А месяц будет плыть и плыть

Глава 1

А месяц будет плыть и плыть…

Драматург и прозаик Еропкин был гениальным. Во всяком случае, он считал себя таковым. Правда, издательства – толстые, солидные и не очень журналы – категорически не хотели признавать данного факта, сухо отписываясь о несогласии сотрудничать. Некоторые печатные органы откровенно насмешничали, отправляя гения на строительно-монтажные работы или в курьеры, некоторые, не такие маститые и не набравшие нужного бумажного объёма для хамства, вежливо и корректно предлагали поработать с финалом и пересмотреть образную систему. Однако Еропкин не унывал. Он твёрдо верил, что звезда его удачи ещё не зажглась на небосклоне писательской славы, и нужно просто кропотливо, а главное – терпеливо работать. И он работал. Но был коварно отправлен супругой на дачу с глаз долой на подножный корм, ибо Еропкин решил засесть за роман, о чем незамедлительно сообщил жене. Малую прозу печатали неохотно. Точнее сказать, вообще не печатали. Поэтому он и решился на столь ответственный и так томительно долго лелеемый шаг Узнав об этом эпохальном постановлении, супруга в сердцах, собирая котомку с вещами мужа, вопила, мол, когда же бог освободит её от таких мучений, ничем ею не заслуженных – от супруга-тунеядца и кровопивца, от нищенского существования, а Еропкин, робко тискаясь по стеночке, продвигался к двери от греха подальше. Ибо рука у Аглаи Тихоновны была тяжелой. Гений, что поселился с недолгих времён в творческой натуре Еропкина, снисходительно думал, что в глубине души жена его любит, нежно и трепетно, и её громогласная речь больше имеет отношение к небесам, чем к самому Еропкину. Поэтому наш герой, нисколько не расстраиваясь, трясся в электричке, уносимый в новую креативную жизнь без тычков и заботах о хлебе насущном, с куцым блокнотом в нагрудном левом кармане и ноутбуком в дорожной сумке.

Старый дачный домик встретил не очень приветливо. С весны не был балован присутствием. Поэтому печка разгораться не хотела и недовольно дымила, оконные шпингалеты заржавели, и запах плесени раздражал аристократические, тонкие ноздри будущего лауреата всевозможных литературных премий. Еропкин расстроился. Никаких условий для работы. Ну как тут создать шедевр?! В том, что это будет шедевр, он нисколько не сомневался. Тут же главное волну поймать. Настроиться, так сказать. Он старательно и самым тщательнейшим образом вытер пыль с кухонного стола, водрузил на него ноутбук и торжественно, с чувством сердечного волнения, воткнул вилку в розетку. Кнопочка не замигала голубым огоньком. Еропкин обеспокоенно потряс аппарат, покрутил со всех сторон, вынул и снова вставил шнур в блок питания. Ноутбук работать не хотел. «Что за напасть?!» – подумал он и вышел во двор. Обнаружил, что провода, по которым бегало так необходимое ноутбуку электричество, висели бесполезными плетями, оторванные от столба. Геннадий Иванович задумчивым и грустным взглядом оглядел сие непотребство. Написание шедевра откладывалось на неопределённое время. «Это препятствия! Теперь я точно знаю – я на верном пути!» – решил Еропкин и пошел к соседям за помощью. Гений тоже был полон воодушевляющего оптимизма.

А соседи, надо отметить, не жаловали Еропкиных. Еще с тех времен, когда только участки узаконивали, ибо Аглая Тихоновна, ловко воспользовавшись самогоном собственного варения, который обладал превосходнейшим вкусом и парящим на всю округу ароматом, и всем своим женским обаянием, коего было немало в мощных формах главы семейства Еропкиных, уболтала землемера потеснить соседей на пару соток. На следующий же день на метрах захвата была выкопана, опять же за бутыль заветного напитка, выгребная яма и поставлен сияющий новенькими сосновыми досками клозет. Глава соседского семейства Красносельцевых, Зинаида Семеновна, заголосила поначалу о несправедливости и коррупции в верхах земельной власти, но увидев к вечеру пятницы архитектурное сооружение, пахнущее смолой и дегтем, махнула с досадой рукой и успокоилась – кому нужна земля с говном, которое не могло не появиться за два прошедших с отмера дня, хоть и на приличной глубине. Аглая Тихоновна, победно подняв подбородок и впечатав руки в бока, прохаживалась по усадьбе, поглядывая на соседнюю территорию с вполне себе объяснимой жаждой скандала – начавшаяся дачная жизнь не изобиловала интересными событиями, а бой за вожделенные сотки выигран без кровопролитья при полной капитуляции противника. Вторые половинки глав семейств воинствующих настроений своих супружниц не разделяли и попытались присоседиться вместе порыбалить втайне от жён, но были застуканы на месте преступления младшим отпрыском Егора Красносельцева, который решил искупаться в речке. Вот так дружба и не заладилась. Егор Красносельцев был бит кухонным полотенцем, а Геннадий Еропкин лишен доступа к телу супруги на две недели. Да ну её к шуту, эту рыбалку, подумали мужики и притихли возле родных и шумливых юбок.

И вот сегодня Геннадий Иванович решил, что пора растопить эту ледяную стену непонимания и прекратить холодную войну по очень уважительной причине. Чтобы появилось электричество нужно заплатить за него, потом заплатить штраф за то, что у Еропкина не было времени и денег заплатить за это самое электричество и поэтому его отрезали. А это работа электриков, за которую тоже нужно платить. В общем, замкнутый круг, уныло думал Еропкин, открывая осторожно калитку и вступая во вражескую зону. Тишина. Он прошел по выложенной ярко-оранжевыми кирпичами тропинке к дому. Дверь на веранду открыта настежь, в проём пышнотело надувалась тюлевая ткань, сиротливо цепляясь за косяки. Еропкин хмыкнул. Дома, что ли, никого нет.

– Эй, хозяева? Дома есть кто? – зычно позвал он.

– Ну есть. А ты кто будешь-то? Чё надо? – раздался мужской голос из глубины сада.

Гений обрадовался. Дома Егорка, слава богу!

– Егор Иваныч, это я – Геннадий Еропкин. Дело есть до тебя, – он поспешил в яблонево-сливовые заросли за дом.

Еропкин завернул за угол, и его взору открылась живописная картина. За садовым столиком, почти до половины заваленном тазами и ведрами с яблоками, в полосатых трусах и застиранной майке, в ярко-зеленой молодежной бейсболке Егор Иваныч чинил утюг. Точнее сказать, что это был утюг, Еропкин догадался интуитивно, потому что на данный момент этот предмет бытовой техники выглядел кучей раскиданных хаотично деталек и винтиков. И лишь инженерное образование Еропкина (тогда он еще не был драматургом и прозаиком) вселяло уверенность, что это именно то, о чём он подумал.

– Привет-привет от старых штиблет. Ты какими судьбами-то? – не выпуская из уголка рта почти истлевшую сигарету, щуря глаз от дыма, спросил хозяин.

– Слушай, Егор Иваныч, выручи, а. Можно я к тебе подключусь, пока электрики не приедут? Отрезали начисто, долбоящуры, – решил взять с места в карьер Еропкин, заискивающе поглядывая на соседа.

– Ага, а мне потом моя гангрена по кумполу настучит. Щас притащится. За молоком к бабке Мальцевой пошла, – заартачился Егор.

– Да как она узнает-то?! Ну выручи, а. Очень надо, – заканючил Еропкин, проведя ладонью для пущей наглядности по шее.

– Ага, я тебя щас пойду выручать, а этот сраный утюг сам собой отремонтируется, да? – не сдавался сосед.

– Да я тебе его сам отремонтирую. Вот тебе крест! – побожился Еропкин. – Ну правда – сильно надо!

– Чё, серьезно? Починишь? А то моя уже мне все мозги выклевала – когда утюг сделаешь, когда утюг сделаешь, – загорелся взором Егор, откладывая в сторону отвертку.

– Ну сказал же починю. Пошли быстрее, пока супружница твоя не пришла, – торопливо потянул его за руку Еропкин. – Я сам залезу, ты только лестницу держи и провод мне подай.

– Конечно, конечно. Ты делай, чё нужно, – с готовностью поддакнул Красносельцев.

Еропкин, осторожно наступая на ветхие досточки, поднялся по лестнице к верхушке столба. Сосед перекинул ему провод, и Геннадий Иванович принялся присоединять его к гнезду Красносельцевых. Сам же хозяин, стоя внизу и крепко обнимая худосочные икры Еропкина, размышлял о вечном – сколько содрать с соседа за пиратскую версию электрического тока. Ай, подумал он, пятьсот хватит, наверно. Потом засомневался. Может, тыщу? Смотря зачем соседу так срочно свет понадобился.

– Слышь, Иваныч, а тебе зачем так срочно электричество-то? Чё решил замастрячить? – вкрадчиво поинтересовался Красносельцев.

– Да понимаешь, сосед, я роман надумал писать, а печатать-то сподручнее на компьютере, – охотно сверху отозвался Еропкин.

– Да ладно! Ты в писатели, что ли, подался?! Вот уважаю! – Егор Иванович со всей дури махнул кулаком по перекладине, выражая полный восторг и уважение.

Лестница качнулась. Со столба послышалось испуганное «Ой, ёлки-палки» и выражения, совершенно неприемлемые для драматурга и прозаика.

– Держи, твою мать-размать, крепче!

– Да не ссы ты. Держу же, – благодушно ответил Красносельцев, прикинув, что за такое дело не стыдно и двушечку тиснуть. А чё? Писатели – богатые же.

Еропкин спустился на землю. Сосед с нескрываемым любопытством выкатил на него глаза – он ещё ни разу не видел живьем писателей. Гений Геннадия Ивановича, притихнув было от страха высоты, вновь высунул остренький, пока еще небольшой носик, заметив неподдельное внимание потенциального читателя.

– А ты про чё пишешь-то? Жизненное? – поинтересовался Егор, когда лестницу прислонили к стеночке – как было, кусачки и изоленту спрятали в ящик для инструментов и присели за стол со стаканчиком забористого кваса, больше напоминающего вкусом бражку.

– Ну да. Не жалую я эту фантастику, знаешь ли. Одно по одному – то войны космические, то роботы в виде людей. Надоело! – важно отозвался Еропкин.

– Оно, конечно, так и есть. Про жизнь всяко интереснее, – согласился Красносельцев, пыхтя и краснея, словно неожиданно приспичило до ветру, потому что страдал муками совести. Уж очень хотелось содрать заветные две тысчонки. И Зинаида никогда не узнает про заначку. Ну очень соблазнительно. А с другой стороны. Все ж таки писатель, борец за умы. Так сказать – деятель культуры. Он, может, будущий Достоевский или Толстой (больше известных фамилий на ум Егору не пришло), а он с него деньги брать будет. Нехорошо получается. Не по-человечески. Стыдно ему стало до невозможности. Да и шут с ней, с этой заначкой! Потом внукам будет рассказывать, как знаменитому писателю помогал электричество восстанавливать.

– Слушай, Гена, а ты про меня можешь написать? Ну хоть рассказик маленький какой? – неожиданно в голову почитателя литературного творчества пришла совершенно дикая на первый взгляд мысль.

– А что про тебя писать-то? Что в тебе такого выдающегося есть? – пробурчал гений, ловко орудуя отверткой и собирая в кучу растерзанное тело утюга. – Элементарный гладильный аппарат отремонтировать не можешь.

Красносельцеву захотелось обидеться и даже потребовать деньги. Ишь, ещё и говорит так – гладильный аппарат. Нет чтобы просто сказать – утюг, так он же носом тычет в свою умность. Но желание попасть в книгу было сильнее личных амбиций. Тем более, что с техникой он действительно был на «вы», за что Зинаида нещадно гнобила супруга, обзывая «недоделанным» и «рукожопым».

– А ты про это не пиши. Ты напиши, как мужикам на Руси херомно живётся. Как бабы все вожжи к рукам прибрали, как мы, бедные, выживаем – ни вздохнуть, ни выпить. Ну как Есенин, что ли, писал про то, как туго мужскому населению приходится, – смирив обиду, воодушевленно залопотал угнетенный женой Красносельцев.

– Да не Есенин это. А Некрасов. И не про мужиков он говорил, а вообще про русский народ, – поправил Егора Еропкин и погрустнел, вспомнив свою высылку из родной квартиры и гневные речи Аглаи Тихоновны.

– Да какая разница! – горячо возразил сосед. – Суть-то одна. Униженные мы и оскорбленные, – решительно добавил он и ткнул себя в грудь кулаком.

– Да прав ты, Иваныч, прав, – в задумчивости печально поддакнул гений, отхлебнул из стакана и поморщился. – Не, ну это не квас все-таки. Бражка же голимая.

– А то! Я ж у Зинки отливаю потихоньку, а потом сахарку добавлю, перчатку натяну и в укромное место, – подмигнув, усмехнулся сосед. – Так чё? Напишешь? Это как раз жизненное получится.

– Напишу! Ну пора мне, пока Зинаида нас не увидела, – твердо пообещал Еропкин и поднялся из-за стола. Его качнуло. Он сделал шаг. Ноги отказывались слушать мозг, живя совершенно самостоятельной и довольно развязной жизнью.

– Так ты мне пойла, что ли, своего налил, злыдень? – расстроился Еропкин. – Я как сейчас творить-то буду?

– Да ничё! Щас я тебя провожу до хаты, а там отдохнешь и за наше с тобой произведение сядешь, – ласково приговаривая, бережно обхватив за талию будущего борца за попранные права мужского пола, Красносельцев поволок Геннадия Ивановича домой, удивляясь – как же писателям немного надо, чтобы потерять свободу передвижения. Ясно же – интеллигенция.

… Лежа на диване и укутавшись в плед, Еропкин изумлялся – как это возможно, что голова практически ясная, а тело не повинуется. Вообще, с алкоголем у Геннадия Ивановича не складывались дружеские отношения. Как-то не срослось. В молодости однажды так укушался, что три дня умереть хотелось от похмелья – выворачивало наизнанку все внутренности, тело ломило, голова, казалось, треснет, как спелый арбуз с бахчи. Однако на соболезнующие предложения тяпнуть стопарик для поддержания здоровья стойко отвечал отказом, ибо был убежден, что опохмеляются только закоренелые алкоголики. Так и прострадал положенное время, дав зарок – больше ни капли. Трезвая жизнь давалась легко – видимо, так сильна была память о давнешних мучениях. Аглая Тихоновна тихо удивлялась, хвасталась подругам, однако на семейных праздниках испытывала неловкость. У всех мужья как мужья, а у нее не понять чего – ни украсть, ни покараулить…

Еропкин, отлежав назначенный самому себе час для восстановления органов движения, сел. Ноги послушно опустились, нащупали тапочки. Но вот ведь незадача – голова пошла кругом. Да что ж такое-то?! Еропкин рассердился. Сегодня весь мир против начала создания шедевра! Гнев придал сил. Он встал и прошаркал к столу. Включил компьютер. Экран приветливо мигнул и озарился матовым светом. Голубоглазый мой, умилился Еропкин и открыл вордовский документ. Чистый, девственно-белый лист не внушал оптимизма. Отпугивал своей длиной и серьезностью начала пути. А с чего начать-то? Геннадий Иванович задумался. Чего он хотел? О чём будет будущее нетленное произведение искусства? Он когда-то решил, что это будет роман. Искрометный, нужный, насущный и очень талантливый. А вот что писать – на данный момент не просматривалось в туманной от бражки голове. А может, все-таки пьесу? Ну типа «Вишневого сада». Вот чтобы на века. Для всех поколений. А пьесу о чём? Еропкин уныло вздохнул, вперив взгляд в окно. Вечер уже принял командование, выгоняя солнце на ночлег за глубокие тучи на горизонте. Пыльные, серые тюлевые занавески развевались от лёгкого ветерка. Голова гулко звенела бессмыслием. Точнее сказать, в ней рождались образы почему-то совершенно не шедеврального характера. Наверно, сейчас Аглая Тихоновна дожаривает котлеты. Потом разложит по тарелкам, добавит картошки и позовет мальчиков ужинать. При мысли о сыновьях глаза Еропкина увлажнились. Он застыдился, быстро вытер слёзы рукавом рубашки. Ссылка же не навсегда. Вот напишет роман, продаст издательству, получит миллион (иной суммы он почему-то не представлял) и вернется на белом коне в малогабаритную двухкомнатную квартирку к жене и детям. А как иначе? Он должен! Он же кормилец, в конце концов! Последнее соображение придало Еропкину сил и уверенности. Неуловимые образы расплывались в неясных предложениях, но он упорно цеплялся за свое предназначение в искусстве и силился сформулировать первую строчку. Не получалось. Может, начать с названия? Еропкин почесал в ухе. Опять эта дурацкая золотуха. Как всегда не вовремя. Помнится, собака у него в детстве была. Добрая, верная, ходила за ним, как привязанная, даже однажды из омута за трусы вытащила, когда восьмилетний Генчик хлюпался в речке с ребятами. У неё вечно уши чесались. Сядет на попу, ногу заднюю выставит и давай наяривать. Чуть не в кровь раздирала. Смешно было наблюдать. И тут Еропкина накрыла ностальгия. Видимо, модифицированный квас Красносельцева так концептуально выводил смысловые пируэты в сознании. Мама, старый дом с покосившимся выбеленным солнцем забором, тихая прохлада летних вечеров, самовар в саду под раскидистыми вольными соснами. И Белка. Милая, смешная Белка, расчесывающая себе уши задней лапой…

Неожиданно об этом так захотелось рассказать кому-нибудь, что аж сердце сладко и требовательно защемило. Гений встрепенулся и внимательно прислушался к происходящему в душе своего подопечного. Геннадий Иванович засучил рукава, хищно, как ястреб на цыпленка, глянул на клавиатуру и зачастил пальцами по выступающим нарисованным буковкам. Он работал часа три, отвлекаясь лишь на попить и пописать. В голове бушевали творческий шквал и ураган, и все это хотелось побыстрее выплеснуть. Буквы собирались в слова, слова в строчки, строчки в абзацы, а абзацы строили текст – невообразимо прекрасный и нужный его исстрадавшейся по печатному слову душе. Еропкин ликовал. Ай да Геннадий Иванович, ай да сукин сын! Это сравнение немного остудило его пыл. Но ненадолго. А чем он хуже? Имеет право. Тоже не лаптем щи хлебали-то. Эгеге, солнце нашей поэзии высоко, а он, Еропкин, здесь, на земле. Тоже пишет. И ничуть не хуже! Дописав последнюю строчку, он вышел на крылечко курнуть. Гений был доволен – ну хоть что-то смастерил этот несуразный народный умелец, не зря все-таки его поселили в Еропкина… Глубокая ночь. Звёзды холодно и безучастно смотрели сверху. А может, и не смотрели. Просто ему так чудилось с полупьяных ещё глаз. Месяц плыл в черноте неба кусочком сыра из бакалеи среди своих звёздных подружек и дружелюбно хихикнув, отправился по своим делам. Геннадий Иванович погрозил тщедушным кулачком в небо, станцевал урезанную крылечным пространством и отсутствием сапог «барыню», аккуратно загасил окурок и пошел пристраивать свой шедевр. Мир должен узнать о нём. А иначе – просто этот самый мир станет беднее и тусклее.

Еропкин вдумчиво перечитывал условия публикации. Нет, никак не подходит. Объём не тот. Если бы в десять раз больше, ну или фантастика, на худой конец. Тогда он набрал в поисковике конкурсы. Прошёлся по ним и понял, что для конкурсов несколько староват. Ну не подходит он под категорию «молодых, до тридцати». Геннадий Иванович снова вышел на крылечко. Августовская ночь дохнула предосенней свежестью, остудила разгоряченное будущей славой лицо. Звезды, казалось, потеряли свой безучастный вид и нагло насмешничали, подмигивая свысока. Мол, а ну-ка, попробуй, победи реальность, возвысься так же, как мы, стань голубым путеводным маяком в литературной Вселенной, где нет дорог нехоженых и всё уже известно наперед. Еропкину стало грустно и одиноко. Он понял, что очень устал. Устал бороться с издательствами, с собственной неуверенностью, с сюжетами, которые никак не выстраивались в нужном порядке, а все норовили улизнуть в сторону. Хмель почти выветрился. И пришло трезвое осознание своей никчёмности и малости. Он не нужен даже собственной семье. У Достоевского была Аполлинария, у Чехова – Книппер, у Маяковского – Лиля – хоть и ненадёжное пристанище, пустовавшее время от времени, но какое-никакое плечо всё же. А у него нет такого тыла. Горечь потухшей сигареты обожгла язык. Ладно. Утром разберёмся. Извечный гамлетовский вопрос ночью потерял свою актуальность. Он зашёл в дом, закрылся на все засовы и напоследок присел перед компьютером. Его взгляд упал на объявление о международном конкурсе художественных произведений в прозе. Еропкин объявление внимательно прочитал. Потом подумал. Прочитал еще раз. Радостно цыкнул и отправил письмо с прикрепленным файлом. Может, все-таки Белка принесёт ему удачу. Гений Еропкина, так безжалостно задвинутый хозяином на самую дальнюю полку самосознания, немного воспрянул духом и даже похихикал, подслушивая, как Еропкин, уютно завернувшись в одеяло, сочинял речь на награждении себя самого Золотой премией за вклад в развитие русской словесности. На этой мажорной ноте оба и уснули. Еропкин и его гений…

Утро хмуро осветило комнату. Голова болела, тяжелые, налитые вчерашней бражкой веки не хотели принять реальность – не открывались. Геннадий Иванович тихонечко заскулил, кутаясь в плед в позе эмбриона. Он будет лежать на этом продавленном скрипучем диване, пока не сдохнет. А сдохнуть очень хотелось. И от муторности в организме, и от полного аншлага укоров совести. А ещё он вспомнил, что послал рассказ на какой-то конкурс, даже не перечитав его. Стыдоба! Еропкин попытался заснуть. Чем позже наступит день, тем позже ему придётся начать писать. Потому что не хотелось. Анальгину бы выпить, мокрый компресс на голову и с книжечкой в кресло. Но обещанный шедевр требовал самого непосредственного участия и внимания. Заснуть не получалось. Ну что ж, надо вставать. Ничего тут не вылежишь. Еропкин, кряхтя и хватаясь обеими руками за генератор идей на миллион рублей, встал и осторожно поплелся в кухню. Напившись воды и поставив чайник, сел на лавку и задумался. Думать – в последнее время стало его привычным состоянием. Вот только сколько-нибудь весомого результата не приносило. Так-с, новый день. С новыми идеями, с новыми надеждами, да и вообще, с нуля всё теперь. Геннадий Иванович подставил голову под носик умывальника. Ох, как хорошо-то!

На завтрак собрал царский (по меркам его скромных финансов) бутерброд – с сыром, маслом и колбасой, хотя есть не хотелось категорически. Надо! А иначе откуда калории брать? Работа ума требует энергии. Заварив свежего чая, он уселся за стол трапезничать. Навалил в стакан пять кусков сахару (глюкоза-то тоже нужна), старательно разбулькал и открыл рот, чтобы куснуть сооруженное гастрономическое чудо. Неожиданно послышались на крыльце шаркающее шаги.

– Ген, Геннадий Иваныч, ты дома? – послышался голос бабки Морозовой, живущей за два дома от Еропкиных. Была она теткой не вредной, даже доброй местами, но занудливой.

– Входи, баба Маня! – отозвался Еропкин и отложил с досадой бутерброд на тарелку. И чего её черт принес?

Вошла Морозова – дородная, румяная бабенция лет шестидесяти пяти, прижимая к груди сверток непонятного содержания.

– А я слыхала, ты нонче у нас поселился. Вот, с прошением к тебе. Чайник погорел, зараза. А я же без иво как без рук. С утра-то пока свою богадельню раскочегарю, ужо и обед пора маздрячить. А я-то без кофея не можу. Вот надоть мне утречком ентово бесовского напитку глыкнуть, – стесняясь, просительно зачастила баба Маня. – Посмотри, Ген, а, – она развернула тряпицу и поставила чайник на стол.

– Тебе срочно, что ли? – Еропкин недовольно скривился.

– Да не, касатик. Ну минуток с десяток-то подожду, – с готовностью ответила бабка.

Тьфу ты, позавтракал называется. Еропкин достал ларь с инструментами.

Минут пять Морозова с интересом наблюдала, как сосед разбирал прибор, тыкал отвёрткой в какие-то винтики. Ей стало скучно.

– А чё Глашка-то с ребятишками не приехала с тобой? – поинтересовалась бабка.

– Да пацанов в школу собирает. Тетрадки там, ручки всякие, – буркнул Еропкин.

– А тебя, значицца, на хозяйство отправила? – не унималась баба Маня.

– Ну да. Картошку копать же надо, – нашёлся Геннадий Иванович.

– Иииии, мил человек, дык ишшо с неделю ей сидеть, наливаться родимой, – оживилась гостья. – А то храниться плохо будет, да и зачернеет после варки быстро.

– Ну все, баба Маня, готово. Забирай свое чудо техники, – с облегчением сказал Еропкин, вручая обомлевшей от радости соседке чайник.

– Ой, касатик, ой, спасибо, родной! – запричитала бабка, любовно обёртывая ветошью пластмассовую драгоценность. – Пошла я. Дай бог тебе здоровья! Ты забегай, еслив чё нужно будет.

Тетка Морозова ушла, и Еропкин подумал, что, в принципе, день начался неплохо. Человеку вот помог. Мелочь, а приятно. Он уселся продолжить завтрак. Точнее сказать, начать всё-таки. Притоптанная блюдцем на столе лежала фиолетовая денежная купюра. Он тупо уставился на бумажку в пятьсот рублей. Откуда? А. Это баба Маня оставила. Еропкин умилился. Вот и в глубинке нашей есть понимающие и добрые люди. Надо об этом написать! Он воодушевился новым сюжетом так же быстро, как умилился с минуту назад обычной купюре, включил ноутбук и занес пальцы над клавиатурой. И тут с ним случился ступор. Слова не шли. Мысли есть, а в словесную оболочку не хотят обрисовываться. Еропкин разозлился. Да что ж такое-то?! Словно заговорил, заколдовал его кто-то. Он попытался успокоиться. Обнял себя за локти. Ну давай уже, Гена, пиши, мать твою! Пиши – я сказал! И вдруг волшебным образом строчки полились. Как вода из водокачки, когда нажмешь на рычаг. Как масло из бутыли, если оторвешь пимпочку, закрывающую узкое горлышко, полностью. Как благодатное миро, которое сочится с древних окладов. «Наша глубинка, а я имею в виду деревенскую глубинку, полна сюрпризов. Если вы городской житель, то вам в диковинку будет узнать некоторые удивительные, а для сельских жителей вполне себе обычные, вещи. Вам стоит лишь поменять фокус зрения…». Гений ликовал. Он проснулся и упивался свободой самовыражения. Он несся вперед, как святой Иоанн на бесе, не ведая, каким будет финал. Но то, что Еропкин уже написал, ему нравилось. Очень нравилось. А Геннадию Ивановичу представлялись счастливое лицо Аглаи Тихоновны, восторженные крики, подписи авторских экземпляров, овации. Он с увлечением тюкал и тюкал по буковкам, забыв о времени и реальности. Реальность выступила оттуда, откуда ее в данный момент не ждали. Время-то навремя скромно скукожилось под напором словесного вихря, а вот реальность – дама во всех отношениях капризная и своенравная – на второй план уходить не желала. «Зайдите в любой деревенский дом. Или, если хотите, в избу. Вы над дверью, в правом углу, увидите непременную подкову…» Что-то засмущало Геннадия Ивановича в этой фразе. А точно в правом? Он залез в гугл. Тьфу ты. То в левом, то в правом. А иногда и не над дверью. У разных народностей по-разному. Еропкин приуныл. Это что, разбираться сейчас в этнографических замысловатостях? А может, ну его к лешему? Да кто обратит внимание на такую мелочь?! Нет. Так нельзя. Шедевр должен быть шедевром во всех отношениях.

В дверь кто-то робко поскребся. Ну кого еще черти принесли? Еропкин был зол. Какая-то несуразица всю работу стопорила.

– Заходите! Кто там еще? – раздраженно крикнул он.

– Ты че орешь-то? Не выспался? – Егор Иванович вошел и без приглашения уселся возле стола. – Ну как там наше дело?

– Какое дело?! – опешил Еропкин. Даже испугался. Чего они там вчера наворотили-то?

– Ну про нашу сволочную жизнь начал писать? – Красносельцев внимательно посмотрел на писателя.

– А, ты про это. Не, не начал. Понимаешь, у меня тут другая мысль засела, – расслабился Геннадий Иванович. – Хочу я про сельских жителей написать.

– А про мужиков, значит, как мы договаривались, писать не будешь? – спокойно, без эмоций, поинтересовался идейный вдохновитель. – В падлу, да, тебе?

– Да пойми ты, про это уже сто раз писали. А я вас восславить хочу. Ну какие вы непосредственные, искренние, добрые. Ну как у Шукшина, – терпеливо принялся объяснять Еропкин.

– Да все понятно с тобой! Тоже бабской юбки боишься? – в сердцах махнул рукой Егор. – Ну и пиши себе эту деревенскую пастораль. Тьфу! Не писатель ты, а корреспондент «Мурзилки», – сосед смачно цыкнул слюной на дощатый пол.

– Ты это, не бузи тут! Ишь, Патрис Лумумба херов, еще и харкается, – возмутился хозяин. – Сказал же – напишу. Мое слово верное. Только позже чуть, – примирительно добавил он.

– Ну смотри. Провода-то в раз оборву. Мужик сказал – мужик сделал, – приуспокоился ратоборец за гендерные права. – А то будешь на бумажке свои каракули водить, – съехидничал Красносельцев.

– Ой, иди уже. Без тебя тошно, – поморщился Еропкин. – С мысли только сбиваешь.

Вдруг ему пришла в голову идея, навеянная недавними сомнениями.

– Стой! Егор Иваныч, у тебя подкова дома есть?

– Ну есть. А че? – повернулся Егор с интересом. – Принести?

– Да нет, не надо приносить. А где она висит?

– Что значит – висит? Зинка в сенках держит – то ли в шкафчике, то ли под лавку засунула. Я все выбросить этот анахронизм хотел, а она вцепилась – мол, память предков, грех. Так и валяется. А че хотел-то? –в нетерпении переминался с ноги на ногу сосед.

– Да ничего я не хотел! Ясно все. Иди давай, – с досадой ответил Еропкин.

Красносельцев пожал плечами и вышел.

Геннадий Иванович снова присел к столу. Перечитал написанное. Задумался. Решил оставить подкову в правом углу. Ну не в сенках же под лавкой. «Подкова – это не просто символ счастья и благополучия. Это оберег. Некоторые сельские жители, подчиняясь обстоятельствам и меняя местожительства, первым делом, когда собирали вещи, клали в сундук бережно хранимую подкову, чтобы на новом месте семейная реликвия так же хранила от бед и несчастий. Вот об этом и пойдет наш рассказ». Еропкин удовлетворенно крякнул. Откинулся на спинку стула, пустым взглядом с минуту глазел в окно, оформляя новые фразы, и с энтузиазмом зацокал по клавиатуре.

Часа через два плавное и слаженное течение его мыслей нарушил скрип двери. Еропкин оторвал голову от ноутбука. На пороге стояла бабка Лена Сидоркина. В руках у нее была керосиновая лампа.

– Тебе чего, баба Лена? – вежливо спросил Геннадий Иванович.

– Дык, не работает жи. Холера такая, померла, кажись, – бабулька приблизилась к столу и водрузила лампу рядом с компьютером.

– А кто помер, баба Лена? – все так же вежливо спросил Еропкин, отодвигая ноутбук.

– Ну дык она жи, лампа моя! – ткнула корявым, раздутым артритом пальцем в пузатое медное брюхо керосинки баба Лена.

– А я при чем? – не выдержал и заорал Еропкин.

– А ты не ори, сынок, не ори-ка. На Глашку свою уросить будешь, – спокойно ответила гостья. – Помощи прошу. Ты ж Морозихе чайник починил? Починил. А я чем хуже? Я же без ее как без рук, – убедительно добавила она.

– Баба Ленаааа, ну двадцать первый век на дворе, а ты мне керосинку суешь в ремонт. Электричеством пробовала пользоваться? – почти простонал Еропкин. Елки-палки! Ну как работать в таких условиях?! Только сюжет закручивать начал, а тут – керосинка времен Гражданской войны. Он вздохнул и полез за инструментами.

– А ты меня, сынок, не учи. Ученая я. Пензия у меня девять тыщ. А скока лектричество твое стоит, знаешь? Вот, то-то же. Керосин-то дешевше получается, – поджала тоненькие губки баба Лена.

– Ну так ты спать пораньше ложись, или к соседкам сходи поболтать, – посоветовал Геннадий Иванович, раскручивая заправочную горловину. Винтик на ней совсем разболтался, вот и не поступал керосин в горелку.

– Ишь, умник выискался, – рассердилась гостья. – Куда уж раньше-то? И так сначала малехо телевизирь посмотрю, а потом пасьянсы кидаю. А без света карты как раскладать? А у соседков мне неча делать. Маета одна. Ноють и ноють. А че ныть-то? Не прибрал пока Господь – значицца, живи и радуйся! – закончила баба Лена убежденно.

Еропкин ремонтировал закопченную и древнюю, как хозяйка, лампу, слушал ворчание бабки и улыбался. Хорошо бабка говорила, складно.

– А че, Глаша-то не приедет? Одного тебя тута бросила? – полюбопытничала баба Лена.

– Да ребят в школу собирает. Ранцы там, тетради, ручки, – заученно пробубнил Еропкин.

– Ааа. Енто дело важное. Мать жеж, беспокоится, – согласилась бабка. – Жрать-то есть че у тебя? Пришлю завтра яичек свежих.

– Слушай, баба Лена, а у тебя подкова есть? – неожиданно спросил Геннадий Иванович.

– Канешна, есть! А как же без ее-то? Не изба вовсе, одно фамилие, – важно ответила соседка. – А на кой тебе моя подкова?

– Да ни на кой. Просто спрашиваю. А где лежит?

– Ниче не лежит, а висит, как и положено. В левом углу. А че? В правый надо было? – заволновалась старушка. – Я-то и не помню, как мамка моя весила, када живая ишшо была.

– Да я и сам не знаю. Поэтому и спрашиваю. Ладно, не бери в голову, – с сожалением протянул Еропкин.

– Ну все, забирай свою коптилку, – он торжественно вручил бабе Лене светильник. – Если что, завтра принеси – поправлю.

– Ой, спасибочки тебе, мил человек, уважил бабку. Ох, и не ожидала, че получится, – запричитала гостья и подалась к выходу. – Яйки-то отправлю позавтрему с Васькой. А у Мазаихи подкова-то на полу лежит, возля порога, – крикнула она уже с веранды.

У Геннадия Ивановича настроение образовалось просто радужное. Значит, подкова имеет право лежать или висеть там, где хозяевам будет угодно. Главное – чтобы она в доме находилась. На счастье. Он позвонил мальчишкам, узнал про новости во дворе, что Ленчик поцарапал ногу, что соседская кошка Муська полдня сидела на дереве, потому что Кольчиковы уехали на дачу и забыли возле подъезда Бимку, своего бескультурного и хулиганистого пса… Сыны требовали папу домой, а папа так и не решился позвонить маме, твердо решив – сначала книга на миллион, а потом будем звонить… Вечер подкрался незаметно, опустив солнце за соседские подсолнухи и наполнив воздух приятной речной сыростью. Засосало под «ложечкой». Пора и об ужине подумать. Геннадий Иванович копнул раскидистый куст картошки, порылся в ямке и извлек на свет божий несколько прекрасных розовобоких картофелин. Соскреб нежную шкурку, тщательно обмыл и настрогал соломкой. Потом разогрел сковороду и вытопил свиные шкварки. Загрузил картошку в прыгающий брызгами жир и, довольный собой, уселся за компьютер. У него давно образовалась привычка перечитывать только последний абзац. Неплохо, неплохо. Интересно, а главное – читабельно, он был в этом уверен. Еропкин перешурудил деревянной лопаткой картошку, чтоб не подгорела, и вернулся к тексту. Что писать дальше – он не знал. То ли голодный желудок не давал сосредоточиться, то ли упоительный запах предстоящего ужина отбивал охоту, но Еропкина опять застопорило. Гений замолчал, трепетно поводя носом в сторону сковородки. Ладно. Шедевр шедевром, а жрать-то хочется. Геннадий Иванович открыл банку кильки в томатном соусе, нарезал толстыми кусками ржаной, ноздреватый, пахнущий печкой и детством хлеб и уселся перед сковородкой, искоса поглядывая на ноутбук. Гений плотоядно оглядел пиршество, потер ручки и удовлетворился на сегодняшний день. Ему тоже была нужна пища, и он тоже имел право устать. Жена его, Муза, не следила за мужем денно и нощно, и сама – довольно ветреная и непостоянная особа, могла месяцами не заглядывать в дом, где ее ждали страстно и призывали отчаянно, суля сомнительные дивиденды – от клятвенных заверений бросить пить до обещаний расстаться с молодой, кареокой любовницей. Муза – она такая. Захотела пришла, захотела – поселилась надолго, а не понравилось – махнула розовым шлейфом, и через минуту поминай как звали. Редко они с мужем, Гением, вместе бродили. Всем же по справедливости надо, всем поровну…

Геннадий Иванович понял, что сегодня уже никак из него умные и нужные слова не выльются и даже не выдавятся, поэтому засунул оставшуюся картошку в холодильник, хлеб в пакет, пустую банку от кильки в ведро, помыл вилку и вышел на крылечко покурить. Завершить день, так сказать. Он поежился. Похолодало в одночасье. Все-таки август. Завтра с утра картошку копать надо. Пересидела и так уже, наверно. Тут работы-то с гулькин хрен с овечью ножку. Помидоры еще собрать надо бы крупные. Ой, и про огурцы забыл совсем. Аглая Тихоновна, видимо, про свое хозяйство и не вспоминала. А может, специально, все на мужа скинула. Типа, ну-ка, попробуй в моей шкуре побыть. Чтоб и дом, и дети, и огород с дачей. Каково тебе, миленький? Тяжко? Ну-ну...

…Прошло несколько дней. За это время Еропкин починил три утюга, два чайника, пылесос (невиданная для деревенской жизни роскошь), чудо-сковороду и еще по мелочи – карманные фонарики, телефоны, игрушечный лазер и фен. Честный, ручной труд в загородной тишине облагораживал душевно, давал копеечку на пропитание и помогал узнавать бытье сельских жителей не из гугла и книжек, а в полной, реалистичной натуре. У кого какая пенсия, кто где работает и с кем спит, у кого корова неудачно отелилась или коза потерялась. Еропкина уважали. За безотказность, патологическую вежливость и нежадность. Однажды даже пригласили на закол свиньи как почетного гостя. Еропкин нерешительно и опять таки вежливо отказывался, но увидев обиду в глазах хозяев хряка, согласился. Домой он вернулся в меру насамогоненный и с большим шматом свежего мяса…

И все бы ничего, да гений заткнулся начисто. Шедевр не писался, и Аглая Тихоновна не подавала признаков супружеского участия. Эти две главные составляющие его грядущей и настоящей жизни не хотели складываться в гармонию миропорядка блестящего в недалеком будущем мастера художественной словесности. Ибо без первой не срасталось со второй, а без второй не было смысла в первой. А тут в последнее время третья, вновь приобретенная, подскуливать начала. Гордыня. Словно подзуживал кто-то изнутри, гаденький и подленький. «Эй, поэт, послушай – слаб ты иль не слаб?». Есенинские строчки березовой занозой ныли в душе. Мешались. А ведь слаб, получается. На что годен-то? На сломанные керосинки и чайники? Нет, друзья! Нас так просто не возьмешь! Еропкин решительно смахивал слезы минутной слабости и с упорством геолога, ищущего алмазную трубку, подбирал слова и фразы в воспаленном мозгу. Они, конечно, не сразу, но находились. Корявые, вымученные, ненастоящие, напыщенные, как похороны олигарха…

Однажды утром злой и невыспавшийся, ибо полночи просидел за сочинительством, и, наваяв лишь полторы страницы, которые еще надо править, завалился спать от усталости и безысходности, Еропкин всерьез задумался о прекращении этой бесполезной родовой деятельности. Рожать было некого. Беременность оказалась ложной. Так бывает, он читал. Симптомы есть, а ребенка нет. Как и у него. Заросший трехдневной щетиной, в растянутой футболке и бесформенных штанах-трениках, он по привычке включил ноутбук и хмуро уставился на экран. На почту пришло письмо. Скорее по инерции, чем из любопытства, Еропкин открыл. Пробежав несколько строк сообщения, он протер глаза, чуть ли не вдавливая белки в глазницы. «Уважаемый господин Еропкин Г.И.! Вы стали Золотым Лауреатом международного конкурса «Золотой Орфей». И далее адрес, куда надо зайти, чтобы посмотреть. Что за хрень?! Еропкин выругался. Если эта чья-то шутка, то очень злая и жестокая. Он щелкнул на ссылку. Не шутка. Его имя и фамилия. Рассказ «Родом из детства». И тут до Еропкина дошло. Он вспомнил, как много дней назад, хлюпая сентиментальной соплей после посиделок с Егором, написал историю про свою собаку Белку и пульнул ее на какой-то конкурс. Отправил и забыл. Ничего себе! Это, получается, он – победитель, что ли?! Самого настоящего международного конкурса?!

Ух ты, ах ты, все мы космонавты! Он прошелся кренделем по комнате, окунул разгоряченную восторгом голову в ведро с питьевой водой, снова перечитал строчки, громким маршем отозвавшиеся в душе, потом схватил сигареты и выскочил во двор. Дрожащими руками закурил. Это надо же! Еропкин не мог успокоиться. И ведь никто ничего не знает! Солнце светит, ветер дует, облака плывут, куры кудахчут у Красносельцевых в курятнике, собаки лениво переругиваются за заборами. А он – Лауреат! Золотой! Лицо Еропкина ползло в стороны глупой, счастливой улыбкой. Хотелось петь, танцевать, пить, говорить и радоваться. Не в силах больше томиться в одиночестве такой новостью Еропкин через щель в заборе оглядел территорию соседнего участка. Зинаиды не видно. Егора тоже. Он на цыпочках прокрался в сад. Сосед сидел за столом и пил чай с сушками и сахаром вприкуску.

– Иваныч, ты один? – громко зашептал из кустов Еропкин.

– О, ты, что ли? Тьфу, испугал, холера. Заходь, Зинка с утра в город подалася, – вздрогнул Егор Иваныч. – Ну как моя идейка поживает? Реализовываешь? – строго спросил хозяин.

– Да погоди ты со своей идейкой, – отмахнулся нетерпеливо Еропкин. – Тут такое дело. В общем, я победил в конкурсе одном, золотым лауреатом стал. Представляешь? – возбужденно зачастил он.

– Не, не представляю. Че тебе за это будет? Денег дадут? – равнодушно спросил Красночельцев и сунул румяную сушку в рот.

– Ну ты даешь! Да при чем тут деньги-то?! Я же всех обошел. Даже из Израиля и Филадельфии, – почти обиделся на такое невнимание Еропкин.

– Погоди-ка, из Филадельфии, говоришь? Так это ж Америка, – оживился Егор Иваныч.

– Ну. И что с этого? – не понял Еропкин.

– От дурья твоя башка. Ты ж американцев сделал! – радостно воскликнул сосед, вскочил и сгреб Еропкина в тесные объятья. – Ну ты, мил человек, уважил так уважил, дорогой мой соседушка, – тискал Еропкина Егор.

– Егор, ну прекрати ты. Как ребенок, ей богу. Политика политикой, а это же искусство, – высвободился из Егоровых клешней лауреат.

– Так это одно и то же почти что. Ох, отметить надо! – решил Красносельцев. – У меня есть две сотни. Блин, на одну бутыль только. Не хватит, однако, – засомневался он.

– Да есть у меня деньги, не переживай. Мяса нажарим сейчас, – успокоил приятеля виновник банкета. – Пошли уже скорее!

– А куда торопиться-то? Дай хоть рубаху надену. Я ж в неглиже, – Егор ткнул в смущении пальцем в застиранную, потерявшую цвет майку.

– Да ну тебя! Не на смотрины идешь, – Еропкин схватил соседа за локоть и потащил к забору…

Засиделись до темноты. В августе ночи быстрые. Отметили событие по всем правилам. Даже российский гимн спели вполголоса, чтобы Зинаида не идентифицировала место, откуда раздается пьяненький фальцет мужа. На душе у Еропкина было светло и радостно. Соратник, собутыльник и вдохновитель мирно похрапывал на диванчике, на котором уснул – «чуть-чуть отдохну, пока Зинка не уляжется», опасаясь гнева второй половинки. Еропкину не спалось. Такая ночь! Какой уж тут сон. Не зря, значит, силу он в себе почувствовал странную, нудящую желанием писать, говорить людям о том, что знал и чувствовал. И все-таки – это признание, с гордостью думал он. Хмель плавал в мозгу, благодушно разрешая думать о чем угодно. И опять мысли уплыли в далекое детство. Отец – детдомовец, дитя войны, часто рассказывал, как мамка померла в самом начале войны, как старшего брата в Германию угнали, как сбежали они со средним братишкой из дома и как бродили несколько месяцев голодными волчатами по лесам и весям… Вдруг захотелось написать об этом – аж пальцы зазудились, вот прям как тогда, когда про Белку свою настрочил. Вспомнить батю и выложить его историю в строчках и словах. Еропкин, пошатываясь, как медведь после зимней спячки, сел за стол, открыл ноутбук. Он печатал, словно подгоняемый чертом в руку. Не отвлекаясь, не отрываясь от работы. Закончил, когда забрезжил рассвет, и разбуженные древним инстинктом петухи завели свою извечную утреннюю перекличку. Болели спина и голова. Спина от сидения в сгорбленном состоянии, голова от самогона. Еропкин выключил компьютер, попил водички и увалился на топчан…

Проснулся он поздно. Красносельцев уже покинул оккупированное вчера лежбище, и ушел сдаваться жене. С их участка доносились визгливые крики Зинаиды и виноватое бурчание мужа. Еропкин чертыхнулся, обозрев последствия вчерашнего триумфа. Надо прибраться, посуду, что ли, хоть помыть, вяло подумал он. Черепушка трещала по швам – то ли от похмельных мыслей, безрадостных и горьких, то ли от сознания того, что так обыденно, с самогоном и дежурными тостами – лишь бы выпить, а повод найдется, – он отметил свою первую творческую победу. Гений проснулся, огляделся и тоже восстал против такого вопиюще банального торжества – ни тебе фрака, ни шампанского, ни музыки. Безобразие!... Ну хоть кто-то оценил, с оптимизмом признал Еропкин, и принялся брезгливо счищать застывший свиной жир со сковородки. Через полчаса посуда радовалась первозданной чистоте, стол был избавлен от сальных пятен и крошек, а ноутбук включен и открыт на оставленном ночью месте. Еропкин перечитал последний абзац. Потом предыдущий. Потом еще один. Неожиданно он разрыдался. Еропкин глотал слезы и отчаянно жалел своих героев, порожденных его сознанием в хмельной жажде творения. Бедные детки, всхлипывал он. Это сколько пережить-то пришлось. Проклятая война! Бедный отец, бедные люди, несчастная страна. Соленые потоки лились не переставая. Голове стало легче. Это ж надо, так написать-то! Как в жизни прямо, словно сам рядом ходил и маялся. Вот молодец – так молодец, думал с восхищением Еропкин. Гений притих, в недоумении пытаясь продраться сквозь дебри мыслей своего подопечного – так ведь он и написал же сам, себя хвалить надо.

За порогом тихонько заскреблись, из-за тюльки показалась красная, опухшая физиономия Красносельцева.

– Иваныч, ты живой? Слышь, я тебе опохмелиться принес.

– Я жив, друг мой. Жив. Но мне грустно. Это ж сколько горя по земле бродит! – с пафосом воскликнул Еропкин и хлюпнул носом.

– Ой, мама моя! Че, так плохо, да? – Егор Иваныч с готовностью водрузил бутылку на стол, достал из кармана два огурца, яблоко и метнулся к шкафчику за стакашками. – Это ниче, ниче. Это мы щас поправим, – приговаривал он.

– Ты не понимаешь! – повысил голос Еропкин. – Нельзя всю жизнь мерить только стопками. Есть искусство! Есть творчество!

– Да не ори ты, юродивый! Не хочешь – не пей. Я ж не заставляю, – испугался сосед. – Ты че, воешь, что ли? – он внимательно присмотрелся к лицу товарища. – Мда, всяко с похмела было, но вот такое – первый раз вижу. Случилось чего?

– Случилось, – мрачно ответил Еропкин.

– Да иди ты! С ребятами? Глашка звонила? Да не молчи ты, твою раскудрить, – в нетерпении воскликнул Красносельцев. – Че стряслось-то?!

Еропкин встал со стула. Он отошел к окну, вглядываясь воспаленными глазами куда-то вдаль. Егор Иванович в вожделении посмотрел на разлитый самогон. Но нарушить важность момента не смел. Геннадий Иванович молчал. Красносельцев поерзал на стуле, потом решился, опрокинул содержимое стакана внутрь, крякнул. Закусить не отважился.

– Ну че, так и будем молчать? – не выдержал соратник. Он снова наполнил стакан и отодвинул на край стола, от греха подальше.

– Сядь на мой стул и читай, – опять хмыкнув носом, велел Еропкин.

– Да ну тебя, Иваныч! Щас Зинка с огорода вернется, а ты тут ликбезом занимаешься. Давай по маленькой, – заныл сосед, кося взглядом на стакан.

– А я сказал – сядь и читай! – почти закричал Еропкин. – Тут шедевр родился, а ты с водкой своей лезешь.

Егор струхнул. Кто ее знает, эту интеллигенцию. Чего с похмелья не привидится – еще хряснет по башке. Лучше уж сделать, что просит. А выпить – оно всегда успеется. Он послушно начал читать. Минут десять стояла тишина. Потом послышался характерный звук, когда пытаются сопли утянуть носом, чтобы они не капали на поверхность.

– Ген, а че, еще так пишут, что ли? – тихо спросил Егор. – Я в последний раз плакал, когда про Бима-черное ухо читал, – добавил он с грустью. – Хорошая была книжка.

– Пишут. Просто мы мало читаем, наверно, – так же тихо отозвался Еропкин.

– Эх, упокой, Господи, душу такого хорошего человека. Давай помянем – такие долго не живут. Стопудово помер уже, – убежденно сказал Егор Иванович, разрезал яблоко на две половинки, подумал секунду, достал тарелку и аккуратно настругал закуску ровным веером. – Ну, будь! – он выпил, взял яблочную дольку, понюхал и отложил.

– Да, согласен с тобой, Егор Иваныч, долго не живут, земля ему пухом, – Еропкин выдохнул и залпом опорожнил стакан. Без энтузиазма пожевал яблоко.

Гению тоже захотелось похлюпать слезным веществом – он совсем потерял ориентацию. За кого пили-то? Вроде, он в этом процессе принимал самое непосредственное участие, а пьют за кого-то мужика, давно почившего в бозе. Ничего не понять, когда человеки на алкоголь присели. Все смешивается в кучу – и живые, и мертвые. Ладно, подождем. Когда донышко бутылки видно, тогда все становится на свои места. Либо правду начнут выяснять, либо за второй побегут. Гений подумал – для него лучше первое…

Разлили по третьей. Выпили. Синхронно потянулись за закуской.

– Слышь, Ген, а он давно помер-то, ты его знал?

– Кого? – Еропкина уже повело на старых дрожжах. В голове кружился новый сюжет. Хорошо бы успеть сегодня записать. А то такими темпами, его мозги просто могут не выдержать наплыва самогона и гениальности.

– Ну мужика, который написал про войну, про детей, – терпеливо объяснял Егор. – Ветеран, наверно. Че-та я так подумал сразу.

– Ну знал. Точнее, знаю. Мне кажется, что я это и написал, – пьяно и неуверенно улыбнулся Еропкин.

– Да иди ты! Правда, что ли?! Так пили за твой упокой, что ли? Офигеть! А вот это еще одна победа – ты же время победил, понимаешь, дурья твоя башка, – Красносельцев попытался облобызать собутыльника, но не смог сфокусировать взгляд на предмете лобызания в виде небритых брылек соседа, пронес свое гражданское и человеческое признание мимо и уткнулся в тарелку с огурцами. Там и затих. А Еропкин опять уснул только под утро, старательно выбивая творческую дробь по клавиатуре. На этот раз он писал про двух, в общем-то одиноких, но вполне себе обеспеченных родней и отпрысками людей. И осознание затерянности в этом мире, его собственное душевное сиротство, вывалились в немногих строках, буквально вырванных из сердца и омытых потоками благодатной крови, несущей жизнь и отдохновение от нее одновременно…

Следующий день дался тяжело. Голова не просто трещала – она вибрировала тонкой, но сильной болью, откликаясь даже на лай собак колокольным звоном. Нет, пора заканчивать с этими шедеврами – сопьюсь, на фиг, с унынием думал Еропкин, обвязывая лоб мокрым полотенцем. Гений приуныл тоже. Он не понимал, что не так-то. Вроде, он на месте, хоть и маленький, но какой-никакой, а есть. Он выпитого его тошнило, хотелось домой – в воздушные луга и эфемерные поля с огромными желтоглазыми ромашками. Хотелось легкости и ясности. Что он здесь делает? Глушит самогон, жрет немытые овощи и фрукты и гоняет сопли по носоглотке. Гений вздохнул. Нет, пора с этим заканчивать.

Еропкин решил начать новую жизнь. Ну хотя бы создать видимость новой жизни. Сунувшегося было Егора Ивановича он прогнал гневным праведным взглядом и непечатным словом. Красносельцев сунул руку с прозрачной жидкостью в баночке из-под майонеза через тюль, поставил заветный сосуд на буфет и понимающе ретировался. Че он не понимает, что ли? Шедевр просто так не дастся в руки, его прикормить надо. А чем обычно привораживают такие вещи? Ясень пень, продуктом не совсем легальной индивидуальной деятельности. Два дня Геннадий Иванович держался. За эти дни написал несколько строчек, которые потом с удовольствием и остервенением удалил. Счастливая подкова уплыла, так и не определив своего места, – слева, справа или на полу. Да и шут с ней, с подковой. У него еще много сюжетов и историй. Может, и не длинных, совсем коротеньких, но гений пока не собирался его покидать. Еропкин поболтал с ребятами по телефону, с мамой. Аглае Тихоновне так и не смог заставить себя позвонить. Он старательно выполол грядки, докопал картошку. Растопил баню, и не удержался – пригласил соседа. Ну одному-то париться ни то, ни се. Егор Иванович примчался со скоростью бешеного зайца, только почуял банный дымок. Из кармана телогрейки достал бутыль. Еропкин молча пошел в дом и принес стаканы, помидоры, банку тушенки с открывашкой. Ночь предстояла длинная – Зинаида опрометчиво решила проведать мать-старушку, не взяв мужа с собой… Говорили много. Обо всем. Пели военские песни. Еропкин без особого энтузиазма хлестал соседа березовым веником по тощим бокам, потом окатывал холодной водой, потом пил, потом закусывал, потом, кажется, его хлестали облетевшими прутьями, и опять пили, и…. Дальше он не помнил. Очнулся от того, что было жестко и холодно. Полуголый, завернутый в простыню, как римский император, он валялся на полке в бане. На соседнем полке спал Егор Иваныч в не менее живописном виде. Еропкин зашел в дом. Напялил футболку, джинсы и сел бездумно за компьютер. Начинался новый день. А вот новая жизнь не получалась. Гений, притихший, пришибленный масштабами творческой катастрофы, робко пытался выкарабкаться из вонючей ямы, в которой пребывал с подачи своего подопечного с недавнего времени. Ну уж нет! За что ему все это?! Да срать он хотел на таких вот «творцов»! Помогаешь, помогаешь, а в ответ сплошное свинство…

… Через неделю вдрызг пьяного, опухшего и обоссанного, Еропкина забрала с дачи Аглая Тихоновна. Спасибо Зинаиде – нашла телефон в джинсах соседа, давно не работающий, зарядила и позвонила жене.Аглая забрала мужа не домой, а в специальную клинику для алкоголиков. Подлечат, выбьют дурь из башки – лишь бы перестал себя гением мнить. Еропкина увезли. Егор Иванович, одинокий и потерянный, бродил по даче в трусах и майке, вспоминая их беседы и песни, споры за посиделками. А ведь все началось с электричества. Эх, такого человека загубили…

Через двадцать один день Еропкина выпустили на свободу. С чистой совестью, как говорится, и девственно пустой головой. Три дня после выписки лежал на диване, повернувшись к миру спиной и что-то напряженно обдумывая. Жизнь больше не радовала простыми и нехитрыми праздниками в виде похода с пацанами в зоопарк, вареников с вишней и супружеского долга, который наскучавшаяся Аглая Тихоновна готова была выполнять со всеми сверхурочными и авральными. Она пробовала было развеселить супруга, предложив поехать на дачу шашлыков пожарить, в гамаке поваляться, воздухом подышать да с Зинаидой потрындеть – помирились они после запойного случая Геннадия Ивановича. Однако Еропкин со страхом забился в угол на кухне, заткнул уши и судорожно зажмурил глаза. Не хочет он на дачу! Не хочет шашлыков, равно как и не хочет никого видеть! Аглая Тихоновна любовно гладила мужа по поредевшей с годами шевелюре, шепча что-то ласковое и успокаивающее. Понимала, что дачная ссылка буром прошлась по хрупкой психике Геннадия Ивановича, а что уж там стряслось у него – одному богу ведомо. Он не рассказывал, а она и не настаивала.

После недели затворничества Еропкин сложил инструменты в рабочий саквояж и вернулся в родное ИП «Бытовик» на раннее занимаемую должность мастера-электрика по ремонту бытовых приборов. На дачу не ездил больше. Ноутбук не открывал. И кто вам сказал, что рукописи не горят? Еще как горят! Только не рыжим, пожирающим пламенем, а синей пустотой компьютерного экрана.