Афина. Хроники непрерывного дежурства

Глава 1

АФИНА. ХРОНИКИ НЕПРЕРЫВНОГО ДЕЖУРСТВА

Хронометраж выходов, взглядов и посторонних шумов в местах общего пользования.

14 октября

Смена на заводе прошла паршиво, но на объекте «Северный» по-другому не бывает. Вернулся в ведомственную общагу к восьми вечера.

Только поставил сотейник на плиту — дверной замок на общей кухне щелкает. Входит Валентина из 314-й. Не здравствуйте, ничего. В руках пустое ведро. Стукнула им о цинковую раковину, встала за моей спиной и начинает фыркать. Знаете, этот особенный, сухой треск из носоглотки, будто человек подавился собственной желчью.

Я молчу. Помешиваю макароны. Она стоит. Проходит минуты три. Я разворачиваюсь, чтобы взять соль с полки — она тут же делает шаг назад, будто я на нее с ножом кинулся, и громко, на весь коридор:

— Опять! Специально выждал, пока я уборку начну!

Какую уборку? В руках пустое ведро.

Выключил плиту, забрал сотейник, ушел к себе. Сижу в комнате, слушаю гул в ушах. Мозги после смены и так набекрень, выпил две таблетки парацетамола — башку ломит нещадно. Через полчаса отпустило, но появилось это дурацкое чувство... будто воздух вокруг загустел. Выглянул в окно. На лавке под фонарем сидит Валя, с ней двое с первого этажа — Колька-сварщик и его прихвостень. Пьют какую-то дрянь из полуторалитровки. Смотрят прямо в мое окно. Колька показывает пальцем на мои шторы и что-то режет воздухе рукой. Провоцируют? Или мне уже кажется, что каждый жест в мою сторону?

19 октября

Решил провести эксперимент. Выждал три часа ночи. В общаге тишина — только трубы гудят. Тихо, в носках, выскочил на общую кухню. Ничего не готовил, просто встал у окна, налил из фильтра воды.

Проходит ровно сорок секунд. В коридоре — шаги. Не торопливые, а ритмичные, с пришлепыванием. Дверь открывается. Валентина. В халате, глаза свежие, не сонные ни разу. Смотрит на меня, словно за руку на краже поймала.

— Не спится? — спрашиваю. Голос сухой, чужой какой-то.

— А тебе-то что? — она идет к плите, берет пустой чайник, начинает его с грохотом драть металлической губкой. В три часа ночи! — Ходят тут, вынюхивают.

Я сжал стакан так, что стекло треснуло. Порезал палец. Пока вытирал кровь туалетной бумагой в комнате, думал: ну не может человек встать в три ночи случайно именно тогда, когда я вышел без звука! Или у нее на мой дверной замок какая-то реакция? Или в двери жучок?

Стоп. Какой жучок? Кому я нужен со своими реле и мультиметром? Сам себе кручу мозги. Это просто совпадение. Старая баба с бессонницей. Но почему тогда от аспирина, который я принял от боли в порезанном пальце, в голове возникает ощущение, будто все вокруг — декорация?

23 октября

Сегодня они перешли в атаку.

Возвращался из магазина. У подъезда сидит вся их банда. Колька, Валя и еще двое молодых из крыла «Б». Прохожу мимо, держу пакет с картошкой.

Колька вполголоса, но так, чтобы я точно услышал:

— О, дежурный пошел. Сейчас опять суп начнет варить, чтобы в коридоре воняло.

Я остановился. Сердце колотится где-то в горле. Разворачиваюсь:

— Что ты сказал?

Колька ухмыляется, смотрит на Валю:

— А я с тобой говорю? Я с Валей говорю. Ты че, мужик, бредишь? К врачу сходи, а то бросаешься на людей.

Молодые ржут. Валя демонстративно отворачивается и фыркает.

Я стоял там секунды три, и эти три секунды казались вечностью. Они реально меня провоцируют? Хотят, чтобы я ударил Кольку, а потом вызвали вневедомственную охрану и выселили меня из комнаты? Схема-то классическая для общаги. Выжить неугодного, забрать комнату под склад или для родственника.

Или... Колька реально просто болтал с Валей, а я на нервах всё принял на свой счет? Я же сам подошел. Сам спросил. Они теперь смотрят на меня как на психованного. И самое страшное — я сам на себя начинаю так смотреть.

27 октября

Всё, это не паранойя. Они действуют по плану.

Днем зашел в сарай во дворе — я там старый инструмент держу и рассаду в ящиках под лампой. Захожу, а там Валя. Стоит над моими ящиками. Ничего не делает, просто стоит и смотрит.

— Вы что тут делаете? — опешил я.

— А это твой сарай? — спокойно так говорит, но глаза злые, выпученные. — Общественная территория. Где хочу, там и стою.

Она вышла, а я ринулся к ящикам. Земля перерыта. Кто-то пальцами ковырялся в семенах. Зачем?! Что можно искать в ящике с землей? Или она там что-то оставила?

Весь вечер сижу в комнате, пью чай. Голова раскалывается так, будто в череп вкручивают саморез. Парацетамол больше не помогает, наоборот — выпью таблетку, и через двадцать минут начинает казаться, что за дверью кто-то шепчется. Прикладываю ухо к замочной скважине — тишина. Отошел к столу — снова шуршание.

Я вытащил из тумбочки старый диктофон. Завтра прикреплю его под кухонный стол. Если они реально замышляют меня сжить со свету — я запишу их разговоры. Если на записи будет только гул холодильника...

Господи, пусть на записи будет их шепот. Пожалуйста. Потому что если там будет тишина, значит, шум идет из моей собственной головы.

31 октября

Диктофон пролежал под кухонным столом трое суток. Приклеил его на двухсторонний скотч к нижней стороне столешницы, прямо возле ножки.

Вчера вечером забрал. Руки тряслись, пока подключал его через шнур к старому ноуту. Включил аудиоредактор, сжал дорожку, чтобы видеть пики громкости. Четыре часа записи. В основном — гул старого «Зила» да стук кастрюль.

На сороковой минуте — шаги. Голос Вали:

— ...опять свои железяки сушит. Скоро всю кухню своими банками заставит.

Второй голос — Колька-сварщик:

— Да забей ты. Поорёт и сдуется. Главное — не лезть, сам задергается.

Валя:

— Так он уже дерганый. Вчера у окна стоял, пальцы в кровь, смотрит сквозь меня. Я ему говорю: «Чего надо?», а он молчит, как истукан. Точно наглухо перекрытый.

Я переслушал этот фрагмент раз десять.

С одной стороны — вот оно! Доказательство! Они обсуждают меня! Сговариваются «не лезть, чтобы сам задергался» — это же чистой воды психологическое вредительство, методичная травля!

С другой... Про «пальцы в кровь» и «смотрел сквозь меня»... Я же помню ту ночь у раковины. Я помню, что она первой начала драть чайник губкой и фыркать! А на записи она говорит Кольке, что я просто стоял и молча смотрел на нее с окровавленной рукой.

Кто из нас перекручивает? Я запутался. Если я вырежу этот кусок и покажу коменданту — что она услышит? Сговор двух бытовых пакостников или разговор двух испуганных соседей, которые обсуждают странного мужика из 312-й?

4 ноября

Выпал первый мокрый снег. Во дворе грязища, с огорода все уборки окончены, делать там больше нечего. Сижу в замкнутом пространстве, как в консервной банке.

Сегодня был на кухне, варил гречку. Входит Валя. Не одна — с этой молоденькой из 308-й, Настей. Настя вообще обычно ни с кем не общается, а тут идет за Валей, как привязанная.

Валя на меня даже не посмотрела. Встала у окна, достала какую-то тряпку и начала натирать подоконник. И каждый раз, когда я шаг делал к плите — она фыркала. Не громко, а так... будто воздуха не хватает. А Настя стояла у двери, смотрела на меня снизу вверх и глупо хихикала в кулак.

Я не выдержал. Повернулся.

— Настя, — говорю, — у тебя всё нормально? Что смешного?

Она тут же сделала серьезное лицо, шаг назад к выходу:

— А я не с вами смеюсь. Я в телефоне мем увидела.

И показывает мне экран. Там реально какая-то картинка с кошаком.

Но почему именно в тот момент, когда я повернулся?! Почему Валя сразу после этого перестала тереть подоконник и выскочила из кухни, бросив тряпку?

Они играют. Они точно играют со мной в какую-то сранную ментальную чехарду. Накрутили девчонку, теперь используют ее как мелкий раздражитель.

После обеда адски разболелась висок. Закинулся двумя таблетками аспирина, лег. Через час проснулся от того, что мне кажется, будто в коридоре кто-то тихо-тихо метет веником. Встал, подошел к двери, прижался ухом.

Шуршит. Метут прямо под моей дверью.

Я резко дернул ручку на себя.

За дверью — пустой коридор. Только тусклая лампочка на сорок ватт мигает. А у самого порога, на линолеуме... лежит свежий, мокрый березовый лист. Откуда березовый лист на третьем этаже общаги в ноябре?!

9 ноября

Я перестал пить таблетки. Вообще любые. Даже если голова трещит так, будто её сжимают тисками в слесарном верстаке.

Потому что вчера я понял главное.

Зашел в сарай. Мои ящики с землей аккуратно сдвинуты в угол. А на моем верстаке, прямо поверх мультиметра, лежит круглый серый камень. Обычная галька, размером с кулак.

Я его не приносил. В сарай ходят только три человека: я, Валя и электрик Димка.

Я взял этот камень. Он был холодный, сухой.

Это не просто камень. Это знак. На языке таких, как Валя и Колька, это значит: «Мы здесь были. Мы берем твое место».

Я не стал его выбрасывать. Я принес его в комнату. Положил на стол, рядом с диктофоном и пустой пачкой от парацетамола.

Теперь мы играем по моим правилам. Если они хотят сделать так, чтобы я выглядел сумасшедшим перед всем этажом — хрен у них выйдет. Я перестану выходить на кухню, когда они там. Я буду вести себя так тихо, что они сами начнут оглядываться.

Сегодня вечером снова слышал фырканье за дверью. Поднялся, подошел к замочной скважине. Не стал открывать. Просто тихо фыркнул в ответ.

За дверью на секунду всё замерло. А потом послышались быстрые, торопливые шаги в сторону лестницы.

Испугалась, сука. Значит, не кажется. Значит, процесс идет.

15 ноября

Ночь прошла относительно спокойно, если не считать того мелкого, едва слышного зуда в ушах, который появляется каждый раз, когда я долго сижу в полной тишине. Без таблеток голова болит иначе — не тупой тяжестью, а тонкой, натянутой струной где-то за правым виском, но зато мысли стали казаться более четкими, очищенными от той липкой пелены, что накрывала меня раньше.

Утром я решил не отступать от своей новой тактики и вышел на кухню только тогда, когда в коридоре полностью утихли любые звуки. На плитах было пусто, только в углу сипел старый чайник, который кто-то забыл выключить. Я спокойно набрал воды в кастрюлю, зажег конфорку и встал у окна, глядя на то, как во дворе Колька пытался завести свою древнюю «девятку».

Дверь кухни отворилась плавно, почти беззвучно, но я даже не обернулся, продолжая смотреть на улицу. По характерному тяжелому дыханию я сразу понял, что это Валя. Она не стала подходить к раковине или к своей тумбочке, а просто остановилась у самого входа и замерла, будто проверяя, замечу я ее или нет. Я не шелохнулся, намеренно расслабив плечи и демонстративно игнорируя ее присутствие.

Прошло секунд тридцать плотного, натянутого молчания. Затем она сделала пару шагов ближе к моему столу, выдержала паузу и выдохнула — отрывисто, с громким свистом через нос, прямо мне в затылок. Раньше от этого звука у меня внутри все сжималось от злости и неопределенности, но сегодня я чувствовал только холодный, исследовательский азарт. Не разворачиваясь и не меняя позы, я медленно, очень глубоко вдохнул воздух и выдохнул точно с такой же интонацией, скопировав ее звук до мельчайших нюансов.

За моей спиной мгновенно прекратилось всякое движение. Валя замерла на месте, и я буквально кожей ощутил, как сменился ее настрой: от привычной хозяйской наглости не осталось и следа, уступив место какому-то замешательству. Она простояла так еще секунд десять, после чего резким, суетливым шагом выскочила в коридор, даже не задев дверь, хотя обычно хлопала ею так, что осыпалась штукатурка.

Вернувшись в комнату, я сел за стол и посмотрел на серый камень из сарая, который так и лежал у меня перед глазами. С одной стороны, мой ответ сработал идеалистически — она отступила сразу же, как только получила зеркальную реакцию без капли страха или оправданий. Но с другой стороны, когда я взглянул на свое отражение в темном экране выключенного телевизора, у меня на секунду перехватило дыхание. Я увидел человека со сжатыми губами и сухими, немигающими глазами, который всерьез тратит все свои силы и утро выходного дня на то, чтобы перефыркиваться с пожилой женщиной на коммунальной кухне. В этот момент грань между продуманной самообороной и настоящим безумием показалась мне опасной и тонкой как никогда.

22 ноября

За всю прошедшую неделю они больше не пытались цеплять меня открыто в коридорах или во дворе, но их поведение изменилось в другую, гораздо более неприятную сторону. Они перешли к тактике постоянного, едва заметного присутствия на периферии моего зрения, словно пытаясь измотать меня ожиданием очередного выпада.

Теперь, стоит мне выйти во двор к огороду или просто дойти до контейнеров с мусором, на балконе второго этажа обязательно кто-то появляется. Чаще всего это Колька или его собутыльник из соседнего крыла: они не орут, как раньше, и даже не называют меня по имени, а просто встают у перил, закуривают и начинают вести полушепотом разговор, в котором через каждые пару фраз звучат слова «наблюдатель», «выжидает» или «сдвинутый». Они делают это ровно с той громкостью, чтобы до меня долетали лишь отдельные обрывки, из которых мозг сам, помимо моей воли, достраивает самую мрачную картину.

Вчера вечером я попытался проверить, насколько далеко простирается эта их игра. Я поднялся на общий балкон третьего этажа, откуда отлично просматривается вся дворовая площадка, и просто встал в тени, наблюдая за лавочкой под фонарем. Там, как обычно, сидели Валя, Колька и Настя. Они общались вполне спокойно, смеялись, передавали по кругу какую-то бутылку в пакете, и со стороны эта компания выглядела абсолютно безобидно — рядовые жильцы, коротающие вечер за бытовыми разговорами.

Но ровно в тот момент, когда я решил, что все мои подозрения снова были лишь фоновой тревогой от переутомления, Валя вдруг прервала разговор на полуслове. Она медленно подняла голову, посмотрела прямо вверх, в тот самый темный угол балкона, где я стоял за закрытым стеклом, и широко, во весь рот ухмыльнулась. После этого она наклонилась к Кольке и что-то шепнула ему на ухо, отчего тот тоже развернулся и уставился прямо на меня.

Я оцепенел. На такой высоте и в полной темноте разглядеть силуэт человека за немытым стеклом было физически невозможно, если только ты заранее не знаешь, что он там находится. Или же она просто наугад посмотрела вверх, а мое зашуганное сознание моментально приписало этому обычному движению глубокий тайный смысл?

Я спустился к себе в комнату, не чувствуя ног под собой. Голова снова начинала раскалываться, пульсируя тяжелыми толчками в затылке, но я заставил себя пройти мимо аптечки. Я достал из шкафа блокнот, положил его рядом с камнем и диктофоном и начал скрупулезно записывать каждый шаг: время моего выхода из комнаты, время их появления на балконе, промежутки между фырканьем и взглядами. Если я действительно теряю контроль над реальностью и придумываю этот заговор на пустом месте, то сухие цифры и хронометраж должны рано или поздно показать ошибку в моих рассуждениях. А если цифры сойдутся — значит, мне придется готовиться к чему-то гораздо более серьезному, чем бытовые пакости.

29 ноября

Сегодня выпал плотный, глухой снег, который накрыл весь наш двор ровной белой пеленой. В общаге стало непривычно тихо, только старые батареи в коридоре время от времени стреляют со скрежетом, будто внутри них перекатываются мелкие металлические шарики.

Утром я закончил сопоставлять данные из своего хронометража. Каждые три дня, ровно в одиннадцать сорок, Валя выходит во двор под предлогом выбивания своего старого коврика. И ровно за пять минут до этого Колька поднимается на наш этаж, чтобы якобы покурить на лестничной площадке. Они создают кольцо. Это системный измор, расписанный по часам, чтобы выжить меня из комнаты под Колькин склад.

В двенадцать дня я вышел на общую кухню. На столе, прямо посередине, стояла большая суповая кастрюля Вали. Я подошел ближе, вытащил из кармана тот самый серый камень из сарая и аккуратно положил его на полированную крышку. Как печать. Как знак того, что правила изменились.

Через минуту в кухню вошла Валя. С ней был Колька и комендантша общаги, Тамара Степановна. Валя остановилась у порога, посмотрела на камень, затем на меня, но на ее лице не было привычной пассивной агрессии. Она выглядела напуганной. Она повернулась к комендантше и тихо сказала:

— Вот, Тамара Степановна. Смотрите сами. Я же говорила. Он опять здесь стоял.

Комендантша тяжело вздохнула, посмотрела на меня с давящей, жалостливой усталостью и шагнула вперед:

— Серёж… Ты чего опять с этим камнем делаешь? И что у тебя за тетрадка в руках?

Я развернул свой блокнот прямо перед ними.

— Вот, — говорю. Голос звучал ровно, абсолютно спокойно. — Смотрите. Хронометраж ваших провокаций. Все ваши выходы, Валя, все фырканья, все заходы в сарай. Диктофонные записи под столом. Вы хотели выжить меня из комнаты, но я всё зафиксировал.

В кухне повисла мертвая тишина.

Комендантша посмотрела на меня, потом на тетрадь, а затем на Валю. Валя медленно опустила глаза и крепко сжала губы, обменявшись быстрым взглядом с Колькой.

— Серёжа… — тихо проговорила комендантша, указывая пальцем на мою тетрадь. — Но в тетрадке же ничего нет. Тут просто ровные черточки и палочки. На сорока страницах.

Я на секунду опустил глаза на разворот. На белой бумаге действительно не было слов. Только сотни, тысячи аккуратных, идеальных черных штрихов, расположенных ровными рядами, как засечки на стене в одиночной камере.

Я поднял взгляд. Колька стоял у стены и едва заметно, уголочком губ, ухмылялся, уверенный в своей победе. А Валя тяжело, со свистом выдохнула через нос — точно так же, как она делала всегда.

Я на мгновение задержал на них взгляд, словно оценивая их реакцию, и слегка улыбнулся:

— Какая разница, что в тетради, — аккуратно закрыв блокнот, ответил я. — Главное, что вы всё поняли.

2 декабря

Сегодня комендантша приводила врача из поликлиники. Они долго шептались в коридоре, пока я спокойно упаковывал свои вещи в коробки. Мне дали две недели, чтобы «поправить здоровье в стационаре», иначе грозились выселить через администрацию.

Они уверены, что довели меня до психоза и теперь легко избавятся от неугодного соседа.

Вечером я выходил во двор вынести мусор. На лавке, как обычно, сидели Валя и Колька. Когда я проходил мимо, Валя не стала фыркать. Она просто смотрела на меня.

— Ну что, Серёжа, подлечишься — и вернешься? — спросил Колька, и в его голосе слышалась откровенная, неприкрытая издевка.

Я остановился, посмотрел на них, достал из кармана пустую пачку от парацетамола, аккуратно сжал ее в кулаке и бросил прямо в урну.

— Вернусь, — ответил я им прямо в глаза, понизив голос до сухого, стального шепота. — Тетрадь-то я новую завел. Настоящую. И диктофон в сарае всё еще пишет. Встретимся через две недели.

В воздухе мгновенно повисла тяжелая, физически ощутимая пауза.

Колька на секунду поперхнулся сигаретным дымом, зашелся сухим кашлем и мгновенно перестал улыбаться, дико уставившись на меня. А Валя резко побелела, отвела взгляд в сторону темного огорода и начала нервно, судорожно теребить край своего халата, будто ей резко не хватило воздуха.

Я повернулся и спокойно пошел к подъезду. Голова больше не болела. Шум в ушах полностью исчез.

Были ли эти черточки в блокноте бредом человека, сходящего с ума от бытового ада, или же единственным способом заставить их поверить в мою психозность, чтобы они расслабились и совершили главную ошибку?

Главное — теперь они смотрят на меня совсем по-другому. И игра только начинается.