72-й

Глава 1

Было это уже давно, когда в жизни имелось место высоким порывам и романтике, когда путь до мечты не измерялся деньгами. При определенном старании можно было выбрать любой путь, и попытка зависела только от тебя.

Я мечтала о небе. Лежа на косогоре летом, смотрела в белые облака с разрывами синего летнего неба и слушала тарахтение самолетного движка АН-2. Меня туда всегда тянуло.

В детстве я залезала на любую высоту, куда могла. В этом было что-то от абсолютной свободы. Летая во сне я ни разу не упала и жаль было просыпаться с воспоминанием, как паря над кронами леса, я выбирала полянку с надеждой найти там землянику.

В десять лет в парке аттракционов старший брат спустил меня с вышки на парашюте, пока мама стояла в очереди за мороженым. Его только призвали в армию, мы поехали всей семьей его навестить в учебке. Он учил меня лазать по деревьям и играть в войнушку с мальчишками, стрелять из рогатки, ничего не бояться и постоять за себя.

Под его ответственность меня прицепили к парашюту на тросе, работник парка полагал, что я не прыгну. Я была рослая, и мы на контроле соврали, что мне двенадцать. Брат только посоветовал зажать юбку между ног, чтобы не сверкать трусами в горошек с высоты. И под аплодисменты публики внизу, я, мелкая пигалиц, стала парашютистом.

В восторге я потом прыгала на одной ножке вокруг мамы, которая посасывала валидол и ругала брата. А нам все было ни по чем – мы герои. Так, я влюбилась в этот белый-белый купол.

На первом курсе института к нам в аудиторию пришли люди из парашютного звена и пригласили по студенческой льготе учиться прыгать. Это для меня! Я подошла и записалась… одна с курса.

За полтора месяца курса в ДОСААФ мы наслушались историй. И сами обзавелись личными байками.

Одну я вам сейчас расскажу.

Днем мы занимались физподготовкой и теорией, а вечером собирали парашюты. Да, тогда ты сам себе собирал купол, причем по правилам и на время.

Я попала в подгруппу к инструктору со стажем в полторы тысячи прыжков. Его звали исключительно Сан Саныч, хотя он был едва ли старше меня и ростом мне по плечо. Но строг! Я так наловчилась, паковать парашюты, что ко мне в пару хотели встать все, потому что это нужно делать вдвоем, и еще есть рекорд группы и рекорд клуба.

Приближался первый прыжковый день. Чем ближе он становился, тем больше загадочных историй мы слышали, тем больше суеверий оседало в наших умах после рассказов «стариков». И аэродром-то у нас рядом с кладбищем, и кто там приземлится – тому беда и неотвратимые неудачи наступят, и что нельзя так-то обходить самолет, я уже не вспомню как, а еще поблизости высоковольтка и торфяник. Нас стращали как могли. Нам придумывали клички. Особенно место в воспитание «птенчиков» отводилось мистическим историям. В среде «прыгунов» свой фольклор есть в каждом парашютном звене, на каждом аэродроме. Риск для жизни порождает невинные, а порой не очень суеверия.

Одна легенда была достопримечательностью нашего клуба. Легенда о семьдесят втором парашюте.

Сан Саныч рассказал нам ее перед тем, как запустить нас на упаковку парашютов в день накануне перед первым прыжковым днем.

Легенда неизвестно когда родилась и гласила, что когда-то в клубе было много-много людей и много куполов. Парашютисты, чтобы вы знали, гибнут редко. Надо быть совсем того, романтиком, чтобы промахнутся мимо земли. Однако, в клубе был замечен несчастливый парашют. Не то чтобы от него гибли, но он периодически не хотел раскрываться и приходилось распускать запаску.

Нас завели в специальную комнату, где в парашютных баулах после сушки хранились неупакованные купола. Нужно было выбрать каждому по два, прыгали два раза в один день, если ветер позволит. Сан Саныч так нас застращал, что мы проверяли номера на сумках, дабы не вытащить несчастливый номер.

Парашют собирают в большом зале, в парах. Итак, мне и напарнику предстояло собрать четыре.

Мы уже затягивали замок на третьем и проверяли автомат, когда Сан Саныч подошел и заявил, что мой напарник завтра не прыгает, у него в медицинской справке нет отметки психиатра. Мой товарищ решил метнуться в психдиспансер, но для этого последний парашют надо было собрать с рекордной скоростью. Рекорд клуба и государственный рекорд мы не побили. Но мы всех обогнали, а я – самый шустрый собиральщик.

– Рискуем? – Рискуем.

Четвертый мы собрали быстро, как смогли, но естественно небрежно, напоследок затолкав его в сумку практически ногами. Инструктор проверяет упаковку, но никто и никогда не поймет, что там внутри. Стареньки Д-5 и не такое видал. Мы надеялись на авось, потому что на аэродроме никто не будет выискивать именно твои номера, тебе выдадут парашют из общей кучи собранных такими же как ты новичками.

Мы прыгали на запасной посадочной полосе на пригородном запасном аэродроме. В автобусе мы даже песен не орали, по мере приближения часа-икс, народ тихо начал понимать, каждый что-то свое. Да еще опытные спортсмены нас переспрашивали: хорошо ли мы подумали.

Мартовский снег уже покрылся коркой наста, прибитой солнцем. День выдался солнечный, тот искрился, как бывает только весной. Неморозно и безветренно. Мы стайкой прибились к ангару, нас по парам, как в детском саду отвели к местному фельдшеру, чтобы измерить давление. Мы проходили медосмотр и последний инструктаж под перешучивания «стариков» в общей очереди. Градус напряжение тихо нарастал.

Сначала наш АН-2 застрял на торосе при выезде из ангара и мы его перли толкачом до взлетки, пока перли поднялся легкий ветер и синоптик сообщил, что будет легкий снежок. Мы засуетились.

Пилоты самолета отпускали шуточки, ожидая разрешения на взлет.

Нас особо предупредили по поводу обуви и головных уборов. Лучшей для новичков считались валенки, кирзовые или резиновые сапоги, чтобы не повредить голеностоп при приземлении в снег. Ботинки – это летом, а у бывалых есть для прыжков специальная обувь. Мы же оделись кто во что горазд. У меня были походные, прошедшие огонь и воду турпоходов, полихлорвиниловые красные сапоги, такие плотные, что ногу в них точно не сломаешь. Обувь требовалось привязать к ногам веревочками, чтобы не соскочила при прыжке или посадке. Я думаю, современные парашютисты посмеялись бы над простым советским начинающим спортсменом, но мы чтили традиции. Зато у меня был собственный десантный комбинезон «дубок», что кстати очень удобно для прыжков с парашютом. Меня прямо зауважали, когда я его натянула при всех поверх основной одежды.

На голову нужно было надеть шапку с завязками, шлем или ушанку. У меня не было ничего такого. Меня выручил один из стариков, одолжив мне кроличью ушанку. После чего, я стала похожа на партизана. Он же строго сунул мне в руки собственную запаску. Запасных парашютов один на несколько человек, они аварийные и много их не требуется.

Нас построили в шеренгу, еще раз повторили, что делать, проверили экипировку.

Подъехал снегоход с тележкой и оттуда нам выгружали парашюты, выставляя перед каждым большую сумку.

Передо мной плюхается баул с номером… С номером?.. Я глазам своим не верю – семьдесят второй!

Пульс начинает бешено колотиться в висках, я достаю парашют и тут же запутываюсь в лентах, потому что у меня оторопь. Сан Саныч подскочил, цыкнул и уверенно затянул ремни, проверил замки, автоматы на парашюте и запаске, напомнил про шнурок, который нужно вовремя вынуть, чтобы запаска не раскрылась. Я с каменным лицом выслушала последний инструктаж.

Одолживший запасной парашют старик, проходя мимо, похлопал меня по плечу грозно заметил:

– Гляди у меня, семьдесят второй. Раскроешь запаску – убью!

И мы пошли к нашему зудевшему двигателем Ан-2 на посадку. Я прыгала второй, после пилота этого же аэродрома, который сдавал обычный норматив. Мы сидели рядом, и я видела, как опытный мужчина волнуется. Когда загорелась лампочка и дали команду приготовиться, я решила закрыть глаза и все-таки прыгнуть. Будь что будет.

Первый напор ветра за бортом, звук удаляющегося двигателя, а потом… Я успела досчитать, как учили, и даже на один больше и дернула кольцо отважным и уверенным рывком.

Ничего не произошло. Ничего. Ни рывка парашюта от напора воздуха, как предупреждали, никаких попутных ощущений.

Я открываю глаза, не чувствуя ветра, который должен ударять по лицу, а перед глазами – тьма! Реальная тьма. Я еще чувствую руки и ноги, я даже болтаю ногами, но ничего не вижу. И только пальцы на шнурке запаски и я тут же его вытаскиваю, не глядя, потому что движения уже выучены до автоматизма на тренировках.

Шарю руками в перчатках по лицу. Козырек! Это козырек моей ушанки отогнуло ветром, и он прилип к моей физиономии! Я его поднимаю и вижу!

Я вижу ярчайший день, голубое небо между строп! Треклятое кладбище прямо по курсу и излучину реки вдалеке. Верчу башкой, как учили, высматривая таких же новичков, чтобы случайно не схлестнуться парашютами. Я одна, вишу в морозном воздухе, в оглушительной тишине. Только потом вспоминаю, что нужно проверить купол. Он сияет надо мной шелковой тучкой, натянутый, как надо.

И что вы думаете, я пою?

– Я тучка-тучка-тучка, я вовсе не медведь.

А мене орут с земли в мегафон:

– Развернись на стропах!

Ну да, аэродром у меня за спиной, а мне еще садиться, но пока я лечу с песней.

Я скрещиваю руки, перехватываю стропы и разворачиваюсь, как раз в тот момент, когда мне до земли осталось чуть-чуть. Шлепаюсь, я не в снег, а на почищенную гладенькую взлетку, гашу купол и ликую.

– Вали оттуда, дура! – орут мне в мегафон. – Самолет садится!

И я взлетаю на ноги, как ошпаренная, и вместе с парашютом, волочащимся сзади, мчу прочь со взлетки.

Наш "кукурузник" мирно приземляется, а ко мне подъезжает снегоход.

Вообще-то, нас предупредили: кто упадет далеко, того подберут на «Буране», а остальные – парашют в охапку и пехом к ангару. Мне вроде бы честь оказали.

Так я подъезжаю с комфортом к группе стариков, а те лыбятся все как один, едва держатся, все загадочные. Я жду выговора за инцидент на взлётно-посадочной, но начальник парашютного звена сгребает меня в охапку, обнимает, целует в щеки и орет:

– Качай семьдесят второго, ребята!

Оказалось, что каждый год они устраивают этот розыгрыш, стращая новеньких семьдесят вторым парашютом, и потом подсовывают в общую кучу парашют, который специально и очень тщательно собирает инструктор, одному из таких как я.

Пару раз я подлетела в воздух, мне вручили шоколадку. В тот день мы больше не прыгали, потому что поднялся ветер и пошел легкий снежок.

Сан Саныч в автобусе по дороге домой рассказал, как переживал и хотел мне предложить поменять семьдесят второй на другой номер. Мой ступор и каменное лицо он расценил, как отвагу и неверие в предрассудки.