АГАТА

Глава 1

Доктор взглянул в проём открывшейся двери и улыбнулся вошедшей коллеге:

— Партейку?

— Ты же тоже не любишь шахматы, может, чайку?

— С удовольствием, — ответил доктор и поспешил организовать ночное чаепитие, пока выдалась такая возможность.

— Липовый или жасминовый, но молока нет, — сказал вопросительным тоном доктор.

— Тогда липовый, — ответила коллега.

Вскоре ординаторская наполнилась чарующим, таким пронзительным в редкое ночное затишье, ароматом, и дежурная смена оказалась на диванчике.

— А приятный, однако, чай, — сказала гостья, — липа фабричная или ты её добавляешь в зелёный?

— Липа рукотворная, всегда сушу, правда, не всегда об этом вспоминаю, — улыбаясь, ответил доктор.

— Послушай, раз уж без шахмат, можно с тобой поговорить, просто так, не по работе?

— Честно? Тебе правда интересно со мной поговорить? Давай попробуем...

Доктор снова улыбнулся и, обняв чашку с ароматным питиём, снова спросил, — а расскажешь о себе?

Коллега, сдублировав жест гостеприимного хозяина липового цвета, ответила — а что тебе интересно, я же изгой, в определённом смысле этого слова, все хотят моей помощи, ценят, но никто не видит во мне просто человека.

— Просто ты не от мира сего, вот и сторонятся тебя, ты не смеёшься над анекдотами, не пьёшь алкоголь, не спариваешься с коллегами, не любишь сплетни, не...

— Хватит, мне это не интересно, мы же на службе, а не на экскурсии по тропинкам моей души..

— А хотелось бы, не против...

— Валяй, только обещай не перебивать, не жалеть, не пересказывать то, что услышиш,ь и не консультироваться у невролога или психолога, если не передумал — слушай, может, и правда я не от мира сего, со стороны видней, а, может, это окружающие не из моего мира, на службе главное — ожидаемый результат, результат без проблем, а как он достигается — никому не интересно. Что тебе рассказать, я готова.

— Всё. Откуда ты такая, почему всегда молчишь и улыбаешься, в чём твоя сила и как ты её пополняешь, почему всегда одна, что тебя радует и... как ты выглядишь, когда радуешься, этого никто не представляет.

— Хорошо, слушай и помни, что обещал не перебивать, не разглашать, не жалеть и не приглашать. Ты сам этого хотел.

ДЕТСТВО.

Говорят, поговаривают, что дети ничего не помнят до трёх лет. Возможно, а если помнят...

Она лежала туго спелёнатая, в железной кроватке, напоминающей клетку, на дурно пахнущих стерильным бельём простынях и клеёнке. Она почти ничего не могла, не могла повернуться, не могла оглядеться, не могла освободиться, она совсем маленькая девочка со взрослыми и грустными глазами. На подушке лежала соска, отвратительно пахнущая моющим средством и резиной, но в комнате был и другой запах — такой непонятный, таинственный и желанный, запах, волнующий всех детей мира — запах материнского молока, но она не знала, что такое материнское молоко, и вообще кто такая эта самая мама, её мамы уже не было среди живых, но она ещё этого не знала и не понимала. Маленькая, туго спелёнатая, она лежала и ждала, что будет с ней дальше, как и каково это жить!?

Так началась жизнь Агаты.

Почему Агаты? Потому что это редкое имя было на бирочке, куске клеёнки, привязанной куском бинта вокруг запястья маленькой ручки и вокруг лодыжки маленькой ножки. Мать — умерла в родах, сухая, смертоносная в своём содержании фраза, но агат — камень крепкий, многоликий, дающий своему обладателю невероятную жизненную силу и власть над многими событиями, агат — камень сильных мира сего, и имя это само должно было стать оберегом для маленькой девочки в большом мире, в котором не было мамы, была смерть.

Пришла женщина в мятом халате и шапочке, комната заполнилась отвратительным запахом, являющем сочетание запаха стерильного белья, хлора, стирального мыла, кислого молока, пота и ещё чего-то очень неприятного. Повернув свёрток, являющий крепко связанное тельце маленькой Агаты, она решительно воткнула в рот малышки холодную, неприятно пахнущую резиновую соску, из которой в рот стала изливаться холодная, сладкая, очень неприятная смесь. Агата попыталась избавиться от этой дряни, но умелой рукой женщина с мокрыми, зловонными руками, вновь погрузила соску с пойлом в рот, приговаривая — не можешь — поможем, не хочешь — заставим, будешь жрать, что дают, мне проблемы не нужны, вот выпишем тебя и подыхай, а сейчас жри, не-то клизму питательную поставлю, а это не радость.

Осознав бесперспективность сопротивления, Агата приняла порцию жизнеобеспечивающей гадости и уснула, она училась принимать жизнь такой, как она есть, с теми персонажами, в руках которых, пока, власть над её телом, но не над душой, и училась выживать вопреки... Это уже была Агата.

Через несколько похожих дней она оказалась в другом месте и в непривычном смирительном коконе. Крепкая женщина, с неприятно пахнущим прогоркшим жиром вульгарным гримом и жесткими, цепкими, недобрыми руками, отдала её в сильные и нежные руки высокого и сразу привлекшего своей неординарностью внимание Агаты, мужчине. Он, стремительно прижав полученный жизненесущий свёрток к груди, вышел из дома, кроме которого Агата ничего и не видела ранее, и она ощутила пьянящий запах воли, свободы, счастья, любви и добра. Да, именно такое сочетание неведанных маленькой девочке запахов окружило её в руках высокого, сосредоточенного мужчины на пути к машине, потом в дом, квартиру. Он, ловко прижимая бесценный кокон к груди, согревал дитя своим дыханием, во второй руке нёс увесистый чемодан.

Войдя в квартиру, он поставил чемодан на пол и улыбнулся улыбкой, какой могут улыбаться только очень сильные люди, на которых одномоментно обрушились горе и счастье, которые осознают скоротечность своего присутствия на празднике жизни, неотвратимость надвигающейся смерти и ответственность за то счастливое существо, которое сотворили два любящих сердца и волею судьбы оставят в полном одиночестве, даруя только волю к жизни вопреки окружению и желанию тех, в окружении кого ей придётся не выживать, а жить и удивлять всех своей неординарностью, не сдаваться, улыбаться и добиваться, чтобы они знали, их дитя это сможет.

Положив девочку на стол, женщина принесла чемодан. Из соседней комнаты раздался мужской голос: «Не клади на стол, на стол покойников кладут, а она пока живая».

Отец Агаты вздрогнул, подхватил дитя и спросил женщину: «Зачем ты так с ней?»

Дитя оказалось на диване или кресле, Агата не знала, как называется её место пребывания, но уютным назвать его не могла.

Открыв увесистый чемодан, папа звонким, без трещинки, чистым, как вода в горном ручье, голосом говорил женщине: «Квартиру в этом доме на твоё имя я купил, а Агата пусть растёт в своей, денег хватит на кормилицу, хорошее воспитание и безбедную жизнь вам и вашим внукам, не скупись, трать разумно, здесь точно не на одно поколение хватит и останется».

Щёки женщины порозовели, глаза блестели, она довольно облизывала узкие, нитеподобные губы, короткие толстые пальцы рук потирали друг друга, в проходящем от окна свете была видна припудренная шерсть на её лице. Агата молча лежала в коконе.

Достав и поставив на стол увесистый врачебный саквояж, мужчина открыл его, немного наклонил, чтобы женщина с короткими пальцами и волосатым лицом увидела содержимое, сказал: «Это приданное Агаты, так хотела Т..., сохрани до свадьбы, пожалуйста, она мудрая девочка, этого достойна, это память о Т...»

Достав из внутреннего кармана пиджака небольшой бархатный мешочек, мужчина извлёк из него каплевидный предмет, величиной с грецкий орех, сверкающих всеми гранями солнечного света, покрутил его на шнурке и сказал: «Это родовой талисман Т..., бриллиантовая шкатулка по эскизу Леонардо, в ней сила нашего Рода, её сможет открыть только взрослая Агата, когда будет ждать дитя, сохрани её и ничего не объясняй, до поры детям знать этого не надо, просто следи, чтобы оберег всегда был с ней, пять веков он хранил род Т..., если бы не сняли, мы бы её не потеряли... Пожалуйста, освободи ручки Агаты, а я приведу себя в форму».

Мужчина вышел из комнаты, а женщина с волосатым лицом и короткими пальцами распеленала девочку, осмотрела малышку и подумала — совсем маленькая, справимся, ты здесь ненадолго, подыши свободой...

Агата увидела папу в снежно-белой рубашке под запонку, выглаженных брюках и с изысканно уложенными усами, чувственными губами, улыбающимися улыбкой сильного, долго страдающего и удручённого неминуемостью близкого конца, надеющегося, что малышка этого не заметит, человека.

— Пожалуйста, можно мы побудем вдвоём, ведь это её дом, пусть привыкает быть хозяйкой.

Женщина отправилась в комнату, где был мужчина, заметивший, что она положила живое дитя, словно труп, на стол.

В тишине папа взял в руки дочь, и Агата увидела его глаза, никогда в жизни она не встретит такого взгляда, в нём было всё — счастье, любовь, забота, радость и горе, в нём было пророчество и завещание, в нём было наследие...

Молчание закончилось, и тот самый чистый и сильный голос тихонько стал то ли говорить, то ли шептать, будучи уверенным, что эта не от мира сего девочка всё понимает.

Будь кроткой и сильной, мягкой и непокоряемой, никогда не сдавайся, живи долго и счастливо, ведь тебе предстоит прожить за троих — маму, меня и себя и, при этом, не бойся быть одной, мы всегда рядом, просто нас не видно.

Не мсти, не завидуй, не ленись, это удел ущербных, это не твоя генетика.

Не позволяй себя жалеть.

Люби, люби так, как умела любить лишь твоя мама и я, не стесняйся любви, это редкий дар, не всем дано понять.

Не прощай предательство и не верь льстецам.

Не позволяй себя ранить и не рань зря, дай возможность врагам умереть самостоятельно.

Помни Имя своё! Живи нам на радость, пусть и непознанную, всем на удивление, себе в наслаждение. Принимай жизнь такой, какая она будет, это твоя жизнь.

На губы Агаты упала слезинка, горькая, горючая, она запомнила этот вкус на всю жизнь...

Люблю тебя за нас обоих, — сказал папа. Поцеловал пальчики правой руки. «Ручка наша, — произнёс он удовлетворённо, — ямочки на щеках, говорят, человечество их теряет. Наши ямочки.»

Иди по жизни улыбаясь и всё у тебя будет, как мы с мамой мечтали. Он надел девочке кулон — шкатулку Леонардо. Мы всегда рядом, нас даже звать не надо.

Поцеловал малышку и обе щеки, и именно тогда она поняла на всю жизнь, что есть любовь. Поцеловав дитя в лоб, мужчина в соседней комнате сказал — в лоб целуют покойника.

Нет, в лоб целуют любимых умниц! Ответил отец.

Прощайте и берегите последнюю в двух Родах, вы обещали.

Одевшись в прихожей, он стремительно вышел. Взрослые смотрели в окно. Женщина подошла к саквояжику: «Подожди пусть точно уйдёт. Смотри, смотри, упал. Похоже умер. Теперь можно. Теперь всё наше...»

Агата ещё не понимала, как жить дальше, но знала, что жить она будет, вопреки, да так, что у проходящих дух захватит, только они не поймут от чего, да им и не надо.

Жизнь шла...

— Да ты романтичная особе, — сказал доктор, — А кулон покажешь? Правда шкатулка Леонардо?

Агата поставила чашку, пахнущую липовым чаем на стол.

— Спасибо за чай. Пора на предварительный обход, пятый час. Отдохни немного, если получится. Славного, доброго утра, доброго дня и добра тебе по жизни.

— Шехерезада, Агата, я с тобой в пятницу дежурю, если аврала не будет, может, партейку или ещё чайку?

— Доживём, посмотрим, может быть...

— А что может быть? Дверь в ординаторскую закрылась. Ответ остался за дверью.

Доктор скользил по спящему коридору, мирно спящим палатам, зашел в приёмный покой. Порядок. Можно готовиться к сдаче смены. А через сколько дней у нас пятница... это... часов, ну и ладно, это скоро.