем. А оно там живёт, гниёт, трансформируется и в итоге удобряет наши огурцы. Без Оно, Марго, ни один огурец не вырастет. Я так считаю.

Марго захлопала в ладоши:

— Дядя Коля, это гениально! Компост — это Оно! Гниющее, тёмное, но дающее жизнь! Вы должны написать статью!

— Мне бы унитаз один починить, — отмахнулся он. — Какая статья.

Андрей Петрович, расправившись с сорняками, принялся сажать рассаду. Кабачки, помидоры, перцы. Он делал лунки, аккуратно помещал в них ростки и присыпал землёй. Солнце палило, пот катился градом, но он молчал и работал.

Марго, наблюдавшая с шезлонга, наконец не выдержала:

— Андрей, ты сажаешь рассаду. Рассада — это дети. Ты помещаешь детей в лунки. Лунка — это... ну, ты понимаешь.

— Лунка — это лунка, — сказал он, не оборачиваясь.

— Отрицание.

— Принятие. Я принял лунку как данность. Я копаю лунку, потому что в неё нужно посадить перец. Всё.

— Ты отрицаешь, что лунка — это символ? — уточнила Марго.

— Я не отрицаю, что это символ. Я говорю, что мне всё равно, символ это или нет. У меня тридцать кустов перца. Если я буду думать о символах, мы останемся без урожая.

Дядя Коля уважительно хмыкнул:

— Сильная позиция. Не-символическое мышление. Это, по Фрейду...

— Не надо, — взмолился Андрей Петрович. — Давайте просто сажать. Молча.

Минут десять они сажали молча. Потом Марго, заскучав, начала комментировать форму кабачковой рассады — «листья похожи на распростёртые объятия, оральная фиксация на стадии листа». Андрей Петрович включил музыку в наушниках. Дядя Коля тихо напевал что-то своё.

К вечеру рассада была посажена. Сорняки выполоты. Яблоня стояла, привязанная к колышку. Марго обозвала колышек «фаллической опорой, без которой дерево не может состояться как личность», но уже скорее по привычке, без огонька. Солнце садилось. Они сидели на веранде, пили чай из старого самовара.

— Самовар, — задумчиво сказала Марго. — Металлическая утроба, в которой рождается кипяток. А кипяток — это гнев, доведённый до температуры.

— Это чай, — сказал Андрей Петрович.

— Чай — это настой травмы, — парировала она.

Дядя Коля сделал глоток, подержал во рту и выдал:

— Чай как чай. Заварка «Принцесса Нури». По Фрейду, «принцесса» — это архетип анимы. А «нури» — это, видимо, тень. Индийский психоанализ. Они там на слонах ездят и всё про карму понимают.

— Дядя Коля! — восхитилась Марго. — Вы сегодня в ударе!

— Это с вами, Марго, я развиваюсь. Раньше я думал, что полив огорода — это просто полив огорода. А теперь понимаю: шланг — это пуповина. Вода — амниотическая жидкость. Лейка — переходный объект между младенчеством и зрелостью. Овощи — наши сублимированные неврозы.

— А укроп? — с придыханием спросила Марго.

— Укроп, — дядя Коля на секунду задумался, — это то, что мы добавляем в салат, чтобы скрыть вкус тревоги.

Андрей Петрович поставил чашку на стол и поднялся:

— Я пойду взгляну на теплицу.

— Теплица — это защищённое пространство, — донеслось ему в спину. — Ты идёшь в теплицу, потому что ищешь защиты от моих интерпретаций!

— Да! — крикнул он, не оборачиваясь. — И поэтому тоже!

В теплице было влажно и пахло землёй. Он сел на перевёрнутое ведро и впервые за день выдохнул. Огурцы, подвязанные к шпалерам, свисали маленькими зелёными ракетами. Он посмотрел на них и вдруг улыбнулся.

— И никакая вы не фаллическая символика, — прошептал он огурцам. — Вы просто огурцы. Вы растёте, потому что я вас поливаю. Всё.

Огурец качнулся. В щель теплицы заглянула Марго:

— Ты разговариваешь с огурцами?

— Да.

— Это анимизм. Ты регрессировал до первобытного мышления. Тебе надо отдохнуть.

Андрей Петрович кивнул. Спорить не было сил. Он поднялся с ведра, сорвал один огурец — маленький, крепкий, в пупырышках — и протянул жене:

— Держи. Первый урожай.

Марго взяла огурец, повертела в пальцах. Он был кривоватый — не идеальный прямой, а слегка изогнутый, с зауженным кончиком.

— Кривой, — сказала она.

— Да. Кривой.

Она подняла на него глаза. Он стоял перед ней — уставший, с землёй под ногтями, но с совершенно спокойным лицом.

— Ты не расстроен, что он кривой? — удивилась она.

— Нет.

— Но кривой огурец — это символ... — она запнулась.

— Ну же, — подбодрил он. — Скажи.

— Это символ... — она покусала губу, — ...символ несовершенства. Кастрационный комплекс. Травма. Ты должен быть расстроен.

— А я не расстроен. Мне нравится этот огурец. Я его вырастил.

Марго долго смотрела на мужа. Потом перевела взгляд на огурец. Потом снова на мужа. Что-то в её картине мира явно сдвинулось.

— Ты принял кривой огурец, — прошептала она. — Просто принял. Без интерпретаций. Без защит. Ты...

— Я просто хочу есть, — сказал он. — Пойдём ужинать.

За ужином были салат из того самого огурца, картошка от дяди Коли и кефир — потому что без кефира на этой даче не происходило ничего. Марго молчала, переваривая — и пищу, и случившееся. Дядя Коля рассказывал про соседа, у которого парник рухнул под снегом.

— Парник — это же защита, — кивнула Марго, но уже как-то без прежнего задора, будто выполняя формальность.

— Парник — это просто парник, — сказал дядя Коля. — Особенно когда на него снег упал.

На следующий день они уезжали. Андрей Петрович собрал вещи, полил рассаду напоследок и запер дом. У калитки их ждал дядя Коля.

— Я тут подумал ночью, — сказал он, почёсывая затылок. — Про этого соседа с парником. Он же не чинил его до мая. Говорит: «Пусть лежит, земля дышит». Вот это, Марго, по-вашему что?

Марго остановилась:

— Он дал земле свободу. Позволил хаосу быть хаосом. Это высшая мудрость. Принятие энтропии.

— Не-а, — ухмыльнулся дядя Коля. — Ему просто лень было. Но мне нравится, как вы про энтропию. Поеду, чиню ему парник. Психоанализ психоанализом, а помидоры мёрзнут.

В электричке Марго села к окну и включила диктофон — наговаривать идеи для будущей монографии «Сельскохозяйственный невроз: психоанализ грядки». Андрей Петрович закрыл глаза и почти сразу задремал. Ему снился огород. Там росли кривые, но очень вкусные огурцы, и никто не говорил, что они что-то символизируют. Даже Фрейд, который подошёл к забору и попросил стакан кефира, просто выпил и ушёл.

Проснулся он от того, что Марго трясла его за плечо:

— Андрей! Я поняла!

— Что? — сонно спросил он.

— Сон, в котором Фрейд пьёт кефир у забора. Это же очевидная метафора окончания терапии! Забор — граница между сознанием и бессознательным. Фрейд перестаёт интерпретировать и просто пьёт кефир. Это твой разум говорит тебе: хватит анализировать. Принимай как есть!

Андрей Петрович поморгал. Потом улыбнулся.

— Марго, — сказал он. — Я тебе этого не говорил.

— Чего не говорил?

— Я тебе не рассказывал свой сон. Ты его придумала.

Повисла пауза. Марго покраснела, потом побледнела, потом снова покраснела. Электричка громыхала на стыках. За окном проплывали посёлки с теплицами.

— Я... я придумала твой сон? — медленно повторила она. — То есть я спроецировала желаемое окончание твоей терапии на вымышленный нарратив... Это... это проекция высшего порядка. Это... — она схватилась за блокнот, — это материал для новой главы!

— Или, — сказал Андрей Петрович, — тебе просто хочется кефира.

— Или, — подхватила Марго, — это оральная фиксация на кисломолочном продукте как на материнском заменителе!

— Нет, — сказал он. — Просто кефира.

— Отрицание.

— Принятие. Я принимаю, что тебе хочется кефира. И мне тоже хочется. Дома выпьем.

Марго смотрела на него ещё секунду, а потом расхохоталась — впервые за долгое время не диагностически, а просто так, по-человечески.

— Дома выпьем, — повторила она. — Знаешь, Андрей, иногда стакан кефира — это просто стакан кефира.

— Я знаю, — сказал он. — Я давно это знаю.

Электричка везла их домой. В рюкзаке лежал кривой огурец. В блокноте у Марго зрела новая монография. Впереди маячил дядя Коля, который на следующий день собирался зайти починить кран и, разумеется, сказать что-нибудь про кран, воду, трубу и коллективное бессознательное.

Но это была уже совсем другая история. Или, как сказала бы Марго, другая стадия психосексуального развития.