Натали Натали

А ещё жизнь хороша тем, что можно путешествовать

1. Радуга:: Victoria Falls

А еще мир прекрасен потому, что можно путешествовать.

Удовольствие от жизни черпается из наших встреч с новым,

а потому нет большего счастья, чем постоянно менять свои горизонты,

встречая каждый день под иным солнцем.

Нтанда любил своё имя, оно означало «звезда». Красиво. Не то что у его старшего брата Векесы, «рожденного во время урожая». Никакой красоты, одна серая обыденность.

Нтанда гордился своим умом. Большинство его соотечественников были очень бедны, перебивались кое-как за счёт гуманитарной помощи и случайных заработков, бежали из родной Зимбабве куда глаза глядят, даже в небогатые Замбию и Мозамбик. А ему всего пятнадцать, и он уже один из лучших гидов в своём родном городке Виктория-Фоллс, кто водит туристов к водопаду Моси-оа-тунья, который белые самонадеянно называли водопадом Виктория. И пусть из шестнадцати государственных языков он свободно говорил лишь на английском, тонга и ндебеле, но зато ещё неплохо изъяснялся на французском и немного на испанском, потому что ходил в вечернюю школу и никогда не пропускал уроки.

Нтанда слегка задирал нос среди знакомых сверстников, чего уж там. Так как был смекалистым, расторопным и знал себе цену. Он хорошо разбирался в туристах, умел так предложить свои услуги, что те почти никогда ему не отказывали. В отличие от других гидов, не суетился, не заискивал и опрятно одевался — никаких мешковатых шорт, растянутых маек и резиновых шлёпанцев на босу ногу.

Сегодня у Нтанды наклёвывалась большая рыба. Векеса сказал, что лучший номер в Victoria Falls Hotel, в котором он подстригал кусты и газоны, заняла парочка богатых русских. Они спрашивали на ресепшен, как пройти к водопаду. Старший брат дал наводку младшему, и тот расставил сети — стоял прямо в холле в свежей льняной рубашке и наглаженных светлых брюках. Делал вид, что рассматривает картины на стенах. Зэмба, главный консьерж отеля, сверкая шикарным белоснежным кителем со множеством бутафорских орденов, гордо вертел головой в пробковом шлеме, окидывал цепким взглядом вверенную территорию, но Нтанду не прогонял, потому что тот был умным малым и пообещал ему процент с экскурсии.

Русские появились почти сразу после завтрака. «Они!» — кивнул в их сторону воодушевлённый лёгким заработком Зэмба. Нтанда дождался, пока те выйдут на улицу, и только тогда приблизился.

Белые редко бывают красивыми, и эти не оказались исключением. Невысокая девушка, с узкими плечами и бёдрами, с неприятно белёсыми волосами и маленьким тонким носом, смотрела на него огромными глазами цвета грязного асфальта и приветливо улыбалась. Бедняжке повезло лишь с грудью, она у неё была такой, какая должна быть у настоящей женщины — большая. Спутник девушки годился ей в отцы, хотя его фигуре, а особенно бицепсам, по объёму не уступающим объёму ляжек Нтанды, позавидовал бы и Коджо, местный бугай-качок. Но светло-русые волосы мужчины и ярко-синие глаза безнадёжно портили всю картину.

Несмотря на большую разницу в возрасте, девушка не походила на дочь синеглазого мужчины. Нтанда это сразу определил. И совсем не потому, что Векеса видел, как она полуголая танцевала в своём большом номере для этого стареющего ловеласа. Вчера в начинающихся сумерках брат шёл мимо незашторенных окон и открытой двери на террасу, подбирал с газона брошенные окурки и бумажки и стал невольным свидетелем, как этот русский сидел на диване и что-то пил из высокого стакана, а девушка порхала по ярко освещённой комнате под заводную французскую песню, виляя тощим задом. «Стареющий ловелас и молоденькая содержанка», — именно так и сказал Векеса, но Нтанда был не согласен. Пусть ему всего пятнадцать, но в его сердце уже поселилась любовь к высокой крутобёдрой Тинаше с соседней улицы, которая поощряюще зыркала на него чёрными словно ночь глазами. Поэтому он знал, что так, как эта парочка, смотрят друг на друга только влюблённые.

— Мистер, мадам, — сказал им Нтанда с вежливым поклоном, — позвольте предложить вам услуги сопровождения на наш великий водопад.

— И почему же это я должен взять тебя, парень? — спросил мужчина на хорошем английском.

— Потому что вы самые почётные гости самого лучшего отеля нашего города. А я лучший гид этого города, — сказал Нтанда, хитро улыбаясь.

Девушка засмеялась, мужчина тоже усмехнулся и посмотрел на неё. Спросил что-то на своём шипяще-каркающем языке, и она кивнула.

— Только не предлагай нам купить местные деньги, хорошо? — сказал он Нтанде.

Тот поклонился — желание туристов для него всегда было законом.

Нтанда никогда не пользовался старой национальной валютой Зимбабве, не успел. Её заменил американский доллар ещё до его рождения. И сейчас купюра в десять триллионов зимбабвийских долларов предлагалась приезжим на сувениры. Несколько лет назад в Зимбабве опять стали печатать свои деньги, и принимать их были обязаны повсеместно наравне с американскими долларами, но Нтанда знал, что полицейский на взятку их не возьмёт, и даже въездную визу ими не оплатить. С американской же наличностью дела обстояли очень плохо, её всегда не хватало, а те банкноты, что крутились в обороте, находились на последнем издыхании. Старые бумажные деньги иногда надо заменять на свежеотпечатанные, это все знают, но реформа в его стране прошла без согласования с властями США, поэтому ветхие доллары в Зимбабве никто не забирал и на новые не обменивал. Банкоматы выдавали вонючие и маслянистые купюры, прошедшие через тысячи рук. А туристы расплачивались хрустящими, чистыми бумажками. Поэтому Нтанда никогда не спорил.

Нтанда любил свой город, маленький и уютный, с железнодорожной станцией прошлого века в центре. И не любил соседний Ливингстон, что в Замбии, этого задаваку-конкурента за внимание туристов к общему чуду Замбии и Зимбабве — водопаду Виктория. Конечно, Ливингстон лучше развит и может дать своим гостям разнообразные интересные развлечения, потому что в четыре раза больше. Но зато вокруг него промзона, а его Виктория-Фоллс находился в самом центре национального парка. На улицах запросто можно увидеть бородавочников и гиеновидных собак, и к водопаду он гораздо ближе, и виды с зимбабвийской стороны гораздо круче. А ещё здесь чисто, тихо и безопасно даже в дни политических неурядиц и бунтов, которые частенько трясут столицу; попрошаек почти нет, много вкусной еды и самые красивые сувениры из дерева и мыльного камня.

Всё это Нтанда честно рассказал своим подопечным, ведя их заасфальтированными дорожками к тропинке, что шла далее к национальному парку «Виктория-Фоллс», попутно отбиваясь от местных продавцов деревянных фигурок большой пятёрки и зимбабвийских долларов времён гиперинфляции.

На подходе к тропинке их встретил мальчишка, что-то тревожно затараторил, показывая в чащу руками.

— Там баффало, — сказал Нтанда туристам. — Может, обойдём городом?

— Они стоят у нас на дороге? — спросил мужчина. Нтанда помотал головой. — Тогда идём дальше.

Нтанда слышал, что русские немного сумасшедшие, и вот теперь он в этом убедился. Все знают, что из всех животных, обитающих в Африке, баффало самые опасные. Именно из-за нападения этих огромных буйволов, а никак не львов, крокодилов или слонов, погибает большинство людей. Потому что если те ещё могут передумать, то баффало никогда, слишком он для такого тупой, и если уж пошёл в атаку, разозлённый порой непонятно чем, спасения не жди. Но в этот раз обошлось. Нтанда только попросил, чтобы говорили потише, когда проходили опасное место.

Нтанда знал, что туристам понравится Моси-оа-тунья, он им не мог не понравиться. Сам Нтанда ликовал каждый раз, видя, как над пропастью водопада висит самая красивая в мире радуга. Вокруг ущелья, на островах и скалах, пышно рос настоящий тропический лес, а со дна поднималось громадное облако водяной пыли, видное за многие километры.

Нтанда гордился водопадом, словно тот был его собственностью. Все водопады падали с плато в долину или свергались с горы, а их великая река Замбези раскинулась на два километра в ширину и текла себе спокойным потоком по абсолютной равнине и вдруг проваливалась внутрь глубокой стодвадцатиметровой расщелины, которая дальше разрезала равнину зигзагом. Нигде такого чуда нет, только у него в Виктория-Фоллс!

Русские не обманули ожидания Нтанды, радовались словно дети, особенно девушка. Мужчина дал ему камеру, и Нтанда фотографировал их на всех обзорных площадках, на тропинках, сидящими на скамейке, пьющими воду — смеющихся, целующихся, кривляющихся, улыбающихся. Счастливых.

— Ой, смотри! — воскликнула девушка, и Нтанда поморщился. Но так, чтобы они не видели.

Нтанда ревновал. На стороне Замбии, у самой пропасти водопада, находился участок, где в сезон засухи течение воды так ослабевало, что узкая скалистая перемычка создавала небольшой естественный бассейн. С сентября по декабрь «Купель дьявола» становилась весьма популярным местом среди туристов, самые отчаянные из которых плавали в паре метров от обрыва.

— Ты бы хотела там искупаться? — спросил мужчина.

— Не знаю. Страшно…

— Давай съездим в Замбию, время у нас есть, посмотрим водопад ещё и с той стороны? Искупаемся.

— Кто-нибудь падал оттуда? — спросила девушка у Нтанды.

— Да, иногда пловцов переносит за край, — мстительно сказал он. Но, так как был честным, добавил: — Но сейчас это неопасно, сейчас уровень воды очень низкий.

Он рассказывал им легенды и анекдоты, историю Сесиля Родса, возможно, самого амбициозного колониалиста всех времён и народов — «отца» апартеида, одного из создателей знаменитой Де Бирс и основателя британской колонии Родезия, которая потом разделилась на Южную Родезию, ставшую Зимбабве, и Северную Родезию, ставшую Замбией. Поведал, как несколько лет назад правящая партия запретила прославлять колониализм и переименовала водопад в Моси-оа-тунья, что на местном языке тонга означает Гремящий дым.

Русские слушали внимательно, не перебивали, а про название водопада сказали, что оно очень красивое, гораздо красивее, чем Виктория. И Нтанда понял, что эти русские ещё и умные.

— А правда, — наконец отважился он спросить, — что у вас в России с неба падает холодная вата?

— Правда, — сказал мужчина. — А откуда ты знаешь, что мы из России?

— Вы самые почётные гости самого лучшего отеля нашего города. А я лучший гид этого города, — напомнил им Нтанда. — А правда, что у вас по улицам ходят медведи? — снова спросил о насущном. Медведей он видел лишь на картинке, они были большие и лохматые.

— Правда, — сказал мужчина. Девушка засмеялась, и Нтанда подозрительно сощурился, проверяя, не разыгрывают ли его. Но мужчина продолжал серьёзно: — У вас ведь бегают пумбы по городу, а у нас медведи бродят.

Против этого возразить было нечего.

У отеля расставались уже почти друзьями, договорившись на завтра отправиться на большой лодке в плавание по Замбези среди крокодилов и бегемотов. Мужчину заинтересовал банджи-джампинг прямо над ущельем, но девушка в ужасе начала отговаривать. Сначала на английском, потом перешла на свой язык и стала лопотать с удвоенной силой. Нтанда предложил пролететь над каньоном на тросе — аттракцион Zip-line пользовался у приезжих большим успехом. Она снова замотала головой. Отказалась и от дайвинга с крокодилами — не захотела опускаться в клетке под воду, где рептилии потом подплывают так близко, что их можно покормить мясом, а если оказываются на клетке сверху, то и пощекотать брюшко. Девушка и сама не захотела, и мужчине своему не разрешила. Вот тебе и содержанка!

Нтанда грустил. Туристы отказались и от рафтинга, и от каякинга, не пожелали полетать на вертолёте над водопадом. О последнем, самом дорогом и интересном варианте Нтанда всегда рассказывал с неохотой. И очень расстраивался, если туристы соглашались.

Зимбабве была единственной страной Южной Африки, где можно поохотиться хоть на льва, хоть на слона, хоть на леопарда. Самым популярным трофеем считался баффало, но при желании и деньгах охотник реально мог добыть и бегемота, и крокодила. Охотников Нтанда не любил. И не только браконьеров, жертвами которых в последние годы стали многие процветающие заказники, но и туристов, отстреливающих животных по законной лицензии. Поэтому охоту русским предложил скрепя сердце. Они отказались. Причём так горячо и с искренним негодованием, что он готов был сделать скидку на следующий день. Но сдержался — чтобы содержать большую семью, ему требовалось много денег.

Нтанда умел быть благодарным, поэтому пообещал показать им один местный ресторан, который славился своими сеансами каскадного питания. Когда каждым следующим блюдом усиливается напор на рецепторы за счёт нарастания вкусовой гаммы. Он нахваливал, расписывая в красках, как вкусно будет начать с хвоста крокодила и личинок бабочки-шелкопряда, продолжить нхедзи — супом из лесных грибов, приготовленном в горшочке на открытом огне, а затем козлятиной с овощами и рисовой лапшой и няма из антилопы куду. А на закуску шашлык из спрингбока и стейк из пумбы. На том и порешили.

Нтанда уже собрался уходить, весело шурша в кармане чистенькими новыми купюрами, но вспомнил, что не отдал Зэмбе его долю. А когда повернулся, то удивлённо застыл: русские ещё стояли перед входом в отель, где он их оставил, и девушка целовала мужчине руки. На них глазели другие туристы, водитель такси, уборщики мусора. Русский не шевелился, руки не отнимал, но смотрел на девушку своими синими глазами с такой болью, что Нтанда снова отвернулся. Он был деликатным, не то что некоторые.

Нтанда не представлял, какой подвиг ему нужно совершить или как должна провиниться Тинаша, чтобы целовать ему руки. Может быть, у русских такая традиция? Они точно сумасшедшие. Он бочком прошмыгнул внутрь отеля, сунул Зэмбе положенное и потом пошёл домой, радуясь, как ему всё же повезло родиться в Зимбабве и жить в Виктория-Фоллс. А то вот так угораздит жить в далёкой России, где с неба падает холодная вата и по улицам бродят лохматые чудовища размером с бегемота… Хотя он бы не отказался, чтобы Тинаша целовала ему руки.

2. Контрасты:: The Blue Train

— Поедешь со мной в Америку?

— Да хоть в Африку.

Поезда — восхитительны; я обожаю их по-прежнему.

Путешествовать на поезде означает видеть природу, людей,

города и церкви, реки, — в сущности, это путешествие по жизни.

Лаунж The Blue Train кейптаунского вокзала почти полон. На диванах и в мягких креслах сидят элегантно одетые мужчины и женщины, несмотря на раннее утро лениво потягивают вино и ледяное шампанское, в центре салона на полу две сестрёнки-погодки в одинаковых розовых сарафанчиках возятся с куклами Blythe. Мимо, ловко огибая гостей и столики, бесшумно снуют официанты, в руках у них серебряные подносы с бокалами и кофейными чашками, из динамиков льётся ненавязчивая музыка струнного квартета Соуэто.

У конторки регистрации стоит высокий европеец. Он что-то неторопливо выясняет у клерка, облокотившись на стойку, чуть подавшись вперёд, отчего его футболка плотно облегает тело, обрисовывая рельефную спину. Дамы — одни украдкой, другие не стесняясь, в упор — оценивающе рассматривают объёмные бицепсы и крепкую шею, которую почти закрывают светло-русые вьющиеся волосы, ощупывают взглядом мощные плечи и ягодицы, туго обтянутые серыми льняными брюками.

Мужчина заканчивает разговор, благодарно кивает и поворачивается. Вид спереди не разочаровывает наблюдательниц, которые теперь могут определить и примерный возраст их импозантного попутчика — около сорока, вряд ли больше. Они всё с таким же неподдельным интересом оглядывают его загорелые руки и широкую грудь, отмечают ярко-синие глаза в обрамлении пушистых ресниц и неожиданно мягкую улыбку, предназначенную кому-то, кто сидит в глубине зала, вне досягаемости их любопытства. Он идёт к этому «кому-то», не отвлекаясь, не удостаивая ни одну из них и толикой своего внимания, и самые бестактные, задетые таким равнодушием, поворачивают головы вслед, наклоняются, вытягивая шею, пока наконец не видят конечную цель его пути — светловолосую девушку не старше двадцати двух-двадцати трёх лет в кружевной батистовой блузке и белых коротких шортах. Она сидит на диване, подобрав под себя загорелые ноги, её большие серые глаза лучатся искренней радостью при приближении синеглазого здоровяка.

— Женщины просто раздевают тебя взглядами, — говорит она ему по-русски.

— Какие женщины?

— Ах, ты, жестокосердный. — Она шутливо хлопает его ладонью по руке. — Они тобой любуются, а ты на них ноль внимания.

— Откуда же у меня возьмётся лишнее внимание, если оно всё принадлежит тебе? Или ты готова поделиться с ними? — дразнит он её.

— Вот уж фигушки. Я выцарапаю им глаза.

— Правда? — Мужчина, кажется, в восторге.

Он садится рядом, наклоняется и что-то жарко шепчет ей на ухо. Она смущённо смеётся, краснеет, испуганно взглядывает вокруг, словно кто-то может услышать и понять, что он продолжает говорить ей. Дамы, наблюдающие эту сцену, в скуке отворачиваются. Парочка так увлечена, что не сразу реагирует, когда рядом раздаётся деликатное покашливание. Мужчина нехотя отстраняется от своей молоденькой спутницы и поднимает голову.

— Мистер и миссис Бестужевы? — Невысокая коренастая негритянка в униформе персонала Blue Train вежливо кланяется.

— Да, — говорит он.

— Меня зовут Марджори, я ваш личный дворецкий в Голубом поезде, сэр, мэм. Если вы готовы, то я провожу вас в ваше купе.

К другим столикам тоже подходят работники из обслуги, все темнокожие, улыбчивые — в белоснежных рубашках, форменных тёмно-синих брюках, узорчатых сине-золотых жилетах с золотыми пуговицами и бейджиками на груди. Они разбирают своих подопечных, помогают с багажом, а потом уводят за собой. Лаунж постепенно пустеет.

Чета Бестужевых, подхватив небольшой чемодан и одёжный кофр, направляется на перрон за своей провожатой.

— Ваше купе предпоследнее, сэр, мэм, — говорит Марджори, снова почтительно склоняя голову. — В этом есть свои плюсы. Последний вагон — это общая гостиная с панорамными окнами, а торец вагона просто одно большое окно. Вы сможете наслаждаться там видами, а я буду приносить вам напитки и закуски. В любое время дня и ночи я к вашим услугам.

Они идут мимо ярко-синего состава, сверкающего золотом окантовки окон и огромных витиеватых букв «В» на боку каждого вагона, а затем попадают внутрь экстравагантной и невероятно роскошной гостиницы в миниатюре — с лакированными деревянными панелями, устланным цветастым ковром полом, с блестящими латунными светильниками на стенах и просторными, оборудованными всеми удобствами купе. Бестужевы проходят в своё, и Марджори показывает им мини-бар, гардероб, сейф, отделанную золотом и мрамором ванную с феном, умывальными принадлежностями, тапочками и махровыми халатами, поясняет, как включать кондиционер и телевизор со встроенной видеосистемой, которая позволит супругам наблюдать окрестные пейзажи, словно из кабины машиниста.

— Мадам, — говорит она в заключение, — если вам требуется что-то погладить для ужина, то я к вашим услугам.

— Да, конечно, — говорит девушка и подаёт ей кофр с одеждой. — Здесь моё платье и рубашка и пиджак мужа.

Когда Марджори уходит, мужчина фыркает, снова переходя на русский:

— Надо же, какие строгости. То есть меня в футболке, а тебя в шортах в ресторан не пустят?

— Так написано в программе, — отвечает супруга. — Дресс-код очень строгий. Вечерний наряд для дам, джентльмены в пиджаках и галстуках. По желанию ужин могут сервировать в купе. Ты желаешь?

— Что?

— Увидеть меня в вечернем наряде?

— Лучше без него… и вообще безо всего… — Мужчина закрывает дверь на задвижку, девушка смеётся.

Поезд уже набрал скорость, покинул Кейптаун. Пассажиры не смотрят в окна, они заняты — переодеваются к бранчу, обедают, готовятся к экскурсии по старому викторианскому Майкисфонтейну, в котором Blue Train делает специальную остановку. Там их везут на двухэтажном ретро-автобусе к большой колониальной усадьбе XIX века, где они гуляют и пьют виски, затем возвращаются обратно в поезд, чтобы пойти в Lounge-вагон для послеполуденного чая или в Club-вагон выкурить сигару, посмотреть фильм и полистать газеты, а там и ужин скоро. У них дел невпроворот, успеть бы всё!

Персоналу тоже некогда любоваться красотами, и их заботы так же весьма разнообразны — погладить все эти Valentino и Etro, Zegna и Tom Ford, застелить тугими накрахмаленными скатертями столы в вагоне-ресторане, расставить вазы с живыми цветами, начистить до блеска столовое серебро и бокалы баккара. Повара, отмеченные международными наградами, уже начинают готовить по своим фирменным рецептам изысканные блюда, которые чуть позже сервируют с лучшими стелленбошскими винами.

Бестужевы не сидят в купе, принимая активное участие во всех развлечениях, предлагаемых путешествием, знакомятся с другими пассажирами. В общей гостиной в стиле тридцатых годов — с удобными диванами, большими кожаными креслами и лакированными кофейными столиками — говорливый немец, попивая дармовой виски, развлекает их рассказами о своём родном Мюнхене. Рассказывает он интересно, и девушка слушает заворожённо, чуть приоткрыв рот, изредка взглядывая на мужа вопросительно.

— Если хочешь, — говорит он ей, когда они возвращаются в купе, чтобы переодеться к ужину, — мы как-нибудь съездим в Мюнхен.

Она делает лёгкий макияж, закалывает волосы вверх, надевает длинное платье с глубоким V-образным вырезом, и он смотрит на неё одобрительно, проводит собственнически ладонью по полным полушариям грудей, затем становится сзади и помогает застегнуть колье из голубых танзанитов, целует в шею и шепчет:

— Вы восхитительны, сударыня. Но должен вас огорчить. Я женат.

Она счастливо смеётся заезженной шутке, поворачивается к нему, поправляет идеально завязанный галстук, смахивает несуществующие пылинки с пиджака и потом кладёт руки ему на плечи. Её глаза блестят озорством.

— Мы ей не скажем. Этой козе и так повезло с вами. — Она тянется губами к его губам.

Lounge-вагон гостеприимно встречает их шампанским и лёгким джазом, чтобы было не так скучно ждать ужина. Дамы в шелках и бриллиантах, мужчины в пиджаках и элегантных брюках, кое-кто даже в смокинге, — неторопливо переговариваются, делятся впечатлениями о прошедшем дне. Когда столики готовы, метрдотель, лопающийся от собственной важности, провожает проголодавшихся гостей, передаёт их официантам с рук на руки.

За окном уже темно, но внутри Blue Train ослепительно ярко от белоснежных скатертей, хрусталя и улыбок, от хорошей музыки и весёлых разговоров. Выбор вин и блюд радует даже самых привередливых — салаты из свежайших овощей, устрицы Knysna, копчёная страусятина и оленина, баранье каре на гриле, профитроли со взбитыми сливками и клубникой, манговый сорбет и панакота. После ужина пассажиры разбредаются по лаунжам — курящие уходят в голову поезда, некурящие в хвост.

И снова у Бестужевых интересные знакомства и содержательные беседы, коньяк для него и Klein Constantia для неё. Когда, уже за полночь, они возвращаются в своё купе, то обнаруживают, что на большой комфортный диван опущена из стены полноразмерная двуспальная кровать, в свете ночника на кипенно-белом постельном белье отливают золотом вышитые шёлком буквы «В». Мужчина удовлетворённо хмыкает, игриво приподнимая бровь.

Утром их будит солнце, и они нежатся в кровати, неторопливо наслаждаясь комфортной роскошью и друг другом под перестук колёс. После завтрака идут в гостиную и занимают кресла у застеклённого торца. В лаунже ещё безлюдно, но им и не нужен никто — они заказывают себе кофе и смотрят на убегающие вдаль рельсы.

— Скоро Новый год. Мы снова будем у твоих родителей? — спрашивает он.

— Конечно. Я уже звонила твоей маме и пригласила её.

— А… э-э-э… — Он делает паузу, подбирая слова.

— Нет. — Её ответ мгновенный, твёрдый, неожиданно резкий.

— Он мой брат. — По тому, с каким обречённым упрямством это произносится, ясно, что разговор между супругами ведётся не в первый раз.

— Я это помню. Но нет…

Закончить им не удаётся, в салон входят другие гости, они весело переговариваются, здороваются и рассаживаются рядом.

— Смотрите, страусы! — вскрикивает седовласая англичанка, опровергая устоявшееся мнение о чопорности и невозмутимости своей нации.

По мере приближения поезда к конечному пункту путешествия серые, ещё не одетые летней зеленью просторы постепенно захватывает цивилизация — железнодорожные пути и обочины усеяны обрывками картонных коробок, пластиковыми бутылками, одноразовой посудой и старыми рваными шинами. Пассажиры морщатся, недовольно поджимают губы, отставляя чашки с недопитым латте макиато, отодвигая от себя вазочки с малиной и голубикой. Аппетит испорчен, да и любоваться уже особо нечем, поэтому они покидают салон, остаются лишь Бестужевы и пожилой джентльмен из Лондона, с которым супруги познакомились на завтраке.

— Вы первый раз в Южной Африке? — спрашивает он.

— Да, первый, — отвечает Бестужев. — Хотим посетить парк Крюгера, жена давно мечтала. А после полетим в Зимбабве, посмотрим на водопад Виктория.

— Зимбабве прекрасная страна, — говорит англичанин. — Нигде вы так полно не почувствуете себя белым человеком. Наши чернокожие очень отличаются от афроамериканцев, этих избалованных, высокомерных нахалов. Здесь совсем другое дело. Апартеид давно сгинул, но почтительное отношение к белым осталось. Вы вполне сможете представить себя колонизатором, словно перенесётесь в прошлое…

Время от времени Blue Train замедляет ход или вовсе останавливается — то на станции, а то и в чистом поле.

— Почему мы стоим? — спрашивает девушка.

— В ЮАР это бич железнодорожных перевозок, — со снисходительной улыбкой отвечает всезнающий англичанин. — Скорее всего, мы пропускаем какой-нибудь пригородный поезд или электричку. Они здесь ходят непредсказуемо, расписание никогда не соблюдается.

— Вы ездили на пригородной электричке? — Девушка удивлена.

— Сохрани меня господь, мадам! Но один мой эксцентричный знакомый американец ездил. Это чудовищно. Маршрутов много, но расписаний нет, на составе пункт назначения не написан, вы можете только спросить, куда поезд идёт. Внутри вагонов грязь, ужасающая любого цивилизованного человека, постоянно ходят эти жуткие торговцы, в вечернее время вас запросто могут ограбить или даже убить. Белые в поезде вообще большая редкость.

Blue Train снова трогается, за окном виден пригород — скопление кособоких лачуг из гофрированных железных листов с облупленной краской и старых фанерных ящиков. На натянутых между домиками верёвках сушится бельё, в красной пыли играют дети и тощие собаки.

Девушка с тревогой взглядывает на мужа:

— Это мы сюда едем?

— Ну, не совсем сюда, — смеётся он. — Надеюсь, наш отель всё же не такой экстравагантный.

— Вы в Йобурге задержитесь? — снова подключается к разговору их собеседник.

— Нет, мы лишь переночуем там.

— И это правильно, сейчас там действительно нечего делать. А какой раньше это был прекрасный город… но они уничтожили его…

Англичанин поджимает губы, заставляя себя замолчать, ведь эта милая семейная пара едет отдыхать, ей нет дела до его боли. Но он не в силах сдержаться, его глаза блестят от негодования.

— Чёрные думали, что без нас они заживут припеваючи, будут, как говорит молодёжь, в шоколаде, — шепчет он еле слышно, скорее себе, чем им. — Голодранцы из Соуэто захватили лучшие районы. Они самовольно занимали квартиры, из которых бежали белые, но за жильё-то никто из них платить не хотел…

— Что такое Соуэто? — спрашивает девушка, она всё прекрасно слышит.

— Во времена апартеида там была резервация для негров. Там жил Нельсон Мандела. Именно оттуда эти зомби начали захват Йобурга… они выселяли белых из офисов, загаживали небоскребы Хиллброу и практически полностью парализовали экономику. Сейчас тот район превратился почти в достопримечательность, туда можно взять экскурсию. — Сарказм в голосе такой густой, что можно резать ножом.

Бестужевы переглядываются, но это остаётся незамеченным. Англичанин продолжает говорить, чувствуется, что у него накипело, и сейчас он выплёскивает свою обиду, боль и сожаление на абсолютно незнакомых людей.

— В центре города есть башня Ponte City, когда-то это был жилой комплекс. Сто семьдесят три метра, пятьдесят четыре этажа! — говорит он с горечью. — Там был внутренний атриум, шесть огромных пентхаусов с саунами и винными погребами и просто беспрецедентный вид на город. В девяностые всю эту красоту захватили негритянские наркоторговцы и уличные банды. Колодец атриума завалили мусором аж до пятого этажа. В конечном итоге им отключили электричество, воду, канализацию… Оттуда стала распространяться зараза… Власти даже хотели превратить башню в тюрьму.

— Вы там жили? — с сочувствием спрашивает девушка.

— Да… мы уехали в начале девяностых. Тогда многие зажиточные жители бежали, бизнес уходил из города. — На какое-то время он замолкает, мрачно провожая взглядом похожие на помойку обочины и покосившиеся, зияющие дырами заборы из металлической сетки, а потом продолжает: — Чёрные вылезли из своих резерваций и отправили туда белых. Сейчас те живут в пригородах, больше похожих на крепости, окруженные двухметровыми заборами с колючей проволокой и круглосуточной охраной. Город по-прежнему разделен, только белое и чёрное поменялись местами. Они хотели свободы, а получили лишь преступность…

Англичанин встаёт.

— Мы подъезжаем к Йоханнесбургу, до Претории всего тридцать километров. Вынужден покинуть вас. Простите, если испортил вам настроение, — говорит он с искренним раскаянием. — Кстати, у вас заказан трансфер? — Он хочет хоть как-то загладить свою вину, поэтому делится информацией: — В противном случае вас не выпустят из поезда. Если у вас не заказано такси, обратитесь к администрации поезда, и они свяжутся с вашим отелем по поводу встречи.

— Это очень любезно с их стороны. — Бестужев тоже поднимается с кресла, кивает учтиво.

— Нет, это не только любезность. Они оберегают своих гостей, — невесело усмехается англичанин. — Йоханнесбург был африканским Нью-Йорком, меккой для бизнеса, а превратился в Гарлем… Мадам, — галантно кивает он на прощание и уходит.

Через несколько минут Blue Train снова останавливается, на этот раз прямо напротив платформы пригородных электричек. Платформа так плотно забита ожидающими пассажирами, что за ними не видно здания вокзала. Сплошная стена из чёрных лиц почти неподвижна. Но вот люди на перроне видят элегантную пару внутри роскошного поезда, по рядам прокатывается оживление. Они начинают тыкать пальцами в этих двоих и темпераментно переговариваться.

Девушка бессознательно дотрагивается до своей шеи, где вчера красовалось ожерелье — дивный подарок мужа на годовщину свадьбы. Он видит этот жест и пытается успокоить жену шуткой:

— Мы словно в витрине магазина, верно?

— Скорее, в зоопарке, — сдавленно отвечает она. Ей не смешно. — Я чувствую себя обезьянкой в клетке…

Из-за вагона неожиданно появляются трое вооружённых мужчин, и её выбрасывает из кресла словно пружиной.

— О боже, что это?!

— Думаю, охрана поезда, — говорит супруг и становится рядом.

— Но они не в форме… они выглядят, как оборванцы… И у них такие огромные ружья…

— Это дробовики, — автоматически уточняет он. Ему тоже немного не по себе.

Мужчины медленно обходят состав, хмуро смотрят на растерянных туристов за стеклом и скрываются за поворотом. Девушка не шевелится, скованная нереальностью происходящего. Она испуганно оглядывает толпу на перроне, переводит суматошно взгляд с одного чёрного лица на другое. На одном из них вдруг расцветает белозубая улыбка, и девушка цепляется за неё, как за спасательный круг. Чернокожая пассажирка тоже молодая, статная, у неё высокий крутой лоб и короткие курчавые волосы, которые торчат вверх, забранные вкруг яркой повязкой. А улыбка тёплая, доброжелательная, ободряющая. Белая девушка из поезда несмело улыбается в ответ. Чёрная девушка на перроне поднимает руку и радостно машет. Поезд трогается. Белая девушка подходит вплотную к стеклу, улыбается искренне и благодарно, и тоже взмахивает ладонью в приветствии. Blue Train набирает скорость.

3. Охота:: Kruger National Park

Анекдот:

Встречаются три охотника. Один говорит:

— Идёшь вокруг озера, видишь — утка летит.

Ты её — бац из ружья. Вот это охота!

Второй:

— Идёшь по лесу, видишь — заяц бежит.

Ты его — бац из ружья. Вот это охота!

Третий:

— Идёшь по улице, вдруг видишь — женщина симпатичная.

Тебе охота, ей охота — вот это охота!

Алиса трётся носом о моё плечо, сладко тянется и поворачивается к иллюминатору. Она проспала почти весь полёт, однако, по моему мнению, ничего интересного не пропустила. На протяжении всего этого часа пейзаж за окном не менялся — африканский буш простирается до самого горизонта, и сейчас, в конце октября, выглядит удручающе: пожухлую траву, камни и сухую пыльную землю лишь изредка оживляют зонты акаций и островки начинающих зеленеть кустарников. Смотреть на затылок Алисы, на маленькую розовую мочку и чуть влажные после сна завитки на шее гораздо приятнее.

В свои двадцать три года Алиса всё ещё походит на ту старшеклассницу, какой я увидел её впервые шесть лет назад. Особенно если не пользуется косметикой. Наши новые знакомые всегда очень удивляются, когда узнают, что у такой молодой женщины уже трое детей. Я же до сих пор задаюсь вопросом, почему она согласилась стать моей женой. Обычно любимые дочери олигархов-миллиардеров не выходят за мужчин в два раза старше себя. Вдобавок по сравнению с её отцом я почти нищеброд. И когда-то поступил с ней, как последний мудак.

Алиса откидывается на спинку сиденья, освобождая обзор.

— Хочешь посмотреть?

— Я прекрасно вижу всё, что хочу.

Она зевает, снова кладёт голову на моё плечо и обнимает. Самолёт начинает снижаться.

Контрасты Южной Африки изумляют. Вчера наше путешествие из Кейптауна в фешенебельном ретро-поезде, словно из фильмов о Пуаро, закончилось на грязном, шумном, полном подозрительных личностей вокзале Претории, где нас под охраной проводили к стоянке трансфера. А сегодня ранним утром мы вылетели в Парк Крюгера, о котором Алиса прожужжала мне уже все уши.

Поселиться решаем в лодже непосредственно на территории парка, потому что только так возможно побывать ещё и на ночном сафари. Для сторонних посетителей парк открывается в шесть утра и в шесть вечера ворота закрываются, передвижение на машине после заката категорически запрещается, а нарушителей штрафуют. Частный заповедник Sabi Sabi выбираем долго и тщательно. Границы заповедников существуют тут лишь на карте, список животных, которых можно встретить, одинаковый почти везде: зебры, жирафы, разные антилопы и вся большая пятёрка, но нам с Алисой нравится сам лодж.

— Смотри! — Алиса снова прилипает к стеклу. — Носороги прямо вдоль посадочной полосы гуляют! Ой! И гадят на ходу…

Мы приземляемся в аэропорту Скукузы Национального Парка Крюгера, где нас встречают рейнджеры на огромных открытых Ленд Крузерах, каких я в жизни никогда не видел, и отвозят в лодж.

Отель продолжает пополнять список контрастов, присущих этой стране. Расположенный за десятки километров даже от самого маленького городка, он предлагает нам всё, что мы обычно имеем в лучших столичных гостиницах Старого и Нового Света. В роскошных бунгало с деревянными скульптурами и шкурами на полу, с высоченными потолками, огромной кроватью с пологом и отделанной мрамором ванной комнатой исправно работает водопровод и канализация, есть интернет и спутниковое телевидение, мини-бар ломится от всевозможного пойла, а лёд приносят по первому требованию. Посреди дикой саванны мы можем плавать в бассейне и в прохладе кондиционера заниматься в тренажёрном зале. При этом нас сразу предупреждают, что после семи вечера выходить из номера без сопровождения вооружённого рейнджера не разрешается — по территории лоджа гуляют животные, иногда забредают и хищники.

Достаю вещи из чемоданов и брожу по номеру, пытаясь пристроить их куда-нибудь, распихиваю по углам и полкам и недоумеваю, как Алисе всегда удаётся разложить всё быстро и аккуратно, ведь до недавнего времени за неё это делала прислуга. Алиса разговаривает по ватсапу с родителями, когда на экране вдруг появляется синеглазая мордашка и комнату оглашает звонкий голос:

— Мамочка, а папа не хочет привезти мне из Африки бегемотика.

Вздыхаю обречённо. Ах ты ж, ябеда малолетняя… Вчера полчаса объяснял ей, насколько бережно тут относятся к животным, охраняют от гадких браконьеров, даже хорошим и добрым людям не разрешают их трогать и гладить, а за кормление или нарушение покоя могут забрать в полицию. С территории ничего нельзя выносить — не только живое, но даже камни и рога, которыми парк усеян, как любая городская улица фантиками. Посмотрим теперь, справится ли с проблемой мамочка.

— Милая моя, — воркует Алиса, — ну, как же папа тебе привезёт бегемотика? Он ведь хоть и малыш, но всё равно очень большой.

— А ты попроси у дедушки его самолёт. Если бегемотик полетит один, то он поместится.

Восхищённо качаю головой — это не ребёнок, а настоящий гений. У Алисы нет шансов.

— Ну, представь, солнышко, — не сдаётся она, — что тебя заберут от нас и увезут далеко-далеко… в далёкую Африку. Неужели ты не будешь по нам скучать? — Алиса делает паузу, чтобы дочь осознала весь масштаб трагедии, и наносит решающий удар: — Вот и бегемотику тоже будет очень грустно без его папы и мамы, бабушки и дедушки. И очень страшно, потому что вокруг будут только люди и ни одного знакомого бегемота.

Даже я с трудом сдерживаю слёзы от таких перспектив, но с той стороны экрана слышится лишь недовольное сопение. И тут мамочка допускает стратегическую ошибку.

— Представь, что ты будешь жить не среди знакомых тебе людей, а совсем с чужими существами… со всякими слонами, бегемотами и жирафами… — Алиса подбавляет в голос драматизма, не осознавая, что только что наступила на грабли.

Мой стон заглушает радостный вопль:

— Да, да! Хочу, хочу! Хочу жить с бегемотиками!

Смеюсь и иду на террасу курить, малодушно бросив Алису бороться в одиночку. В исходе битвы не сомневаюсь ни секунды: в свои неполные четыре года наш любимый вымогатель очень серьёзный противник — смышлёный и находчивый, который порой укладывает на обе лопатки даже многоумного деда. Быть же свидетелем поражения собственной жены не хочется, ей ещё предстоит разбираться с вещами. У меня так и не получилось найти место для своей бритвы, обуви и рюкзака…

***

На сафари ездим два раза в день — рано утром, ещё до завтрака, и в четыре пополудни, когда солнце уже не так жарит. С утра прохладно, мы в куртках и шапках, ноги укутаны тёплыми пледами, один раз Алиса даже надевала перчатки. Восход солнца встречаем в саванне, с кофе и бутербродами. Красиво так, что даже курить не тянет.

Рейнджера два: Рик родом из Ньюпорта, он водитель, а Дуглас следопыт из местных. Рейнджером может стать любой, нужно только полгода отучиться в Йоханнесбурге и сдать экзамены.

Дуглас сидит на откидном сиденье сбоку на капоте, иногда привстаёт, осматривая окрестности, и показывает направление Рику, куда ехать. Иногда они переговариваются по рации с другими рейнджерами — если кто-то обнаруживает что-то интересное, то сразу делится информацией с коллегами, и те везут туда «своих» туристов. Все заинтересованы, чтобы гости увидели как можно больше и остались довольны.

Удача нам благоволит, в первые же два дня посылая на наш маршрут всю большую пятёрку. Сейчас время потомства, и рядом со взрослыми животными ходят детёныши. Телята прячутся за родителей, когда мы едем прямо внутри огромного стада буйволов-баффало. При желании до них можно дотронуться рукой. Делать этого нельзя, как и выходить из машины, вставать, кричать и вообще громко разговаривать.

Видим большую семью слонов, наверное, хоботов в десять-двенадцать. Два маленьких слонёнка мохнатые, а один розовый. Он семенит между ног матери, под брюхом. «Ему от силы пара дней», — говорит Дуглас. Самка носорога пасётся со своим малышом в зарослях и даже не поворачивает головы, когда мы останавливаемся рядом и фотографируем. К жирафам сильно не приближаемся, своих детёнышей они защищают очень агрессивно и могут напасть.

Время от времени дорогу нам перебегают бородавочники с выводком повизгивающих поросят. Но чаще всего встречаются стада куду, импал, спрингбоков и зебр. Вскоре мы к ним привыкаем так, что перестаём обращать внимание.

Дуглас снова переговаривается по рации, машет рукой, и Рик жмёт на газ. Когда мы подъезжаем, там уже пять таких же джипов. Они стоят кругом, туристы увлечённо фотографируют на камеры и телефоны. Вся аппаратура работает в беззвучном режиме, использовать мобильники разрешено только в лагере или в чрезвычайных ситуациях. В центре круга спит леопард, видно лишь заднюю часть и мерно вздымающийся пятнистый бок. Если спрыгнуть с машины, можно наступить ему на хвост. Все хотят увидеть морду, но она в траве.

Через пять минут снова срываемся и несёмся так, словно за нами гонятся. «Львы», — поясняет Дуглас. Прайд совсем молодой, в нём три львицы и два льва, у которых только-только начала расти грива. Они тоже лениво лежат в зарослях, потом поднимаются. Едем за ними. Львы переходят на бег, мы тоже ускоряемся. Эскорт в четыре машины выстраивается в линию. Вдруг две тормозят, мы видим разочарованные лица пассажиров. Не понимаем, что случилось, тем более что Дуглас громко хохочет. Из его объяснений становится ясно, что львы пересекли границу заповедника, с которого приехали те машины. Дальше им хода нет. «Вы можете посмотреть птичек», — глумится Дуглас.

Наш Крузер продолжает двигаться за львами. Они останавливаются, находят тень и снова ложатся. Одна львица присаживается и начинает мочиться. Туристы снимают.

— Бедняжка, — говорит Алиса.

— Почему? — спрашиваю я.

— Никакой личной жизни, эти дикие туристы даже пописать спокойно не дают.

Улыбаюсь.

После обеда купаемся в бассейне, смотрим отснятые за день кадры, иногда лежим на террасе около ресторана, откуда видно небольшое озерцо, и наблюдаем за приходящими на водопой животными. Посередине озера высится чёрный бугор, который мы сразу приняли за камень. Оказалось, что это бегемот. Время от времени он ворочается и разевает пасть. Тогда по воде идут круги. Через несколько дней бегемот пропадает. «Хорошо, что он ушёл, — говорит Рик. — Мы думали, он болен, и боялись, что он тут умрёт. То-то было бы вони от него…»

По вечерам весело. Туристы ужинают вместе с гидами, обмениваются впечатлениями, хвастаются успехами. Говорят, что на днях кому-то посчастливилось видеть гепарда. Все дружно завидуют. Столы большие, на восемь-двенадцать человек. В меню экзотика — бородавочник, зебра, куду, спрингбок, крокодил, страус… Вкусно. В номер нас провожает Дуглас с винтовкой в руках.

Смотреть на гуляющих и отдыхающих животных интересно, но на третий день приедается. Хочется чего-нибудь ещё. «Не переживайте, будет вам ещё, — подмигивает Дуглас. — Сегодня едем на охоту». Алиса недоуменно хмурится, но потом выясняется, что мы едем в качестве зрителей, а охотиться будут львы. Они не охотились уже несколько дней и голодны.

Ночная поездка завораживает, шорохи и тени животных по сторонам возбуждают. В свете фар видны силуэты львов и зелёные огоньки их глаз. Когда животные забираются на пригорок, становится немного жутко — наши глаза теперь на одной линии, а расстояние между нами всего три-четыре метра.

— Что остановит голодного хищника от прыжка в открытую машину? — ещё в первое сафари спросил я у Дугласа.

— Они воспринимают машину и нас как единый большой объект и не рассматривают как добычу. Поэтому нельзя вставать, размахивать руками и выходить…

Сейчас, когда лев смотрит прямо мне в глаза, верится в это слабо. Замечаем, что львов всего четыре, и нас беспокоит — где пятый? Оборачиваемся, он обходит машину сзади, в полутора метрах от нашей дверцы. Его глаза светятся в темноте. Алиса прижимается ближе.

Львы срываются с места, и мы гонимся за ними. В свете фар мелькают кусты и какие-то тени. Три джипа идут друг за другом, слева и справа видны ещё фары. Через несколько минут тормозим. Дуглас плюётся. Львы ушли в соседний заповедник. Теперь кто-то смеётся над нами.

Наши рейнджеры настроены решительно. Утром Дуглас напоминает, чтобы мы не забыли фотоаппарат, телефоны и запасной аккумулятор. «Будет весело», — обещает он. Непонятно, откуда они знают, когда и кто из животных собирается охотиться. Может быть, где-то стоят видеокамеры, может, используют дроны.

— Кто сегодня? — спрашиваю у Рика.

— Дикие собаки, — отвечает он.

Снова несёмся как на пожар. Стаю настигаем почти сразу. На шее двоих из пяти животных GPS-ошейники. Теперь всё понятно.

Гиеновидные собаки особого впечатления не производят — тощие, по сравнению с гиенами некрупные, и челюсти у них не такие мощные. Но Дуглас говорит, что это самые лучшие охотники в саванне, количество неудач у них составляет всего пять процентов.

Объект охоты — самец импалы — скачет далеко впереди, собаки не отстают. К нам присоединяются ещё два джипа. Мы подбираемся совсем близко, но импала делает невероятный прыжок в какие-то кущи и скрывается. Дуглас чертыхается, встаёт на капот, с кем-то переговаривается по рации и потом даёт направление Рику. Тот разворачивает машину.

Теперь мы одни. Нас трясёт и подбрасывает на ухабах. Я держу Алису за руку. Дороги давно нет, Крузер сам прокладывает себе путь, сминая кусты, а порой и маленькие деревца. Время от времени Дуглас кричит нам, чтобы мы пригибали головы, иначе их снесёт большими ветками. Слева появляется огромная гиена с детёнышем, они бегут параллельно нам, справа на небольшом отдалении шакал, в небе над нами летят стервятники. И в центре этой разношёрстной стаи несёмся мы. Смотрю на Алису — она напряжена, немного подалась вперёд, её лицо закрывает балаклава и солнцезащитные очки. Улыбаюсь. Моя охотница прекрасна.

Мы опоздали. Прошло всего десять, максимум пятнадцать минут, когда импала щеманулась в заросли, и вот от неё осталась лишь голова. Как эти дохляки смогли всё сожрать, в том числе хребет, ноги и даже копыта, осталось для нас загадкой. В стороне лежит большой грязно-бурый пузырь — желудок, полный ещё непереваренной травы. На него пока никто не позарился.

Собачьи морды в крови до самых ушей, животы безобразно растянулись и округлились, но собаки всё ещё огрызаются на стервятников и гиен, не подпуская никого к своей добыче. Наконец они уходят. На остатки набрасывается гиена со своим детёнышем, она огромная и остальные её сородичи не рискуют подходить близко. Время от времени она скалится и хохочет, когда какой-нибудь особо нахальный стервятник подкрадывается со спины. С её морды стекают кровь и слюни.

В лодж мы возвращаемся возбуждённые, нам есть, чем похвастаться вечером.

— Тебе понравилось?

Алиса стоит у кресла и смотрит видео, которое снимала сегодня.

— Очень, — кивает она. — Это так красиво в своей жестокости. Так разумно и рационально, когда равные существа соревнуются в скорости, в ловкости, в хитрости и силе… — Она поворачивает экран ко мне: — Глянь. — Импала, вытянувшись почти в горизонтальную струну, перемахивает через рытвину. — Наверное, я никогда не смогу понять людей, которые охотятся, — продолжает Алиса с жаром. — Как же можно убивать такую красоту? Разве же это охота, из укрытия стрелять в беззащитное создание?

— Конечно, это не охота, — говорю я, встаю сзади и целую Алису в шею. Взбудораженная, раскрасневшаяся, моя жёнушка выглядит крайне обольстительно. — Это варварство. Дикость и насилие.

— Да, ты прав. Именно варварство. Настоящую охоту мы видели сегодня. И это было прекрасно, потому что честно и естественно.

Улыбаюсь. Но так, чтобы Алиса не видела. Она всегда обижается, когда ей кажется, что я смеюсь над ней. А я не смеюсь. Целую её, оглаживаю грудь, всё плотнее прижимаясь к спине. Ничего смешного не вижу.

— Знаешь, мой отважный защитник животных, что такое настоящая охота, м? — шепчу ей в ухо. — Это когда ему охота, и ей охота…

Алиса передёргивает плечами, вырываясь из объятий.

— Вы пошляк, мистер Бестужев, — говорит она, поворачивается и повторяет: — Пошляк и аморальный тип.

С трудом сдерживаю смех, видя, как она хмурится.

— Когда вы рядом, миссис Бестужева, у меня мысли только об охоте… Особенно когда вы так грозно набасурманились.

— Я сейчас говорю с тобой о серьёзных вещах.

— А я, думаешь, шучу? Мне охота, а тебе? — Обнимаю её за талию и тяну к кровати. — Давай, я буду лев, а ты дукер… маленький, аппетитный голубой дукер… Или я буду бегемот, а ты леопард… леопардиха… Ай, не кусайся, Алиса, мы ведь ещё не договорились, кто будет охотник, а кто… м-м-м… а можно, я буду уже раненый бегемот? Знаешь, я совсем не способен сопротивляться… о, чёрт… кажется, я уже умираю…

4. Фейерверк вкусов:: München Haxnbauer

Лишь о двух вещах мы будем жалеть в конце жизни —

что мало любили и мало путешествовали.

Если вы когда-нибудь соберётесь в Мюнхен, остановитесь в апарт-отеле Maximilian Munich, не пожалеете. Расположенный в самом сердце Старого города, в шаговой доступности от бутиков Maximilianstraße, главной площади Marienplatz и знаменитой пивной Hofbräuhaus, он обеспечит вам поистине домашний комфорт и подарит иллюзию присутствия в каком-нибудь загородном особняке. Сюда не долетает шум с улицы, и потому ничто не потревожит ваш сон. А ранним солнечным утром вы, попивая кофе в махровом банном халате на выходящей во внутренний дворик собственной крохотной террасе, сможете любоваться аккуратно подстриженными кустиками и одуряюще пахнущими цветами вокруг небольшого фонтана.

Однако у этого отеля есть изрядный минус — в соответствии с Международной классификацией у него всего четыре звезды. Поэтому, если вы чувствительны к внешним атрибутам статусности, топайте в Kempinski. Благо, это рядом. В свой первый приезд в Мюнхен чета Бестужевых остановилась именно там. Изысканный и элегантный, Кемпински соответствовал запросам Алисы в полной мере, начиная с помпезного холла с гигантским букетом из всегда свежих орхидей и лилий, услужливо открывающего двери халдея в цилиндре и белых перчатках, и заканчивая подаваемым на завтраки шампанским, восхитительным печёночным паштетом и домашним йогуртом. И самым вкусным в мире яблочным штруделем в лобби-баре. Прошлой осенью, путешествуя по Африке, Бестужевы познакомились с одним мюнхенцем, который искренне любил свой родной город и очаровал их рассказами о нём.

Столица Баварии понравилась Алисе сразу и безоговорочно. Первый день знакомства она начала с Максимилианштрассе, подтрунивая над собой: «Горбатого могила исправит». Однако из семи десятков бутиков, манящих сверкающими витринами падких на известные бренды туристов, зашла всего в два — в Etro купила супругу рубашку в какие-то пидорские (он так сказал) цветочки и в Dior юбки для дочерей. Исполнив долг заботливой жены и матери, в оставшееся время она отдалась исследованию города, и делала это неспешно, как искушённый путешественник. Её привлекало всё: увитые розами дома, тенистые мощёные улочки, дворцы и музеи, соборы и площади, пивные сады на несколько тысяч посадочных мест и огромные порции жаренной на вертеле свиной рульки с горой квашеной капусты и картофельными кнедлями размером с теннисный мяч.

В одном из многочисленных местных магазинчиков Алиса купила себе дирндль — баварский национальный костюм: яркую пышную юбку, белую блузку, корсет со шнуровкой и фартук. Хотела и супруга принарядить в кожаные шорты и шляпу с кисточкой, но тот заупрямился. Однако Алису в дирндле одобрил — корсаж и блузка очень выигрышно подчёркивали её аппетитную грудь. «Для ролевых игр самое то», — сказал он, поигрывая бровями.

Как любой добросовестный турист, вы, безусловно, тоже купите себе дирндль или ледерхозе, посетите Neuschwanstein — тот самый романтический замок короля Людвига II на одинокой скале, который попал на заставку студии Уолта Диснея. Сходите в самые известные пивные: Hofbräuhaus, Augustiner, Paulaner, Lowenbrau. Прогуляетесь по Мариенплац — главной городской площади, где в средние века проходили рыцарские турниры и работал рыбный рынок, а сейчас сосредоточены основные достопримечательности Мюнхена. Правда, одна из них — танец кукол на башенных часах Новой Ратуши — может не оправдать ваших ожиданий.

В полдень полюбоваться на танец к Ратуше стекаются сотни вооружённых телефонами туристов. Сначала две-три минуты играют колокола, потом на верхнем ярусе башни двигаются разноцветные фигурки дам и вельмож, за ними появляются кони с всадниками, шуты и глашатаи. После чего ненадолго всё замирает, и начинают кружиться фигуры внизу. Первая часть незамысловатого действа — это постановка свадьбы герцога Вильгельма V и Ренаты Лотарингийской, которая случилась в конце XVI века, вторая — танец бондарей. Согласно легенде, во время чумы они танцевали на улицах Мюнхена, чтобы поднять дух граждан, и их танец стал символом стойкости и преданности к власти в трудные времена. Скорее всего, представление вас разочарует. Во всяком случае, герр Бестужев, взрослый и относительно интеллигентный мужчина, прокомментировал это так: «Хуйня и разводилово». Так что решайте сами.

Бестужевы гуляли по Мариенплац, ездили в Нойшванштайн, бродили по музею BMW и с удовольствием предавались чревоугодию. Ими единодушно были отринуты не только Tantris и Restaurant 181 с утонченной международной кухней и элегантным интерьером, но и мишленовские Pfistermühle, Schwarzreiter, и даже трёхзвёздный Atelier. Чтобы потешить собственное тщеславие, проживания в претенциозном Кемпински им хватило.

Как заправские туристы, они объедались альпийским гуляшом с хлебными кнедликами, запивали пивом Münchner Weisse жаркое из говядины с клецками и клюквой или свиную рульку Surhaxe с квашеной капустой и хреном в Хофбройхаус — одной из старейших пивных, которая открыла двери своим первым посетителям ещё в начале XVII века, и где в своё время обедали Моцарт, Ленин, Гитлер, Джон Кеннеди, Луи Армстронг. Алиса в новом дирндле, с заплетёнными в две косы волосами и литровой кружкой пива в руке самозабвенно подпевала бравым музыкантам туземного оркестра.

Но больше, чем разрекламированный НВ, им понравился Haxnbauer, ещё один ресторан традиционной баварской кухни. Его они обнаружили случайно, когда прогуливались вечером по сувенирным лавкам, и у одного из окон старинного желтого здания заметили группу китайцев с фотоаппаратами. А когда подошли ближе, увидели чудесное зрелище — за стеклом на огромном гриле медленно крутились двадцать пять-тридцать нанизанных на вертелы свиных и телячьих рулек с хрустящей корочкой, истекающих жиром. Сходите и вы туда, не пожалеете.

На закуску возьмите обаццу — перетёртый с зеленью и специями сыр, взбитый со сливочным маслом и капелькой пива в воздушную массу. Когда вы намажете её на свежий брецель, откусите и сделаете первый глоток пива, то поймёте, насколько же прекрасна жизнь! Это место хорошо посещать большой компанией — тогда можно попробовать больше блюд. Закажите на всех ассорти из мясных закусок, потому что они того стоят; грибы в сливочном соусе, потому что вкуснее вы не ели; капустный салат со шкварками, потому что это национальная гордость баварской кухни; свиную и телячью рульки с того самого огромного гриля, иначе зачем вы тогда вообще туда пришли? Если у вас хватит сил и мужества, возьмите ассорти жареных колбасок, они чудесны. А ещё есть молочный поросёнок, гуляш, томлёная в пиве свинина… И штрудель, не забудьте про штрудель!

Однако если вы решите перекусить после полудня, не берите знаменитые белые мюнхенские колбаски Weisswurst. Они волшебно вкусные, — а такие белые потому, что в фарш не добавляют нитриты, лишь специи и свежую зелень, — но их принято есть на завтрак. Попытаться ими поужинать — такое же кулинарное преступление, как во Франции попросить полусладкое шампанское, а в Италии после вкусного обеда заказать капучино. Конечно же, вас не выгонят взашей, и даже не побьют, но свою репутацию гурмана-знатока вы погубите безвозвратно. Известен случай, когда в одной из пивных Мюнхена все официанты наотрез отказались обслуживать туристов, заказавших вместо пива свежевыжатый апельсиновый сок. Так что не рискуйте, не нарушайте чужие традиции. Лучше не поленитесь и сходите как-нибудь на завтрак в Августинер на Мариенплац, где в сезон белой спаржи подают вкуснейший в мире суп из неё, а колбаски вайсвурст там — то, ради чего стоит специально приезжать в Мюнхен снова и снова. И учтите ещё один немаловажный аспект. Если вы приехали в Баварию в романтическое путешествие, и пока находитесь на той стадии отношений, когда ещё не готовы доверить абсолютно все тайны своему партнёру, то воздержитесь вечером от тушёной кислой капусты. Нужно объяснять почему, или сами догадаетесь?

Последний день знакомства с Мюнхеном Бестужевы провели на рынке Viktualienmarkt. Изначально он был просто ярмаркой товаров с крестьянских подворий, а сегодня полторы сотни торговых лавок, которыми владеют одни и те же семьи на протяжении уже многих лет, а место переходит по наследству, предложат вам продукты только высочайшего качества. Именно поэтому здесь делают закупки для своих ресторанов «звёздные» повара. В этом «рае для гурманов» вы найдёте всё, что пожелаете — экологически чистые фрукты и овощи, экзотические пряности и приправы, морепродукты, мёд, вино, цветы, рассаду, статуэтки для сада и огорода, и море разнообразных сувениров.

Алиса бродила от мясных лавок к лоткам с сырами и колбасами, франконским белым и красным вином, от булочной с десятками сортов тёплого, только из печи хлеба к огромным чанам с оливками и маслинами. Она всё же не удержалась и в лавке с национальной одеждой купила мужскую фетровую шляпу с пером. А потом стала выискивать глазами мужа среди разношёрстной толпы. Обнаружила у рыбного развала — он стоял и с тоской разглядывал лежащих на льду огромных форелей.

Его любовь к рыбной ловле Алиса разделяла, но вот уже четыре года — с самого дня их свадьбы — они даже не заговаривали об этом. Он — потому что таким образом искупал свою старую вину перед женой, она — потому что принимала его жертву. Дома, в России, Бестужевы проводили гораздо меньше времени, чем в разъездах — то с детьми, то лишь вдвоём — загорали и занимались дайвингом на Мальдивах и Сейшелах, виндсёрфингом на Бали, катались на горных лыжах в Австрии и Швейцарии, гоняли на сафари в Эмиратах и Южной Африке. А этой весной приехали в Мюнхен на сезон белой спаржи. Но на рыбалку не ездили ни разу.

Алиса стояла долго, раздумывая. А затем медленно двинулась вперёд.

— Герр Бестужев? — Они всегда старались разговаривать на языке той страны, где находились — не только в присутствии посторонних, но и друг с другом. Лицо Алисы было бесстрастным, а голос равнодушно-вежливым, когда она коснулась руки мужа.

— Да, фройляйн. — Он обернулся и поклонился, улыбаясь так, как улыбнулся бы любой женщине, встреченной в коридоре отеля. Эта игра не надоедала им обоим.

— Мне рекомендовали вас как опытного инструктора по рыбалке. Видите ли, я начинающий рыбак, и хотела бы научиться нахлысту. Вы дорого берёте?

На мгновение он застыл, дёрнулся, а на шее запульсировала жилка.

— Вы правы, фройляйн, беру недёшево… но думаю, мы договоримся. — Его голос заметно сел, но губы привычно изогнулись в похотливой улыбке, когда он открыто уставился на её грудь — правила игры никто не отменял.

Алиса отступила на шаг и тоже оценивающе осмотрела мужа с головы до ног, делая взглядом остановки на ключевых местах. Но затем вдруг сдалась, признавая своё сегодняшнее поражение, рванулась ему навстречу и обняла за талию.

— Ты был такой несчастный, когда смотрел на эту рыбу. Поехали в июле на Аляску, на нерест чавычи… Хочешь? Он поцеловал её в макушку.

— Всё будет так, как захочешь ты, любовь моя. Я же обещал… Ты хочешь на Аляску?

— Сейчас я до ужаса хочу суп из белой спаржи… с брецелем… а потом сразу на Аляску.

— Тогда нам нужно поторопиться. Ведь скоро полдень.

Примечания:

Посвящается ресторану Haxnbauer, который погиб в неравной борьбе с пандемией, пав смертью храбрых летом 2022 года. Я буду помнить тебя всегда.

5. Особенный день:: Wynn Las Vegas

Путешествуй только с теми, кого любишь.

Алиса Бестужева, гражданка Российской Федерации тридцати лет, удачливая бизнесвумен, верная жена и заботливая мать четверых детей не любила красный цвет. Бьющая в глаза показная роскошь, изобилие в интерьере позолоты, сверкающих блёсток, переливающегося хрусталя и бархата всех оттенков красного — в общем, всего того, что она про себя называла «цыганское счастье» — заставляло её морщиться и недовольно поджимать губы. В любой точке мира, кроме Лас-Вегаса.

За свою жизнь Алиса побывала во многих странах — сначала с родителями, а позже с мужем и детьми, — отдыхала на лучших курортах мира, останавливаясь в красивейших отелях, самых комфортных и дорогих. И уже давно шикарные холлы дубайского Atlantis The Palm и сингапурского Marina Bay Sands не вызывали у неё трепета и восторга, потому что стали чем-то обыденным и почти скучным. Но от количества сусального золота башни-паруса Burj Al Arab до сих пор каждый раз сводило челюсти, а королевская роскошь квебекского Chateau-frontenac вызывала раздражение. И только в отелях Лас-Вегаса шик и блеск на грани китча казались ей уместными, естественными и пристойными.

Расхожую шутку о том, что Москва — это государство в государстве, Алиса за шутку не держала, и на полном серьёзе считала Лас-Вегас отдельной планетой. Где уместно всё. И если выстроенный посреди пустыни мировой центр развлечений и удовольствий был планетой, то каждый отель в нём тянул на отдельный город, привлекая туристов-космополитов всегда чем-нибудь исключительным. В The Venetian — фантастической копии Венеции с её площадью Сан-Марко и мостом Риалто — по каналами желающих катали гондольеры на настоящих гондолах; Bellagio радовал гостей города «танцующими» фонтанами, шоколадным водопадом и представлениями Cirque du Soleil; в MGM Grand выступал Дэвид Копперфильд, а в Caesars Palace официанты обслуживали посетителей в тогах. Хотя первым среди всех этих многокрасочных павлинов эпатировал прибывающую на отдых публику Trump International — практичный и комфортный отель для деловых людей, не имеющий в арсенале ни шикарных казино, ни редких экспонатов в холле, ни диковинных шоу. Однако при подлёте к аэропорту именно он, похожий на гигантский отполированный слиток золота, ошеломлял своим до неприличия ослепительным видом. Заурядных гостиниц здесь не было!

В этот раз Игорь и Алиса Бестужевы остановились в отеле Wynn. Ещё когда Алиса ездила в Лас-Вегас с родителями, те всегда выбирали либо его, либо соседний Encore. И искренне радовались восторгу дочери, с ликованием взирающую на воздушный шар или самую настоящую карусель с лошадками, сделанные полностью из живых цветов. Владелец роскошного парного комплекса Стив Винн, этот Стив Джобс в мире фешенебельных отелей, как никто другой умел удивлять своих постояльцев. Чего только стоил «букет тюльпанов» Джеффа Кунса! Радужное, начищенное до зеркального блеска чудо из трёх тонн скульптурной стали и хрома, смотрящееся невесомым, словно облако, но на деле парадоксально тяжелое, обошлось отелю почти в тридцать четыре миллиона долларов.

С годами менялись цветочные композиции, инсталляции в холлах и игровых залах казино, но экстравагантное великолепие убранства оставалось неизменным: на многометровых красных коврах и напольной мозаике раскрывали крылья гигантские бабочки, под потолком вычурные красные люстры со множеством рожков мерцали сотнями огней, всё так же манили к себе сверкающими витринами Hermes, Versace и Prada, а Wynn Theater гостеприимно распахивал двери на фантастическое шоу Le Rêve.

***

Алиса крутилась перед зеркалом, поправляя неприлично короткую юбку.

— Сколько берёте за ночь, мадам? — Игорь одобрительно осмотрел провокационный наряд супруги, потянулся и заправил ей золотистую прядь за ухо.

Лишь в Лас-Вегасе Алиса позволяла себе вызывающие до непристойности, расшитые пайетками и стеклярусом платья, сверкающие стразами туфли на такой высокой платформе, что становилась почти одного роста с мужем. Лишь здесь она забывала о своей нелюбви к двусмысленной броскости.

— Если вы смогли себе позволить остановиться в этом отеле, сэр, то меня тоже потянете… — Алиса рассмеялась.

Чтобы отметить Особенный день, Бестужевы выбрали SW Steakhouse в этом же отеле — удостоенный четырёх звезд в рейтинге Forbes Travel Guide ресторан, с сертифицированным японским вагю A5, инновационными гарнирами, богатой винной картой и вечерним представлением Wynn's Lake of Dreams. Столик забронировали за три месяца, и последнюю неделю им оттуда звонили ежедневно — узнать, в силе ли их заказ.

Алиса уже клевала носом, когда официант принёс счёт и достал бутылку из ведёрка с подтаявшим льдом. В бутылке ещё оставалось шампанское, и официант предложил:

— Если желаете, вам отнесут вино в номер, сэр.

— Не стоит, — сказал Бестужев и признался: — Я не люблю шампанское.

— Вот как? — удивлённо улыбнулся официант, держа в одной руке полупустую бутылку Dom Perignon, а в другой пустые из-под Krug и Cristal. — В таком случае, сэр, у вас замечательная сила воли.

— Только за счёт неё я и продержался, — рассмеялся Бестужев, отсчитывая чаевые.

До лифта он довёл Алису, обняв за талию, — она шла босиком, не в состоянии удержаться на высоченных каблуках, и несла в руке свои шикарные туфли. В кабину Бестужевы зашли вместе с весёлой компанией таких же подвыпивших гостей: двое парней что-то эмоционально обсуждали и смеялись, девушки оценивающе оглядывали платье Алисы. Высокий брюнет нажал кнопку нужного этажа, а потом тоже беззастенчиво уставился на неё.

— Красивая, — наконец не выдержал он, одобрительно кивая Игорю. — И оснастка такая… — восхищённо покрутил головой и развёл руки в стороны, изображая грудь, — достойная…

— Но что ты будешь с ней делать, чувак? — сочувственно сказал другой. — Она же сегодня никуда не годится. Это не моё дело, но ты зря выбросил деньги…

— Оставь её, пошли с нами. У нас вечеринка, там на всех девчонок хватит… — Высокий прижал к себе томно улыбающуюся негритянку и лизнул её в шею. Девушка хихикнула.

— Это моя жена. — Игорь икнул, аккуратно заправил Алисе выбившуюся прядь волос за ухо и поцеловал в макушку.

— Ох ты ж, чёрт! — Парни виновато переглянулись. — Прости, чувак…

— У нас сегодня особенный день, — благодушно пояснил Бестужев. — Отмечали десятую годовщину свадьбы. Поспорила, что перепьёт меня… Глупенькая. — Он прижал к себе заснувшую Алису, снова икнул и с досадой добавил: — Как же я ненавижу шампанское…

— Это круто. Поздравляем. Дети есть?

— Четверо.

— Охренеть! Ну ты даёшь, чувак…

— Это не я. Это она.

Лифт остановился, Алиса с трудом разлепила глаза и посмотрела на мужа. Её стало клонить вперёд.

— Кажется, я у тебя сейчас упаду, — с глупой улыбкой пробормотала она.

— Не упадёшь, любовь моя. — Игорь наклонился, взял Алису под колени, закинул на плечо и вышел из кабины. Алиса приподняла голову, кое-как сфокусировала взгляд на одном из мужчин и махнула рукой:

— Пока, ребята! — После чего стала сосредоточенно засовывать ладонь за пояс брюк мужа, уже забыв о тех, с кем только что попрощалась.

— Доброй ночи, мадам! — хором ответили ей.

— Везёт же некоторым, — услышал Игорь из-за уже почти закрывшихся дверей.

Он шёл по коридору одного из красивейших отелей мира, нёс на плече свою пьяную жену и улыбался. Он знал об этом с того самого дня, когда впервые увидел Алису — ему с ней очень повезло.

Примечания:

Wynn Las Vegas: https://www.youtube.com/watch?v=JLNJDM6wD5Y&t=24s

Работы и инсталляции Джеффа Кунса: https://www.youtube.com/watch?v=G89r-N8RLbs&t=41s

6. Поймал-отпусти:: Talachulitna River

Рыба любит, где глубже, а человек — где придётся.

Народная мудрость

День 1

Странное чувство, что раньше я уже здесь бывал, охватывает сразу, как шасси самолёта касается земли Аляски. И потом не отпускает до самого отъезда. Словно приехал на наш Север, только существующий в каком-то параллельном измерении — та же дикость и щедрость природы, но вокруг развитая инфраструктура и высококлассный сервис.

Американцы — известные хвастуны, в любом захолустье у них обязательно найдётся что-нибудь «самое-самое»: самый большой уличный термометр или мукомольный центр в стране, самая протяжённая прямая трасса по эту сторону Атлантики, самая старая тюрьма в штате, самый маленький дом в самом маленьком городе. Анкоридж — самый крупный город в штате Аляска по численности населения, а также самый северный город в стране среди городов с населением более ста тысяч человек — славен тем, что имеет самый большой парк малой авиации. В мире. Хвастовство не напрягает, напротив, даже немного завидно, как люди искренне гордятся тем, что есть в родной стране.

Детальное знакомство с Анкориджем мы с Алисой планируем на дни перед отъездом домой, когда уже вернёмся с рыбалки. Вылет в лодж завтра, поэтому после заселения в отель и обеда отправляемся на шоппинг в Bass Pro Shop. Они с Cabelas уже много лет борются между собой за звание самой крупной сети охотничьих и рыболовных товаров в Штатах. К конкуренту тоже обязательно заглянем, надо же составить собственное мнение.

День 2

Утром, переложив вещи в новенькие сумки с логотипом одного из самых крупных сетевых магазинов охотничьих и рыболовных товаров Америки, оставляем чемоданы в гостиничной камере хранения — о том, что багаж на борт самолёта принимается только в мягкой таре, нас предупреждают заранее — и на такси едем на аэродром. Всё пространство, насколько хватает глаз, занимают разнообразные лёгкие самолёты — совсем крохотные и на дюжину пассажиров, новомодные и винтаж, с шасси или поплавками для посадки на воду. Наш восьмиместный с шасси настолько брутален, что вполне может использоваться для съёмок фильмов о Второй Мировой войне.

Летим около сорока минут на северо-запад от Анкориджа в район реки Талачулитна. На её берегу, в предгорьях Аляскинского хребта, в пятидесяти милях от ближайшей дороги расположен наш лодж — один из первых в этих местах для рыбалки по принципу «поймал-отпустил». Уроженец Массачусетса, лесник и пионер Аляски Марк Майер в далеком 1974 году поставил на этом месте палатку и со временем превратил его в гостеприимный и комфортный уголок для рыбаков.

Лодж совершенно не похож на тот, в каком мы останавливались в парке Крюгера. Никаких мраморных ванн, балдахинов, кондиционеров и тренажёрных залов. В крохотной бревенчатой избушке, которые здесь называют cabin, всё просто: стол и два стула из некрашеного дерева, такие же два двуспальных топчана, застеленные лоскутными одеялами, чайник, мини-холодильник с напитками, корзинка со снеками, баллон питьевой воды. Вместо шкафа вбитые в стену гвозди. Санузел с душем и проточным водонагревателем. И печка. С дровами. И кочерга! Обстановка на пять звёзд, но за Алису я переживаю — у детей миллиардеров иные представления о райских условиях. Вчера помимо горы разных туристических одёжек она купила себе ещё и вейдерсы. На моё напоминание, что рыбацкое снаряжение лодж своим клиентам предоставляет, пожала плечами: «Ещё бы я после кого-то одежду надевала!» Ты ж моя цаца!

В лодже шесть cabins для гостей и несколько поменьше для персонала, хозяйский дом и Main Lodge — большое двухэтажное здание, в котором расположена кухня и общая столовая. Там же место встреч и раздачи интернета — мобильной связи здесь нет. На территории ещё пара открытых сараев с техникой, крохотная банька, дровник. Электричество от солнечных батарей, взлётно-посадочная полоса — обычная укатанная грунтовка. И гордость этого лоджа — два вертолёта, на которых туристов каждое утро после завтрака забрасывают на реку, а после обеда — часа в четыре-пять — забирают.

Поделиться друг с другом первыми впечатлениями мы с Алисой не успеваем. В дверь деликатно стучат и сообщают, что нужно топать мерить вейдерсы и забродные ботинки, и получать спиннинги. На экипировке тут не экономят, она добротная, в хорошем состоянии. Такое отношение внушает уважение.

Пока примеряем, знакомимся с работниками лоджа и коллегами-рыбаками. Гостей, помимо нас с Алисой, шестеро, все американцы: пенсионеры из Техаса — Пэм с мужем Энди, его сестра из Сан-Франциско с дочерью — Сэнди и Аманда, и два Ричарда, которых на флипчарте в общей гостиной обозначают как Рич и Рич-2. Гидов четверо, по одному на каждую пару гостей: Дик мой ровесник, Скотту к шестидесяти, Джим лет на пять старше него, Питер самый молодой, ему двадцать пять-двадцать семь. И Марк — хозяин всего этого великолепия и один из пилотов — добродушный седовласый бородач хорошо за семьдесят.

— Отдохнёте до ужина или сразу на реку? — спрашивает он у нас, вручая спиннинги.

Ожидая решения Алисы, делаю вид, что мне всё равно. Разница в часовых поясах сказывается — полдень, а в сон уже немного клонит, но мы же сюда не спать приехали. После небольшого раздумья Алиса кивает: «На реку», и я лишь тогда осознаю, что эти долгие пять секунд не дышу.

Перед полётом Тревор, второй пилот лоджа, проводит инструктаж по технике безопасности: снаряжение в вертолёт, в том числе наши рюкзаки с личными вещами грузит он; посадка и высадка происходит исключительно по его знаку — пригнув головы, чтобы их не срубило крутящимися лопастями, и придерживая головные уборы, чтобы их не унесло потоком воздуха.

До места рыбалки летим минут пять и приземляемся на каменистый берег Талачулитны, где нас уже ждёт Дик — его сюда чуть раньше забросил Марк. Парни споро выгружают вещи, и вертолёт возвращается в лодж. Дик предлагает Алисе помощь — разложить спин, настроить его и привязать вертлюжок. Наивный! Хотя на его месте я бы тоже предложил — моя жена слишком красивая, чтобы заподозрить, будто она разбирается в рыбалке.

Алиса всё делает сама, Дик одобрительно-удивлённо кивает, протягивая ей коробку с приманками. В этот раз она принимает помощь, прислушивается к совету и выбирает вертушку — шестёрку, самую тяжёлую из имеющихся у Дика блю фоксов — чёрного цвета в розовые пятнышки. Я беру синюю пятёрку с кислотно-жёлтыми. Все блёсны только с одним крючком, тройники здесь под запретом.

Собираю свой спин и занимаю показанную Диком левую яму, Алиса встаёт у правой. Мы переглядываемся, она складывает губы трубочкой, посылая мне воздушный поцелуй. НХНЧ, любовь моя!

Кажется, я перед первой близостью так не волновался — и в предвкушении того, чем это всё должно закончиться, и в дикой надежде не облажаться. Уже и не помню, когда последний раз был на рыбалке, и руки по палке истосковались до того, что кончики пальцев покалывает.

Делаю несколько пробных забросов, привыкая к чужой снасти и к тому, как идёт вертушка. Пока впустую. Между бросками посматриваю на Алису. Сосредоточена, брови нахмурены. Ей некомфортно — спин длиннее, чем она привыкла, как и тяжёлая двадцатиграммовая блесна. Стоя сбоку, Дик кивает на воду: «Рыба там, я её вижу» и объясняет, как лучше вести проводку — после заброса спин нужно держать перпендикулярно берегу и, выматывая плетню, удерживать его в таком положении. Это мне надо быть рядом с Алисой, но я малодушно радуюсь, что у неё есть подручный. У них тоже глухо.

После четырёх-пяти забросов вхожу в ритм, отработанные годами движения становятся машинальными. Но когда следует удар, я не готов — спин чуть не вылетает из рук. Подсекаю на автомате. Похоже, я всё же не совсем потерял квалификацию. Фрикцион визжит, ладонью чувствую тяжесть. Спин в дугу, сердце останавливается.

Удар — это всегда неожиданно. Хотя только этого ты и ждёшь, только ради этого ты здесь. Экономишь, чтобы к очередному сезону прикупить себе ещё один карбоновый хлыст и десяток новых блёсен. Отказываешься от встречи с друзьями, откладываешь поездку к родителям. Врёшь своей женщине, что маме срочно понадобилась помощь. И всё ради этого момента. Тебе даже рыба не особо нужна, ты не фанат рыбных блюд, а если вдруг приспичит, всегда можно купить в магазине или сходить в ресторан. Но ты приезжаешь на водоём снова и снова — исключительно ради этого момента. Это штырит почти так же, как секс.

Сердце наконец отмирает и теперь галопирует, вот-вот проломит грудину. Делает скачок в горло и перекрывает дыхалку. Надеюсь, мой придушенный хрип Алиса не примет за предсмертный. Плетня звенит, левая рука крутит ручку катушки — в темпе, но без насилия, — правая ведёт спин вверх и немного вправо.

— Не спеши. Ослабь чуток фрикцион. — Спокойный голос Дика приводит в чувство. — Это король. Большой. Дай ему порезвиться, чтоб устал. А то занервничает, прыгнет и сойдёт.

«У меня не сойдёт», — шепчу сквозь зубы по-русски — себе, не Дику. Но я его услышал. Не спешу, позволяю рыбе отойти, самую малость выкрутив тормоз.

Фрикцион резко смолкает, плетня повисает соплёй — кинг изменяет курс, идёт на меня словно торпеда. Я кручу, теперь уже не медлю, опять веду спин вправо, пытаясь поскорее ликвидировать слабину. Не успеваю — кинг прыгает. В жизни не видел такой высокой свечки! Кинг великолепен — огромный, не меньше десятки, красный, с кривым клювом. Красавец!

Я вижу это. Вижу, как его идеальное сильное тело в ореоле радуги из водяных капель изгибается в прыжке. Как из стороны в сторону мотается клювастая башка. Как из пасти вылетает блесна и, сверкнув на солнце, плюхается в воду, а за ней и он сам — вновь свободный, — поднимая фонтан брызг. Сход!

Не верю. Ничего не понимаю. Как же так? Мог бы поклясться, что подсёк надёжно. Стон разочарования даже не пытаюсь сдержать. Какого чёрта?!

Алиса и Дик уже рядом. Он что-то спрашивает, она что-то говорит восторженно-утешающее, размахивая телефоном. А я, как дурак, смотрю на крючок — бородка сточена. Какого чёрта!

В лодж возвращаемся пустыми — поклёвок мы больше не видели. Очень рассчитываю, что завтра, когда поедем на весь день, будет повеселее. Талачулитна, в народе Тал, богата рыбой, и мы приехали в пик сезона.

Самым первым — в середине апреля — сюда заходит стальноголовый лосось и нерестится до середины июня. Чавыча мигрирует из моря в начале июня, завершает ход в июле, чтобы отнереститься в конце месяца. Сразу за ней в конце июня входит нерка, и её можно ловить до середины августа. В середине июля подходит кета и горбуша — эти агрессивные товарищи нападают на любую правильно подставленную блесну или муху вплоть до августа-сентября. С конца июля и до конца сентября в реку идёт кижуч. Кроме пятёрки тихоокеанских лососей всё лето можно таскать щуку, хариуса, гольца, микижу, сига, радужную и озерную форель. Поэтому я не теряю надежды.

Ужин в полвосьмого, до него пара часов. Алиса отправляется в душ, а я, развесив вейдерсы и поставив ботинки сушиться, курю на скамейке у окна нашей избушки, продолжая кипеть — надо же было так облажаться! Где были мои глаза, когда цеплял блесну, почему не осмотрел крючок? Определённо существуют ситуации, когда мужчинам позволительно пустить слезу.

В семь топаем в Main Lodge — Алиса хочет до ужина созвониться по ватсапу с родителями и дочкой, отчитаться о первом дне. На диване в столовой оба Рича и Аманда хвастаются друг перед другом сегодняшними фото с рыбалки. Пэм грузит свои снимки в инсту, громко радуясь лайкам и мгновенно прилетающим комментариям. На террасе Энди и Сэнди пьют вино и курят, я присоединяюсь к ним — беру кружку с пивом и тоже закуриваю.

— Твоя жена намного моложе тебя, — говорит Сэнди, когда её брат с опустевшим бокалом уходит в дом за добавкой.

Киваю. Что тут можно возразить?

— Она красивая.

Снова киваю. Кто я такой, чтобы спорить с очевидным?

— Она вышла за тебя из-за денег?

От такой беспардонности слегка теряюсь, смотрю внимательней: Сэнди под сорок; ухоженная, спортивная, по-своему привлекательная. Но глаза выдают — одинокая. Голодная. И оттого немного агрессивная. Спускаю на тормозах — не хамить же подвыпившей даме, — смеюсь:

— Отец Алисы — один из самых богатых людей России. — Сэнди это не впечатляет — где та Россия? Поэтому уточняю: — Входит в сотню Форбс, причём не плетётся в хвосте. — Вот теперь она осознаёт. — Скорее, это меня можно заподозрить, что я женился из-за денег.

— И тебе не обидно? Не обидно, что кто-то может так думать? — Фыркает. Снисходительно-презрительно. У меня возникает желание щелкнуть её по носу. — Тебе не хочется… хотя бы иногда… посмотреть на других женщин? Настоящих — взрослых и искушённых, — а не балованных богачек-малолеток? — Её напор и бесцеремонность обескураживают.

— А смысл? — Мне не хочется. На протяжении пятнадцати лет я только этим и занимался. Вряд ли она способна меня удивить.

— Ну, жена — это хлеб. Но иногда хочется и булочку. — Сэнди улыбается, уверяя, что способна.

Ржу в голос — ещё пять лет назад я рассуждал так же.

День 3

Просыпаюсь в шестом часу. Завариваю в кружке кофе и в одних трусах выхожу на крыльцо. Лодж спит — тихо, но птицы уже копошатся, щебечут. Сажусь на ступеньку и закуриваю. Хорошо настолько, что можно и не курить.

От озабоченной Сэнди меня вчера спасает Пэм, но Алиса, похоже, немного обижена — всю обратную дорогу до избушки молчит, о чём-то думает сосредоточенно. Однако когда мы ложимся в постель и я, с намерением отдать супружеский долг, приглашающе обнимаю её за плечи, откликается мгновенно. Не устаю поражаться, с какой готовностью она отвечает на ласки, с каким откровенным желанием тянется ко мне — губами, руками, всем своим существом. «Жена моя», — шепчу ей, счастливый. «Муж мой», — выдыхает она со стоном. У кого-то, быть может, жена и хлеб. Но не у меня.

В ладонь тыкается мокрый нос — хозяйский палевый лабрадор тоже уже не спит, подходит поздороваться. «Хэллоу, Собака», — треплю его по холке. Идея дать англопонимающему животному кличку на русском языке вызывает улыбку — почему-то пса зовут Собака, а не Дог.

После завтрака нас отвозят на реку, сегодня с нами старичок Джим. Дик и Питер, как самые молодые, сопровождают Энди с его дамами на ледник. Завтра и мы туда слетаем. Скотта с обоими Ричами доставляют на другой участок Тал, чуть западнее нас.

Рыбалка на этой реке популярна давно — причём так популярна, что к концу семидесятых в ней почти не осталось крупной форели. И прагматичные аляскинцы делают её первой рекой в штате, где начинают ловить радужную форель по принципу ПО. Популяция восстанавливается быстро, но в конце восьмидесятых государство вдогонку разрабатывает план управления реками Аляски, в число которых попадает и Тал, чтобы помочь частным землевладельцам и коммерческим пользователям использовать её щедрые дары без ущерба для природы. Потому рыбы тут невероятно много, сказывается отсутствие браконьерства и грамотное регулирование. И нет никакой бюрократии — нужно лишь купить лицензию за пятьдесят пять долларов за неделю рыбалки и соблюдать нормы изъятия. При этом ловить по принципу ПО можно сколько угодно.

Первое, с чего я начинаю сегодняшнюю рыбалку — наливаю в три стопки виски. Одну протягиваю Джиму, двумя другими чокаюсь с ним: «Чин-чин!». Он кивает, опрокидывает свою в рот и смотрит на меня. Я выпиваю одну, вторую выливаю в реку.

— Это водяному, — поясняю ему и наблюдающей за нами Алисе. — Вчера забыл, и водяной обиделся. Результат вы знаете.

Джим посмеивается в усы, крутит головой. Так и слышу его мысли: «Ох уж эти чокнутые русские!» Алиса тоже улыбается. Смех смехом, но до обеда я беру двух самочек чавычи. Одну отпускаем. У Алисы радужная форель, самочка и детёныш чавычи — отпускаем всех троих.

Принцип ПО, пожалуй, главное яблоко раздора среди рыбаков — его приверженцы и противники стоят насмерть каждый на своём. Первые апеллируют к выкладкам учёных, утверждающих, что если применять специальную оснастку и соблюдать нехитрые правила при снятии рыбы с крючка, то никакого вреда ей не причиняется. Вторые уверены, что из-за перенесённого во время вываживания стресса большинство рыбы после отпускания гибнет. Но когда этический принцип возведён в ранг закона, споры становятся бессмысленными — его просто нужно исполнять. И мы исполняем.

Джим разделывает чавычу на филе и складывает по пакетам — завтра Джереми, местный повар, приготовит её на ужин, — а икру, хребет и рыбью голову лихо зашвыривает в реку. Наш с Алисой протестующий вопль слышно за соседним кряжем.

— Зачем вы выбросили икру? — спрашиваю Джима.

У того на лице растерянность и искреннее недоумение.

— Орлам тоже надо что-то кушать. И это не икра, а рыбьи яйца. — Он брезгливо морщится.

— А нам типа кушать не надо? Чем мы хуже орлов? — чешу макушку.

— Рыбьи яйца очень вкусные… — Алиса так расстроена, что Джим виновато разводит руками:

— Окей, если ещё попадётся самочка, то заберём её.

После перекуса сэндвичами с колой снова хватаем спиннинги и заходим в воду. Ставлю блесну полегче и ловлю одного хариуса и кумжу. Кайф! Отпускаю. Чавыча у меня больше не клюёт. У Алисы один сход, а затем сразу хариус и шикарная мамка чавычи. Хариуса отпускаем, чавычу оглушаем и умерщвляем — быстро и безболезненно, пока она в отключке. Джим одобрительно хмыкает.

Перед тем, как разделать трофей на филе, устраиваем фотосессию. Алиса присаживается на одно колено, левой рукой подхватывает рыбину под брюхо, опустив её морду в воду, правой держит за хвост и поднимает повыше. Кадр улётный!

— А теперь давай ты, — улыбается мне.

— Не, я с чужим уловом не фоткаюсь. Только со своим.

— На ней же не написано, кто её поймал. — Она не понимает.

— Но я-то знаю… — Это противоречит моим принципам. Пресекая дальнейшие препирательства, киваю на рыбу в её руках: — Эту я сам выпотрошу. А то вдруг Джим забудется и опять выкинет самое ценное.

Ястыки огромные, в каждом не меньше литра икры, и Алиса с трудом укладывает их себе на ладони, по предплечьям до самых локтей. Уверен, это фото произведёт фурор среди её инстаграмных подружек. Я бы сам умер от зависти, если бы увидел.

Вечером на террасе Марк играет на гитаре и поёт кантри-песни, кто-то подпевает. В перерывах между песнями рассказывает разные байки — из своей молодости, о реке, как полвека назад поставил здесь палатку. Спрашивает, хитро щурясь:

— А вы знаете, что означает название реки Талачулитна?

Конечно же мы не знаем. Откуда?

— На атабаскском название означает «Река, где люди убивали друг друга в воде», — поясняет Марк. — Сама история описана Шемом Питом, атабаском, в его книге «Аляска Шема Пита». Выглядит как-то так: «Только у одного из троих было пальто. Красивая беличья парка. Двое из них убили одного в пальто за пальто. Потом второй убил за него третьего». — Марк замолкает, и мы смотрим на него в ожидании продолжения. Он ухмыляется: — Конец истории.

Все смеются. Собака по имени Собака виляет хвостом.

День 4

Завтракаем блинами с рыбьими яйцами — аборигены отказываются использовать слово «икра». Её я готовлю накануне вечером и прошу Джереми напечь на утро пару-тройку десятков crepes. Наш повар очень колоритный — высокий, накачанный детина, с забитыми татуировками предплечьями и тоннелями в ушах. При этом стеснительный, как юная барышня на первом свидании.

Попробовать новое блюдо соглашаются дамы, Марк, Скотт и Тревор. Остальные лопают свой омлет, на отважных поглядывают с любопытством и разной степени отвращением. Интересно, как бы они отнеслись к жаренным в кляре молокам? Мне всё равно. Я беру блин, выкладываю на него икру щедрой рукой, скручиваю в ролл. Откусываю сразу половину, жую. Делаю глоток сладкого чая. Кайф! Жмурюсь от удовольствия. Алиса смеётся и повторяет за мной, правда, свой блин она интеллигентно режет ножом.

— Ну как?

— Фантастика! — говорит восхищённо. И тоже жмурится. — Только ради этого стоило сюда ехать. Никогда не ела такой вкусной икры!

Верю. Её одобрение доставляет мне детскую радость. Улыбаюсь:

— Это ещё что! Завтра накормлю тебя тёплой икрой. Приготовлю прямо на берегу, я же обещал.

А сегодня мы летим на ледник Триумвират. Сорокакилометровая масса голубого льда расположена у основания трёх пиков горной цепи Тордрильо. Самую высокую вершину, гору Торберт, достигающую почти одиннадцати с половиной тысяч футов, в погожий день видно из Анкориджа. Можно и из города взять экскурсию, чтобы на самолёте пролететь над ледником, но мы-то не просто полюбуемся на него с воздуха — нас высадят к подножию Тордрильо, мы потрогаем лёд руками.

На месте выброски уже ждут гиды. После живописного двадцатиминутного полёта через горы Марк выгружает туда меня и Алису, а Тревор двух Ричей. Эта парочка не выставляет напоказ свои отношения, но я понимаю, почему Сэнди не тратит время на кого-то из них.

Питер и Дик надевают рюкзаки. Предлагают Алисе треккинговые палки — дорога неровная, каменистая, с подъёмами и спусками. Иметь опору совсем неплохо, но Алиса отказывается, и палки берёт второй Рич. Ему к пятидесяти, он полноватый и рыхлый в отличие от своего крепкого и поджарого друга. В спокойном темпе спускаемся вшестером к леднику. Это кажется, что до него рукой подать, но если верить шагомеру, то проходим мы почти восемь километров. Толстяк устаёт, несмотря на палки, — вытирает с лица пот и тяжело дышит.

Перед нами расстилается бело-голубая равнина, словно припорошённая чёрной пылью. Грязные вкрапления видны в расщелинах и на сколах ледяных глыб.

— Это из-за извержения вулкана, — говорит Дик. — У нас много вулканов, хотя Торберт не вулкан, просто самая высокая гора. А вот Отрог, самая южная вершина хребта, вулкан. Последний раз он извергался в июне 1992 года, с тех пор спит. Ближайшие к нам гора Спурр и Кратер Пик — действующие вулканы. То, что вы видите — пепел последнего извержения Спурра в 2009 году.

Мы фотографируемся. На небольшом пятачке снега лепим с Алисой снеговиков — девочке делаем волосы из травы и шарообразную грудь, мальчику причиндалы из камешков. Парни смеются. Находим ручей и наливаем в бутылки воды — она прозрачная и вкусная, — возьмём с собой в лодж. После чего нас ведут на плато, куда будет удобно приземлиться вертолётам. По дороге Алиса собирает букет каких-то цветов.

Сняв рюкзаки, гиды готовят пикник: расстилают большую скатерть, раскладывают салфетки, тарелки и столовые приборы. Достают бокалы, две бутылки вина — розовое и красное, контейнер с мясной нарезкой и другой — с сыром, орехами и крекерами. На фоне валунов, зелёной травы и ледника вдали получается достаточно пафосно.

Алиса разувается, снимает носки и закатывает штаны до колен. Солнце шпарит так, что близость ледника не ощущается. Я следую её примеру, зарываюсь пальцами ног в траву. Кайф! Парни смотрят нерешительно, но потом и они не выдерживают.

По поляне раскиданы наши вещи — ботинки, носки, рюкзаки, толстовки. А мы стелем вокруг «стола» на землю куртки и садимся на них. Я не хочу вино, достаю из своего рюкзака мини-бутылку виски, предлагаю парням по стопочке. Питер и толстяк-Рич отказываются. Они с Алисой разливают по бокалам охлаждённое розовое вино, в такую жару самое то. Мы с Диком и первым Ричем не торопясь приговариваем вискарь.

А потом просто лежим и смотрим на небо.

На обратном пути видим из вертолёта парочку лосей у озера. Вечером во время ужина делимся впечатлениями. Пэм сегодня поймала кинга на двадцать четыре фунта, её все поздравляют. Кроме Энди, тот завидует. Сэнди почти освоила нахлыст. Аманда поранила крючком руку, Алиса ей сочувствует. Нам особо нечем их удивить — они вчера всё это видели.

Кейси — девушка-хаускипер, которая наводит порядок в домиках, накрывает стол к завтраку и ужину, а затем убирает грязную посуду — разносит чай, желающим подливает вино. Кто-то выходит на террасу покурить. Один из Ричей смотрит фото Пэм, что-то заинтересованно спрашивает. Я показываю Скотту свою коробку с приманками, которые накупил в Bass Pro Shop и Cabelas. Он даёт мне обещанные ещё вчера кусачки, и я откусываю крючки у пары мепсов, оставляя по одному. Хочу завтра попробовать половить на них.

Алиса, отобрав у меня коробку, садится за стол и начинает методично раскладывать приманки по ячейкам — отдельно колебалки, вертушки, воблеры. Сейчас они свалены в кучу, а моей жене нравится порядок. Со спины к ней подходит Сэнди:

— Зачем ты это делаешь?

— Люблю, когда всё аккуратно. — Алиса улыбается, и лишь мне заметно её напряжение.

— Во время рыбалки всё равно всё снова перепутается. — Сэнди снисходительно усмехается, берёт в руку твистер: — А это у тебя что? Силиконовая приманка?

Глаза Алисы сужаются, в них появляется недобрый блеск. Она подхватывает ладонями свою тяжёлую грудь снизу, чуть качает её. Хмыкает:

— У меня всё натуральное!

Ржу так, что Скотт от неожиданности пугается. Сэнди хмурится недоумённо-обиженно. Оно и понятно — вряд ли они знают этот бородатый рыбацкий анекдот. Мы с Алисой переглядываемся и теперь хохочем на пару.

День 5

Может, я накручиваю себя, но мне не нравится, как Питер смотрит на Алису. С какой готовностью кидается ей на помощь. Как старается рассмешить. В этот день нас сопровождает он и, пытаясь скрыть раздражение, я курю больше обычного.

Место рыбалки — главный приток Талачулитны, ручей с тем же названием. С середины июня по двадцатое августа передвижение по нему разрешено только на немоторизованных плавательных средствах, поэтому нам предстоит сплав на каноэ. Долгое время Тал использовалась атабасками для возвращения с охоты на медведя, лося и другого зверя. Они делали обтянутые лосиной кожей лодки, а потом плыли по ней к рекам Сквентна, Йентна и Суситна, а затем обратно в Тёнек — серьёзное путешествие даже по сегодняшним меркам. Наша поездка гораздо скромнее.

Время от времени мы причаливаем, рыбачим, после чего опять пускаемся в путь. Я беру трёх кингов, из них одну самочку. Парней отпускаем, девочку забираем. У Алисы две самочки и два детёныша. Одну самку оставляем, остальных выпускаем на волю.

В полдень снова сэндвичи и кола. Удивительно. Это же верх глупости — иметь под рукой свежайшую рыбу и при этом давиться бутербродами. Высказываю своё недоумение вслух.

— Приготовление еды отнимает время, — охотно поясняет Питер. — Рыбалка у нас стоит недёшево, поэтому у всех задача — отбить свои деньги. Рич даже ест в воде. В одной руке сэндвич, в другой спин.

Он не уточняет, какой именно Рич, да мне это и неинтересно. Зато теперь ясно, почему на ужин у нас всё, что угодно — даже изыски типа стейка из пашины, фаршированного крабами, — но не свежевыловленная рыба из ближайшего водоёма. Наши американские коллеги весь свой улов филируют и, разложив по пакетам, забивают в морозильники, чтобы потом отвезти домой. Гиды не рыбачат — им тоже нужно покупать лицензию, а для лоджа это лишние расходы. Вот и получается, что мы с Алисой единственные, кто может обеспечить стол рыбой.

— Завтра сделаю нормальный обед, с ухой и жарёхой, — обещаю ей.

А пока развожу костёр, кипячу воду в котелке. Снимаю его с огня и высыпаю туда полпачки соли. Когда соль полностью расходится, кладу икряные ястыки. Мешаю палкой. От горячей воды плёнка сворачивается, превращаясь в грязные серые лохмотья, и наматывается на палку.

— А икра так не сварится? — Алиса смотрит с любопытством.

Улыбаюсь, качаю головой:

— Нет. Кстати, если магазинная икра слишком солёная, таким способом её можно промыть. — Магазинная, как правило, почти всегда пересолена.

— О, мы с бабулей один раз даже выкинули банку! Есть было невозможно, голая соль.

— Надо было просто выложить икру в миску и залить кипятком. Размешать и дать немного постоять. А потом слить через сито. — У промытой икры появляется неприятный запах, который можно ликвидировать растительным маслом. Но это уже детали.

Рассказываю и одновременно откидываю икру на большой кусок сложенной втрое марли — специально из дома захватил для этих случаев. Прокатываю, чтобы очистить от остатков ястыков и влаги. И наконец вываливаю готовую икру в миску.

— Какая же она красивая! — Алиса хлопает в ладоши.

Это правда. Икра словно калиброванная, что называется, икринка к икринке: идеально круглая, налитая, крупная — размером с нут, ярко-оранжевого цвета с маслянистым блеском. Даже на Камчатке я не видел такой великолепной икры.

Выполаскиваю в реке марлю от плёночных лохмотьев и вешаю на куст — надеюсь, она нам ещё пригодится. Затем достаю из рюкзака деревянную расписную ложку, протягиваю Алисе:

— Моя счастливая! С армии ещё. На всех рыбалках со мной. — И ставлю ей на колени миску: — Икра-пятиминутка для вас, мадам Бестужева. Угощайтесь.

Смотрит просительно:

— А можно мне бутербродик?

Ну что за буржуйские замашки!

— Можно, но потом. Попробуй сначала так. По русско-крестьянски — ложкой, без хлеба.

Алиса набирает немного икры, подносит ложку ко рту. Жду. Смотрю не отрываясь. Она жуёт. Глотает. Глаза распахиваются шире:

— Отвал башки!

Согласен. Нет икры вкуснее, чем сделанная на берегу, из только что пойманной рыбы — без буры, без консервантов, с малым количеством соли. Исключительной нежности, она практически не хранится, её необходимо съесть максимум в течение суток. Из-за этого такую икру никуда не довезти, никого ею не угостить, не оставить «на потом». Здесь и сейчас у нас есть уникальный шанс налопаться вкуснейшей икры до тошноты. Питер на свою долю не претендует, его уже почти тошнит от одного лишь созерцания, как Алиса зачерпывает её, набирает полный рот, а потом медленно жуёт. И глотает, закатывая от удовольствия глаза.

Вечером весело: все пьют на террасе пиво, Марк опять рассказывает истории, Аманда хвастается уловом — она поймала трёх сигов на блесну, а это редкость. Алиса пикируется шутками с Питером, уговаривая его отведать «рыбьих яиц». Наверное, я плохо контролирую лицо, потому что Сэнди подходит и шепчет на ухо, кивая на них:

— Молодое тянется к молодому. Рано или поздно это всё равно случится.

Пусть бы прикусила она себе свой змеиный язык, что ли.

День 6

Этим утром Алиса не валяется в постели до последнего, а встаёт вместе со мной. Шлёпает в туалет, приоткрыв один глаз. Любуюсь ею, очаровательно заспанной и лохматой.

— Сделать тебе кофе?

— Угу.

Через пять минут, завернувшись в плед, она присоединяется ко мне на скамейке под окном. Протягиваю ей кружку.

— Спасибо. — Кладёт голову мне на плечо. Зевает. — Так хорошо здесь. Почти так же хорошо, как у твоей бабушки в деревне. Обратил внимание на коврик над кроватью? С оленями, как у неё был…

Улыбаюсь, поражённый. Я был уверен, что та поездка в глухомань под Костромой моей балованной девочке не понравилась. А тут вон оно как, оказывается. Вот тебе и цаца! Целую её в макушку за это.

На реку нас сопровождает Скотт. Сегодня мы во всеоружии — котелок, тренога, сковорода. Лук, картоха, перец, лаврушка. Растительное масло, мука. И водка. Куда на рыбалке без неё?

До обеда берём на двоих четыре радужные форели, двух хариусов, взрослого кинга и детёныша. Малолетку-кинга и трёх форелей отпускаем, филе большого кинга упаковываем с собой, из остального я готовлю обед.

Скотт раскладывает туристический столик и кресла, занимается костром, чистит картошку. Алиса накрывает на стол. У меня в планах научить её есть рыбьи головы, поэтому улов шкерю сам — американец по привычке может что-нибудь выбросить на прокорм орлам. Когда уха готова, я снимаю с треноги котелок и выливаю туда пятьдесят граммов водки.

— Ещё одна русская традиция? — Скотт внимательно, без насмешки и иронии, наблюдает за тем, что я делаю.

Сейчас это и правда уже традиция, но её ноги растут из жизненной необходимости: наша южная рыба горчит, а водка нейтрализует горечь. Для ухи из северной рыбы такая добавка неактуальна, но ритуал стал популярен во всех рыбацких регионах России, и прижился. Объясняю всё это Скотту, смеюсь:

— Это ещё что! Есть второй способ убрать горечь — сунуть горящую головню в уху, затушить её там. — Они с Алисой таращат на меня глаза — не верят. Хмыкаю: — Выглядит зрелищно, мы так приезжающих в гости иностранцев впечатляли…

— Да, вы, русские, умеете удивлять.

Оказывается, Скотт был женат на русской. Несколько лет назад она умерла.

— У нас около дома засохло дерево, — рассказывает он и улыбается, глядя на реку. — В него попала молния, оно треснуло. Я попросил жену позвонить в городскую службу, чтобы нам прислали рабочих как можно скорее. Если бы оно упало, то прямо на крышу дома. Вечером прихожу с работы, дерево спилено. Удивляюсь, как оперативно сработано, обычно заявку исполняют в течение недели. А жена говорит: «Так я его сама спилила. Зачем людей беспокоить такой ерундой, да ещё и деньги платить?»

Смеёмся.

Обедаем, как баре — удобно устроившись в креслах. Пока уха настаивается, выпиваем со Скоттом по стопарику за отличную рыбалку.

— Готова к гастрономическому оргазму? — Я кладу Алисе в миску половину башки кинга, заливаю ухой. Лососевые головы — самые вкусные, но откуда ей об этом знать?

— Ты хочешь, чтобы я это ела? — Недоверчиво кривится. Киваю. — Я думала, ты бросил головы для навара. Что тут можно есть? Одни кости же.

— Я покажу. — Беру из своей миски вторую половинку. Убираю пальцем кожу с жаберной крышки, поддеваю продолговатый кусочек белоснежного мяса. Оно чуть волокнистое, упругое. — Сначала щёчку.

Алиса повторяет. Пробует. Одобрительно улыбается:

— Вкусно. Даже не знала, что у рыб есть щёки…

— У лососевых есть. Теперь грудной плавник. — Обсасываю, Алиса не отстаёт. Пальцы у неё уже липкие, она их облизывает. — Теперь глаз. — Его тоже выковыриваю пальцем, показываю ей. Закидываю в рот. Жмурясь от удовольствия, хрущу оболочкой глазного яблока. Алиса кривится почти с испугом:

— Можно, я не буду это есть?

Стращаю:

— Пожалеешь потом…

А сам снимаю губами и зубами с рыбьей головы остальную шкурку — она чуть желеобразная, клейкая. На рыле и ближе к хребту с хорошей жировой прослойкой. Поэтому я заедаю её розовым мясом с основания. Запиваю ухой. После чего обсасываю кость нижней челюсти, а затем грызу её, наблюдая за реакцией Алисы.

Скотт смотрит с интересом. Она же протягивает мне на пальце рыбий глаз из своей половинки:

— На…

— Уверена?

Кивает, брезгливо морщась. Снимаю глаз с её пальца губами. Хрущу. Выплёвываю белый шарик зрачка. Алиса отводит взгляд, сглатывает.

Мы со Скоттом выпиваем по второй стопке. Прикончив хвост, он берёт голову форели и повторяет за нами. Ему нравится, даже глаза. Он и от икры в предыдущие дни не воротился. Наш человек!

— А теперь самое вкусное, — торжественно объявляю им.

Они скептически переглядываются — от рыбьих голов остался один голый остов, мяса там уже нет. Я выдерживаю театральную паузу и откусываю нос. Это сплошные хрящи — нежные и жутко вкусные. Хрумкаю.

В этот раз Алиса не упрямится, тоже хрумкает. И Скотт. Теперь вместо рыбьих голов у нас на тарелках маленькие кучки костей. Выпиваем по третьей стопке. А потом, развалившись в мягких креслах, лениво жуём жареных хариусов и форель, похрустывая хорошо зажаренными плавниками.

— Вот такой обед мне нравится, — потягиваясь, говорю в никуда.

— И мне, — откликается эхо.

— И мне, — вторит другое.

Смеёмся.

День 7

Сегодня мы с Алисой снова без рыбалки — летим в национальный парк в заливе Кука поглядеть на медведей в дикой природе. С мая до середины июля они собираются в устьях стекающих с гор рек, впадающих в заливе в море, чтобы полакомиться осокой, и выходят на приливные равнины, где ищут моллюски.

До места нас доставляет на четырёхместном самолётике Ник, кряжистый дедок-балагур. Его Марк привлекает для организации этой экскурсии, когда среди гостей его лоджа находятся желающие. Сам полёт — отдельное удовольствие, возможность охватить взглядом просторы Аляски. Пожалуй, нигде я не видел такого разнообразия ландшафтов, когда густые леса с вековыми деревьями сменяют плато с поросшими лишайником камнями, луга высокой травы, горы с заснеженными вершинами, болота, реки и озёра, солончаки и песчаные отмели. И всё это в течение часа.

Приземляемся на берег. На море сильный отлив, вдали видно полоску воды. Выходим с Алисой из самолёта и замираем, ошеломлённые. Медведи — их десятки! — копают песок на прибрежной линии, вытаскивая ракушки загнутыми когтями. Некоторые животные настолько близко, что мы видим их блестящие глаза, разгрызающие раковины зубы и длинные языки, достающие лакомство.

В компании гида-пилота бредём вдоль побережья, стараясь не вступить в медвежье дерьмо — оно тут повсюду, — фотографируем медведей, свои ступни рядом с отпечатками их лап, горы вдали. Уверен, когда наша маленькая дочка увидит, будет прыгать от восторга и проситься поехать сюда снова, чтобы она могла «погладить мишку».

Ник даёт нам бинокль и рассказывает о том, как возникли такие парки, сколько людей в год их посещает, разъясняет правила безопасности. Главный запрет — это еда. Её категорически нельзя приносить с собой — и для себя, и для медведей. Зверь не должен ассоциировать пищу с человеком.

В парке несколько мест для наблюдения. В миле к востоку от самого крайнего расположена станция рейнджеров для охраны и помощи туристам. Разговаривая и фотографируя, мы постепенно приближаемся к тропе, ведущей к осоковому лугу — главному месту наблюдения. Начало тропы отмечено огромным пнём с вырезанным изображением медведя. И объявлением о том, что луг закрыт из-за большого скопления медведей. «В целях вашей собственной безопасности, пожалуйста, не выходите на луг», — призывают нас. Вот так.

Разворачиваемся и топаем по кромке луга, время от времени останавливаясь и обследуя окрестности в бинокль. Навстречу идут китайские туристы, их много, они шумные, говорливые, все с фотоаппаратами. Рассказываем им о том, что на осоковый луг выходить нельзя. Расстроенные, они тоже поворачивают обратно.

Вдали, на краю луга, у самого леса, видим избушки.

— А это что? Кто там живёт? Лесники? — спрашивает Алиса.

— Это отель. — Ник смеётся, видя наше недоумение — вокруг домиков бродят медведи. Отсюда они кажутся тёмными точками, но мы-то знаем, что это.

— Хотела бы пожить в таком домике пару дней? — спрашиваю Алису. Она мотает головой, подносит бинокль к глазам:

— Я лучше отсюда посмотрю.

Встречаем пару с профессиональной техникой — объектив на их фотоаппарате не меньше полуметра. Засмотревшись, я всё же вступаю в медвежье дерьмо.

— Это к деньгам, — хохочет Алиса.

Телефонный звонок прерывает познавательную беседу — Ник как раз рассказывает, что на Аляске людей, имеющих права пилота, гораздо больше тех, у кого есть водительское удостоверение. Он отходит, что-то озабоченно спрашивает в трубку, хмурится.

— Мы не сможем пообедать здесь, — сообщает нам, засунув телефон в нагрудный карман. — Я планировал отлететь недалеко, и там у нас с вами пикник по плану. Но диспетчер предупредил, что сюда движется гроза. И сильный ветер. Нужно срочно убираться, иначе потом мы не взлетим.

Поднимаемся в воздух, делаем круг над заливом.

— Мы обратно в лодж? — спрашивает Алиса.

— Можем в лодж. А можем… если хотите… полететь к одной моей знакомой. И там перекусить. Она нас приютит. Посмотрите, как живут настоящие аляскинцы. Если хотите.

Мы переглядываемся, Алиса кивает.

— Очень хотим!

Джессика встречает нас на пороге — по взлётно-посадочной полосе мы подкатываем почти к самому дому. Ей за шестьдесят, крепкая, улыбчивая. Забираем из салона свои рюкзаки и располагаемся в беседке — здесь погода хорошая, тепло и солнечно.

— А где можно помыть руки? — спрашивает Алиса.

— Проходите в дом. Там туалет.

Идём вместе. Дом небольшой, полутораэтажный. На крыльце стоит стеклянная вертикальная витрина, как в магазинах, — с колой, пепси, спрайтом. Первый этаж — одна большая гостиная. Там кожаный диван, круглый стол с двумя мониторами, этажерки с книгами и журналами, дровяная печь. На стене над диваном медвежья шкура, на полке медвежий череп. В углу на стойке пять карабинов с оптикой, а сбоку на подставке несколько револьверов. Вот тебе и бабушка-божий одуванчик!

Обед у нас незамысловатый, по-американски — сэндвичи и кола.

— Если хотите спрайт или пепси, угощайтесь, — кивает Джессика на витрину с напитками.

— Вы тут одна? — Я заинтригован.

— Сейчас да. Муж в Анкоридже работает. В конце недели прилетит. Должен привезти новый генератор, этот барахлит что-то…

Только сейчас до меня доходит, что вот это всё вокруг привезено сюда по воздуху — на вертолётах и самолётах — телевизор, ковровые дорожки, мебель и посуда, туалетная бумага, продукты и маленький экскаватор.

— Вам тут одной не страшно? — Алиса хрустит листиком салата, в глазах любопытство.

— У меня есть оружие. — Джессика пожимает плечами.

— Да, мы видели. А медведи к вам заходят?

— Постоянно!

— И… вы в них стреляете?

— Конечно!

— И… сколько вы убили?

— Тринадцать.

Наверное, лица у нас вытягиваются от изумления, потому что Джессика и Ник хохочут.

После перекуса Джессика водит нас по территории, показывает своё хозяйство. Газоны подстрижены, тропинки посыпаны мелким щебнем. В трёх крохотных домиках лишь спальни и туалеты, на крышах солнечные батареи. Вокруг качели, турник, детская песочница, теннисный стол, какие-то приспособления для игр, барбекю. Заходим в гараж — такой идеальный порядок я видел только в операционной. На крыше гаража стоят два снегохода. Самостоятельно объяснения не находим, потому интересуемся:

— А это почему так?

— Медведи повадились сиденья грызть. Даже не знаю, что их привлекло, сиденья дерматиновые. Но грызут в клочья просто! Вот лебёдкой и подняли на крышу. — Снова смеётся.

— Вы принимаете у себя туристов? Это всё для них? — киваю на домики, на игровую площадку.

— Нет, что вы! Это всё только для нашей семьи. Когда прилетают дети и внуки, тут не протолкнуться!

Переглядываемся с Алисой. Шепчу: «Здорово, правда»? Она улыбается, неопределённо склоняет голову набок.

А потом мы спускаемся к реке. Скорее, это ручей — он не больше трёх метров в ширину, по берегам высокая трава, — но есть даже мост. Выходим на середину, облокачиваемся на перила и видим красные спины стоящих на дне кингов и радужных форелей. Святые дымы! У меня аж дыхание спирает от осознания — рай существует. Он здесь, среди диких лесов Аляски, в доме, где есть все блага цивилизации от револьвера до интернета, рядом полная рыбы река, а из соседей только медведи.

— Здесь хорошо провести старость, — говорит мне Алиса по-русски.

— Здесь хорошо провести жизнь, — отвечаю я ей. Она задумывается. И согласно кивает.

Гостеприимная хозяйка напоследок угощает нас кофе. Нам пора возвращаться, погода и тут начинает портиться. Когда самолёт приземляется в лодже, дождь у нас хлещет вовсю, косой и холодный. До избушки недалеко, но мы успеваем вымокнуть, и на крыльцо поднимаемся, стуча зубами. Открываем дверь и на миг застываем — Кейси растопила печку, дрова трещат, в домике тепло и уютно. Снимаю с Алисы куртку, потом с себя, вешаю на гвозди. Подбрасываю ещё пару поленьев. Алиса протягивает озябшие руки к огню. Я беру плед, укутываю её, прижимаюсь сзади. Она поворачивает ко мне лицо, тянется губами. Целую.

День 8

Завтра сразу после завтрака мы улетаем в Анкоридж, поэтому сегодняшний вылет на Тал у нас последний. Или, как говорят суеверные рыбаки, крайний. Дик грузит в вертолёт котелок с треногой, складной столик и три туристических кресла, наши рюкзаки. Надеюсь, его нам тоже удастся накормить нормальным рыбацким обедом.

Надежды оправдываются. До полудня я беру хорошего кинга, три радужные форели и хариуса, у Алисы самочка кинга и небольшой сижок. Мамку и форель отпускаем. Я снова кашеварю.

После обеда сидим с Диком в креслах, курим и не спеша потягиваем виски. Алиса ходит вдоль берега, забрасывает спиннинг.

— Теперь понятно, почему гиды кидаются в драку, чтобы сопровождать русских гостей, — улыбаясь, говорит Дик.

— Хотят пообедать по нормальному? — Ржу.

— Не только. — Он тоже смеётся. — Для вас рыбалка — это удовольствие. Вы рыбачите, готовите обед… причём очень вкусный… и даёте себе время отдохнуть. Насладиться природой.

— Да, Питер говорил, что Рич ни на минуту не отвлекается, даже ест со спином в руках.

— И мочится тоже.

— Штаны-то хоть снимает? Или ему и на это времени жалко?

Гогочем в голос. Виски хороший, полбутылки уже нет.

— Не все рыбаки приезжают подготовленными. — Дик снова серьёзен. — А задача гида — показать, научить. И всегда быть рядом, чтобы помочь. Если зацеп или блесну закинули на сосну на противоположном берегу — отцепляет гид. Если «борода» намоталась — распутывает гид. В прошлом году одна дама утопила спин, нечаянно сбросила локтем с каноэ. Так Скотт нырял.

— И кто в нашей компании самый проблемный? Кто-то из дам?

— Нее, — Дик мотает головой. — Рич. Тот, который постарше. Он решил освоить нахлыст. У Скотта есть теория, что после пятидесяти лет нахлысту научиться невозможно. Уже не та координация движений, не та реакция. Сэнди тоже первый год нахлыстом рыбачит, и у неё всё нормально. А Рич пока теорию Скотта подтверждает. С ним просто беда. То муху на дерево забросит, то «бороду» намотает. И так весь день. Присесть ни на минутку нельзя. Так что с ними работа, а с вами отдых.

Дик пьёт, говорит, а о своих обязанностях не забывает — наблюдает за Алисой безотрывно. Потому реагирует первый — срывается с места так стремительно, что кресло падает. Подкидываюсь на инстинкте, смотрю — Алиса в воде на коленях. Несусь оленем.

— Фрикцион надо чуть ослабить. — Дик мгновенно оценивает ситуацию. Подхватывает из воды спиннинг правой рукой, левой тянет Алису под локоть, помогая встать. Чуть крутанув тормоз, возвращает ей спиннинг. Она вцепляется в него обеими руками, с рукавов стекает вода.

— Ударилась? — Спрашиваю, а сам не свожу взгляда с поверхности воды. Там буруны, вода словно кипит.

— Нет. — Голос напряжённый. Её качает вперёд, и я хватаю за пояс вейдерсов. Шипит: — Не мешай.

— Да я не лезу. Просто страхую, чтобы тебя снова не кинуло в воду. — Не обижаюсь, всё прекрасно понимаю. Встаю сзади, одной рукой придерживаю её за талию, другой берусь за самый край рукояти. И вовремя — спин рвёт из рук, мы вдвоём с трудом его удерживаем. — Да что там за мастодонт?!

Фрикцион визжит, кинг несётся от нас, поднимая волну.

— Идите за ним, — командует Дик. — Спин не поднимайте высоко, а то переломится.

Мы идём. Идём и идём. Иногда бежим. Кинг неутомим — носится туда-сюда, но мы его не видим. Наконец он поднимается к поверхности, и всё становится ясно — Алиса забагрила его за спину.

— Ты не возьмёшь его сама… — Качаю головой. Это нереально, тащить такого кабана, да ещё и сопротивляющегося изо всех сил, поперёк движения лески.

— Ты мне поможешь. Держи меня. И не отпускай. Потому что спиннинг я не отдам.

Смеюсь и аплодирую. Мысленно, потому что руки у меня заняты. Я страхую спиннинг и держу Алису. Шепчу ей на ухо: «Посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая. Дед тянет-потянет — вытянуть не может». Алиса тоже смеётся, её спина чуть расслабляется.

Дик, с подсаком наготове, на берегу повторяет путь кинга, мечущегося в воде. Командует нам, что делать. После десяти минут беготни и вытягивания «репки» Алиса сдаётся:

— Я больше не могу. Уже рук не чувствую.

Легко верю, у меня самого мышцы горят огнём.

— Он тоже устал, — утешает нас Дик.

Мы это видим. Сопротивление кинга всё слабее, движения медленнее. Выводим его на мель, и Дик подставляет под морду подсак, восклицает одобрительно:

— Вот это да! Фунтов тридцать, не меньше!

Крючок сидит надёжно в спинном плавнике, у кинга не было шансов сойти. На краю сознания мелькает мысль, что нужно бы купить такой спиннинг. Только благодаря ему и качественной плетне нам удалось взять шикарный трофей.

Дик осторожно вытаскивает крючок, даже крови нет. Предлагает:

— Давайте, я вас сфотографирую.

Алиса смотрит на меня вопросительно:

— Это ведь и твой улов тоже, без тебя я бы не справилась. И я сама его не удержу.

Заходим воду, я поднимаю наш трофей. Тяжёлый, чертяка. Да тут все тридцать пять фунтов! Алиса пристраивается сбоку, обнимает нас, и Дик делает несколько снимков.

— А теперь аккуратно опускай его.

Я опускаю.

— Думаешь, выживет?

— А куда он денется! Он не ранен, просто устал. Отдохнёт и будет как новый.

Кинг стоит в воде, не уплывает. Дик берёт его за основание хвоста и, поддерживая под брюхо, начинает потихоньку раскачивать вперёд-назад, чтобы вода омывала жабры. Проходит пятнадцать секунд, двадцать. Кинг делает слабое движение, пытаясь освободиться от хватки. Дик разжимает пальцы. Кинг дёргает хвостом и уходит.

На отвальный ужин все приходят заранее — и рыбакам, и гидам хочется пообщаться, обменяться контактами, сказать друг другу на прощание что-нибудь хорошее. За стол садимся уже изрядно навеселе — Джереми наделал закусок из креветок и гребешков, Кейси не успевала доливать в графин белое вино и бегать в сарай за пивом. За ужином большинство переходит на красное вино. Говорят, к стейкам самое то. Мы с Диком и альфачом-Ричем пьём виски. Парни служили в армии, и у нас находится, о чём поговорить помимо рыбалки.

После ужина никто не спешит расходиться, все разбиваются на компании по интересам. Алиса сидит на диване с Амандой, листает альбомы. Подхожу, сажусь рядом.

— Смотри, — показывает мне фотографии Марка с семьёй, зачитывает: — «Мы являемся семейным бизнесом уже более сорока лет, и это семейное чувство распространяется и на наших гостей. Более половины наших клиентов возвращаются, многие из них приезжают несколько раз в течение десятилетий и приводят с собой новое поколение рыбаков». — Поднимает на меня глаза: — Мы же приедем сюда ещё?

— Обязательно! А когда дети подрастут, то и с ними приедем.

Рич тянет меня за стол: «Пошли выпьем».

Снова втроём садимся за дальний край, чтобы никому не мешать, разливаем по стопкам. Дик продолжает прерванный ужином рассказ, как шесть лет служил медиком в армии в Ираке и Афганистане.

Нас перебивают — Сэнди и Аманда хотят с нами сфотографироваться. Пэм делает миллион снимков. Под конец Сэнди прогоняет остальных, командует мне: «Теперь только ты!», после чего они с дочерью встают по бокам, одна целует в одну щёку, вторая в другую. Пэм снимает.

— Ну вот, — смеюсь, — теперь мне не выиграть президентские выборы. Потому что в далёкой Америке есть компрометирующие снимки. — Ржём.

Сзади обнимают за плечи, шепчут в ухо: «Я пойду в домик. Очень устала. И голова болит». Оборачиваюсь, у Алисы и вправду больной вид.

— Я с тобой пойду.

— Зачем? Я полежу немного, выпью таблетку от головы. Если пройдёт, я вернусь.

— Я провожу.

— Ты думаешь, я заблужусь? — Улыбается. Но как-то невесело.

Киваю неуверенно. Потому что не уверен. Кто-то тянет за рукав.

— А вот ещё был случай… — Рич красный, потный, рубашка расстёгнута, на груди видна татуировка. Язык у него уже заплетается.

Взгляд отвожу всего на миг. Алисы нет. Делаю шаг к выходу — она стоит с Питером у открытой двери, они шепчутся. Дверь за ней захлопывается. Питер подходит к раковине, наливает себе воды, пьёт. А потом с беззаботным видом тоже выходит на улицу. Чувство такое, словно меня с размаху пнули в живот.

Хочу бежать за Алисой. Не хочу знать, если она не одна. Теряю ощущение времени. Всё же делаю шаг к двери. Кто-то снова тянет за рукав. Ну что сегодня за день?

— Отпусти её. — Шёпот Сэнди жаркий. Как и объятия. — Знаешь же про принцип ПО? Поймал ценный трофей, потешил своё самолюбие… Отпусти! — Шелестит смехом.

Она права. Я намного старше Алисы, а «молодое тянется к молодому…», «когда-нибудь это бы случилось…», «поймал ценный трофей?.. Отпусти!»… «Мы же приедем сюда ещё?»

Отдираю от себя цепкие пальцы Сэнди, отодвигаю её:

— Не отпущу. Я браконьер. — И иду в нашу с Алисой избушку. К Алисе.

По дороге хмель выветривается вместе с уверенностью. А что, если она не одна? А что, если её там нет? Что делать и, самое главное, как жить дальше?

В окне нет света, и я, как последнее ссыкло, несколько секунд стою на пороге, боясь толкнуть дверь. Толкаю. Зажигаю свет. Алиса лежит на кровати, свернулась калачиком. Оборачивается — зарёванная, глаза опухшие. Кидаюсь вперёд:

— Что случилось, любовь моя?

— Я хлеб? — Всхлипывает.

— Чего? — Чувствую, что туплю, но не могу сообразить где.

— Сэнди так сказала. Я слышала. Она сказала, что жена — это хлеб, а мужчинам иногда хочется булочку. Ты смеялся. Ты ей не возразил. Значит, ты тоже так думаешь?

— Да. — Киваю, изо всех сил удерживая себя, чтобы не схватить Алису в объятия. У неё начинают дрожать губы, я улыбаюсь. Нежность захлёстывает, накрывает с головой. — Так думают многие мужчины. Но я вытянул джек-пот — женился на пироженке. И какой мне смысл давиться булками?

Алиса улыбается. Вот теперь хватаю. Обнимаю. Шепчу: «Мы приедем сюда ещё раз. С нашими детьми. Привезём Марку новое поколение рыбаков».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге