Адаптация

Глава 1

1.

И тут вы берёте и говорите:

— С ней просто невозможно работать!

И говорите это не кому-нибудь, а главному продюсеру, у которого основная задача — нет, влажная мечта! — превратить книгу в сопливую любовную мелодраму, чтобы отбить кассу. Думаете, он вас поддерживает только из-за вашей мнимой гениальности, в которой не усомнился после того пошлого сериальчика только дурак? Из-за вашей известности? Тому, кто считает деньги, плевать, кто из списка «вечно подающих надежды» режиссёров будет сидеть на козлах, лишь бы имя было на слуху — но при этом не настолько, чтобы диктовать свои условия.

Так что вы просто мерзавец, слов других нет. Как можно себя так непрофессионально вести? Что значит, невозможно работать? Разве это не ваша задача — находить общий язык со всеми на площадке?

Ну и, в конце концов, во что вы превратили главного героя? В неотёсанного необразованного гопника? Этот страшный говор, неправильные ударения, сексистские стереотипы — зачем?! Герой должен быть как бы вне всего происходящего, наблюдателем. Он не должен быть частью этого ужаса, творящегося вокруг него. Как вы не можете понять? Он описывает всё как бы с капитанского мостика. Ведь это представитель прогрессивного молодого поколения, остро чувствующего всё, что происходит в обществе. А вы делаете из него простофилю, наивного дурака! Да, герои-дураки — это ваша страсть, но нельзя же удобные шаблоны пихать в каждое своё творение, правда?

А продюсер-то и рад. Ему нужны не вы, не ваше видение, а цифры. И так уж вышло, что цифры ползут вверх, когда за кадром случаются размолвки и скандалы. Будьте уверены, он уже набрал главреду какого-нибудь жёлтенького издания. Вы хоть представляете, какую репутацию делаете фильму? А себе? Не хватило прошлогоднего скандала, хочется ещё?

И вот вы ему говорите:

— С ней просто невозможно работать!

Продюсер, конечно, вам кивает, потому что ему легче договориться с режиссёром адаптации, который в его руках как пластилиновая игрушка, чем с упрямым автором сценария. Не беспокойтесь, покивает, а потом похлопает вас по плечу — потому что работать всё равно придётся. Это, по большому счёту, вообще его проект, а не ваш. Но вам за него платят большие деньги, и все источники, которые пишут о вашей «загадочной» и «столь многогранной» личности, сходятся в одном — вам эти деньги нужны как воздух. Кто знает, зачем? Наверное, чтобы снять свою излюбленную чернуху, кровь и ужасы нашего городка, которые вы, кстати, зачем-то переносите в адаптацию хоть и поучительного, но светлого произведения с позитивным концом. Ну, флаг вам в руки. А книгу вам всё-таки испортить не удастся.

2.

Слушай, давай сразу на ты.

Без всякого неуважения. Просто ты уж слишком, как бы это помягче. Душой молоденькая. На тебя иногда смотришь, как на ребёнка. Порхает себе по съёмочной площадке, каждому пару слов скажет — и ждёт, когда всё по её щучьему хотению будет.

А кино, дорогая, это тебе не фабрика грёз, по крайней мере, не здесь. Знаешь, как тяжело снять по-настоящему хорошее кино? Тем более с таким сценарием…

Уж прости, но, когда ты пришла вся такая гордая и в своей столичной манере заявила, что хочешь — нет, «намерена»! — контролировать весь процесс от подбора актёров до реплик второстепенных персонажей, генпродюсер только посмеялся. Потому что ты уже сделала всё, что от тебя зависело — продала права на экранизацию. Продала, видимо, не так дорого, как могла бы, поэтому и заявилась на площадку.

Пришла, значит, ты и выразила скромную надежду:

— Надеюсь, мы с вами сработаемся. Я слышала, вы хороший режиссёр. Фильмы ваши не смотрела, уж больно в них крови много и грязи для меня. Но, говорят, вы профессионал.

Первый же день показал, что не сработаемся. Началось с того, что ты отмела все мало-мальски достойные кандидатуры на главные роли, а закончилось руганью по поводу режиссёрского сценария. Ну, как пре-продакшн встретишь, так пост- и проведёшь. Пошли на компромисс — утвердили с твоего (как потом оказалось, формального) одобрения сценарий, актёров подбирал продюсер.

Но ты не успокоилась. Тебе всё равно не нравилось ни одно из новых сценарных решений и находок. Ты буквально заставляла актёров учить твой текст, вычёркивая внесённые изменения. Как потом выяснилось, ты отбирала у них сценарий с поправками. То-то они и двух слов не могли связать на площадке. Только знай себе и талдычили чушь твою книжную. Ты вообще сценарий-то свой перечитывала? Списала с книги слово в слово, а то, что это кино, и тут не словом, как говорится, а взглядом, да наплевать, главное, чтобы имя в твоё в титрах почаще мелькало.

Но да, надо отдать тебе должное, даром убеждения ты обладаешь. Молодостью. И личиком. А что ещё надо для исполнения желаний?

Крови ей много и грязи. Дура! Тщеславная дура!

Знаешь, над твоим поведением даже оператор, мужик неприхотливый, ломал голову. Ты же даже ему указания давала. Вразрез с раскадровкой. В чём же дело, думал он? Очевидно же, что так лучше, а не эдак. И все думали, в чём же дело, неужели она очевидного не видит?

А дело-то в том, что ты сама ни хера не понимаешь, что написала.

3.

Социальная драма.

Это всегда будет актуально. Герой рождается в бедном городке и пытается пробиться наверх. Он — Гэтсби нашего времени, стремится наверх и получает своё. Но вместе с большим успехом к нему приходит и большая ответственность. Ответственность за жизни и судьбы тех, кто не смог вырваться. Теперь он ставит своей целью помочь им. Одна из главных мыслей произведения раскрывается в финальном монологе, где герой выражает надежду на то, что такие, как он, смогут уничтожить социальную несправедливость.

Одновременно с этим в его жизни появляется девушка, которая либо поможет ему на пути к достижению благородной цели, либо утащит его в омут тщеславия и обманчивой роскоши. Наверное, в какой-то степени её выбор даже более принципиален для донесения идеи книги. Её личный финал — открытый, читатель сам должен решить для себя, какой путь она выберет.

Понимаете?

Хотя, вам сто раз объясняй — что об стенку горох. В том, извините, селе, откуда вы вылезли, благородству не учат, и вы почему-то упорно делаете вид, что его и в остальном мире не существует. Вы понимаете язык грубой силы и влияния. Что ж, если первым вас не превзойдёшь, то уж вторым — будьте покойны.

Вот хороший пример. Вы с самого начала принялись допытываться:

— Почему ты хочешь всё перекроить под себя? Давай сделаем так, как я говорю — вот увидишь, как по-другому всё заиграет на экране. У тебя неплохой посыл в книге. Давай сделаем его глубже. Перепишем несколько диалогов, вырежем пару сцен…

Вы уж простите, но пришлось сразу расставить баланс сил. Это вас наняли на работу, это вы здесь подспорье, а не наоборот. С актёрами, так уж и быть, делайте что хотите, но основу трогать не смейте. Генпродюсеру только пальцами щёлкнуть, и вы полетите вон без единой копейки.

Но, а всё недовольство почему? Да потому что вас, видите ли, любовь не устраивает. Мол, как можно, когда ещё минуту назад вокруг героя люди в огне погибали и в море тонули, в катастрофах разбивались и из-за куска хлеба убивали, о делах сердечных думать? Это же, по-вашему, эгоизм чистой воды. Неестественный эгоизм. Мол, после такого единственные чувства, которые могут выжить в сердце героя — это злоба и ненависть. Самые, мол, альтруистические чувства на свете.

Неужели вы не понимаете? Вокруг него всё рушится, мир идёт ко дну, небесный свод трещит по швам и сейчас упадёт на несчастные людские головы, а ему кровь из носу нужно понять, любит он эту женщину или нет. Потому что в самом конце не останется ничего, кроме этого, и только это и может тебя спасти.

На прошлой неделе вы остались в операторской после смены. Ночью. Грохот пивных бутылок слышали все, кто засиделся на студии. Даже глухая вахтёрша спросила, кто это в такой поздний час буянит.

Чем искать избавления на дне бутылки, лучше берите пример с главного героя.

4.

Социальная драма.

Благородный жанр для благородных господ. Есть шанс, что после просмотра кто-то из них выйдет из зала и, повздыхав, отстегнёт-таки копеечку в какой-нибудь благотворительный фонд помощи бездомным. А те, кто побогаче, может, даже и здание какое в провинциальном городке помогут отремонтировать. Но только значимое, так, чтобы по местным новостям показали. ДК имени Ленина или Горького, например.

Что греха таить, это всё утопия, а пачками умирающие на улицах бездомные и обвалившиеся тут и там ДК имени Ленина или Горького говорят красноречивее всякого кино.

Ты ведь знаешь, зачем существует социальная драма. Чтобы ты и такие, как ты, увидели, что такое жить. Ведь столица — это гетто класса люкс для тех, кому повезло. Жизнь, она там, за чертой начинается, и это такая жизнь, которую на экраны не пропустит цензура. Так чего же ты лезешь туда? Ты же ничего не знаешь об этой жизни.

Ты написала сказку. Сказку для детей о благородном рыцаре и прекрасной принцессе, просто подогнала её под современные стандарты — они у тебя и сексом занимаются, и матом поругиваются. Что в этой книжонке продюсеры увидели, загадка, хотя в ней есть и неплохие места. В литинституте тебя, видимо, не только чаи с библиотекаршами гонять учили.

Но эту сказку невозможно экранизировать как социальную драму. Ну не может герой, едва выползя из своей дыры, разговаривать и думать, как высший свет, в который он чудом попал. Её можно только адаптировать под жанр, сделать жёстче, грубее, но ты этому яростно сопротивляешься. Ты не хочешь этого, потому что боишься осознать, что твой сюжет и есть всего лишь сказка.

Знаешь, книги вообще очень сильно отличаются от кино, что бы там ни говорили. Время в них течёт иначе. Пока читаешь описание одного взгляда в каком-нибудь опусе, заскучаешь и не вспомнишь потом, а на экране пробежит секунда, и вот уже этот самый взгляд навсегда под коркой. И потом выходишь из зала и говоришь: а как тот-то взглянул, помнишь? А потом говорят, что кино, видите ли, — не искусство. И правильно говорят. Оно просто вне. Вне как серой жизни, так и мёртвой книжности. И пусть мои самые талантливые коллеги пытаются приблизить его к тому или к другому, суть кино останется одна. Кино — это доказательство несостоятельности человеческого мира.

Ты тогда зашла вечером. Заметила, наверное, что свет в операторской горит. Сказала:

— Вот вы сидите здесь и пьёте. Зачем? Вы же завтра опять на смену опоздаете. А я опять на вас пожалуюсь. И не со зла — просто вы работу задерживаете.

Скромницей прикинулась. Невинной девочкой. «Не со зла», говорит.

Всё со зла. И любовь пресловутая твоя со зла. Чтобы доказать смерти, что её нет, что она якобы ничтожна и бессильна. У тебя же, как и во всех сказках, любовь побеждает смерть вокруг. Не думала, почему? Человек злится, когда понимает, что смертен, и пуще всего, когда понимает, что внезапно смертен. И единственный выход из этого круга, даже на простом биологическом уровне — это полюбить кого-то, чтобы предпринять хотя бы малейшее усилие в противостоянии с неизбежным.

Чаще всего это усилие смывается вместе с презервативом в унитаз.

Что, грубовата правда для твоих утончённых столичных ушей?

5.

Твоё пиво на вкус хуже мочи. Убери свои ящики из операторской, а то страшно за человека, вдруг найдёт.

Хорошо, допустим, ты прав. Тогда продюсеру будет ещё легче превратить фильм в море соплей. Но ты ведь не дашь ему это сделать, правда? Половина дела уже сделана, ты не поддаёшься ни на какие уговоры, не слушаешь никакие аргументы. Может быть, это и хорошо — по крайней мере, абсурдного рейтинга «12+» картина не получит.

Ты хотел узнать, зачем. Однажды так и спросил:

— Зачем ты написала эту книгу?

Ты знаешь, это большая ответственность — родиться и жить в большом городе. Ты этого не понимаешь, потому что она открылась тебе как завоевателю. Твой условный Залупинск (что ты там говорил про правду?) может тобой гордиться. Это рядом с тобой начали ходить жители столицы, с тобой они разговаривают и ведут дела.

А этот самый условный житель столицы в один момент оглядывается, и понимает, что есть вы. Жители маленьких городов, посёлков, деревень, которые вырвались сюда, чтобы прокормить семью, которые еле-еле сводят концы с концами, но изо всех сил барахтаются, потому что позади них — лишь дорога, уводящая во тьму. Они сидят рядом с тобой за ужином и с виноватой улыбкой на лице рассказывают свои страшные сказки о том, каково там, за чертой. И все качают головой, вздыхают и про себя — а иногда и вслух — шепчут: «Как же мне повезло!».

Ты не хуже других понимаешь, что такое переживать чужую боль. Неужели право на это даётся только по месту рождения? Да, форма её выражения может быть неуклюжей, неправдоподобной, сказочной, как ты говоришь. Но лучше так, чем никак, понимаешь? Конечно понимаешь. Ты это лучше всех понимаешь.

Скажи, по-твоему, было бы честнее закрыться? Сделать вид, что всё хорошо, а если и нет, то это не ваше дело? Нет уж, если и быть художником, то быть до конца, впитывать всё вокруг, как губка — чистое и грязное — и затем выжимать из себя.

В твоём кино слишком много боли, слишком много смерти. Ты как-то говорил (явно позёрствуя, признай), что смерть и есть суть и цель жизни. Мол, все мы гниды, если жить. Но почему ты не хочешь посмотреть в лицо надежде? Или ты считаешь, что человек даже её недостоин?

Ах да. Тогда в монтажной ты сказал:

— Люди прочтут твою книгу, потом посмотрят каждый в своё окно и выйдут из него. А я не дам им этого сделать. Пусть думают, что за окном лучше.

Вот в чём твоё великодушие. Вот так ты, художник, даёшь надежду — от противного. Как же ты упорно сопротивляешься своему человеколюбию.

Ты ещё тогда заявил:

— Ты, веруя в людей, более эгоистична, чем я. Тебя эта любовь полнит, а меня злоба растаскивает на кусочки. Ты пишешь для себя, чтобы ответы какие-то найти, а я снимаю для всех остальных, потому что их уже нашёл. Понимаешь теперь разницу между нами?

А разница невелика. Её, как оказалось, и нет почти. Каждому просто не хватает того, что уже есть у другого.

И это можно бы было исправить. Ты знаешь это… Но попросил больше не приходить. Сказал:

— Как я могу впустить кого-то в свою жизнь, если она мне самому претит?

Как пожелаешь. Сценарий с новыми правками будет лежать в операторской. Не забудь прочитать.

6.

Ты пришла в монтажную с двумя бутылками хорошего пива, села рядом и спросила:

— Ты всегда так тонко чувствовал смерть и боль. Герои твоих фильмов всегда много страдают и, как ты, пропускают через себя всё, сжав кулаки. Но ведь за кадром они могут быть счастливы?

За кадром для героев счастья и несчастья нет. За кадром небытие, в котором их не существует.

— Знаешь, что стало поворотным моментом? Тот взрыв в метро. Из-под обломков тогда тела целую неделю вытаскивали. Я каждый день боялась увидеть в растущем списке своих подруг, знакомых. Но больше всего я боялась смотреть интервью с родителями и родственниками. Их постоянно публиковали, по несколько раз на дню. Тогда я поняла, как толпа охоча до чужого горя. Может быть, потому что надо себе напоминать постоянно, что смерть где-то рядом… Но неважно. Одно я всё-таки посмотрела — у женщины дочь и муж погибли. Меня не слова её, не голос поразил, а лицо — она вся была средоточием ненависти, злости, отчаяния. И я поняла, что чувствую её боль так, будто у меня самой там родные погибли. И всех их чувствую. Всех людей, столкнувшихся там со смертью. И я поняла, что от неё закрываться нет смысла. Рано или поздно она всё равно проникнет в тебя. Но ты вот что мне скажи. Ты наверняка знаешь. Есть ли способ как-нибудь заглушить эту боль?

Значит, вот зачем ты пришла.

Ты так нетерпеливо вслушивалась в тишину, что слышно было, как дрожал воздух.

— Я пытаюсь спасти себя.

Подчеркнула, мол, не ты сам мне нужен, не по твою душу я пришла, а по свою, вылечи её, спаси её, скажи, что я не одна такая.

Значит, ты пришла спасти себя от мира за окном? Что думаешь, вдвоём погибать-то веселей, да?

Способ есть. Их два. Один ведёт за пределы этого мира, где нет ни боли, ни страха, ни злобы, ни любви, ни-че-го. Но о нём ты и так знаешь. А вторым ты уже сама воспользовалась, как могла.

Понимаешь, люди среди всех видов животных, обитающих на этой земле, наделены благословенным, для кого-то, может, и божьим, даром — способностью к творчеству. Этим даром они начинают пользоваться с первых лет своей жизни, но в одних он со временем угасает, а в других — прорастает. Знаешь выражение: «Бумага всё стерпит»? Судя по твоему сценарию, ещё как знаешь. Так вот, творческий акт — это единственное, что человек может противопоставить внешнему угнетению. Весь мир искусства — это просто королевство кривых зеркал, в которых отражаются глаза миллионов авторов. И твои теперь тоже.

Вот значит, зачем эта книга. Люди, видишь ли, каждый день кричат и задыхаются от боли, их жрёт нищета, бедность, несправедливость, смерть, и тебе все говорят, да что тебе до них, что тебе до мира, есть ты, вот собой и занимайся, а на остальных-то наплевать, ты им не поможешь, да ты вообще ничего не сможешь сделать. И остался у тебя, дорогая, один путь, чтобы самой не сдохнуть — писать, много и подробно писать, чтобы оно на бумаге оставалось, чтобы всегда оставлять за собой возможность сжечь всё к чёртовой бабушке, чтобы легче стало.

Лучше погибнуть от руки убийцы на улице, чем от рук друг друга. Ты это знаешь, и поэтому больше никогда не придёшь. Обещаешь? Пообещай.

В монтажной стало очень тихо. Пару раз мигнул свет. Ты забрала вторую бутылку и сказала, что тебе пора.

В последний момент ты резко обернулась:

— Если произведение искусства — это кусочек зеркала, в котором отражается автор, то что же такого сделала тебе жизнь, а, режиссёр, если ты так несчастен?

Ты ушла, и свет отрубили.

Фильм взял несколько наград за лучший адаптированный сценарий. В номинации «Лучшая режиссура» картина проиграла.